Любовь понарошку и всерьёз

Сопромат и любовь

– Любовь, любовь… Что вы сами-то знаете о любви? Девчонки, вы даже не представляете, Димка мне целый вечер вчера про баскетбол и зачёт по сопромату втирал, заливался как соловей. Первое я терпеть не могу, а второе, ну убейте  – не понимаю. А я слушаю, развесив уши и счастлива, сама не знаю почему. Любовь это или нет?

– Это шизофрения, не иначе.

– Я с вами серьёзно, а вы… У меня же нет галлюцинаций. Я что, похожа на ненормальную? Глупости говорите. Просто Димочка самый лучший. Какая мне разница, о чём он  рассказывает? Главное мне, а не кому-то другому. Катя, хоть ты им скажи, я права?

– Откуда мне знать, Лариса? Я сама порой веду себя как ненормальная. Спрятала вон Лёнькину грязную майку, нюхаю её по ночам как ночную фиалку, носки его с удовольствием стираю… Аппетит теряю, когда Лёнечка ест, в обморок падаю от его прикосновений, ночами с его фантомом  разговариваю и вообще… Самой иногда за себя стыдно бывает. Что бы ни увидела на улице, представляю его. Кстати, на первом нашем свидании мы всю ночь молчком просидели. Я такие глюки ловила – не передать. Каждые пять минут в нирвану проваливалась, улетала куда-то далеко-далеко. А какая счастливая была. Может и шизофрения, но она мне нравится. Не слушай никого, девчонки просто завидуют.

– Вот именно. Я тоже так думаю. Даже если я ненормальная, пусть, если мы с Димкой вместе с ума сходим. Он ведь такой же ненормальный, как я. Так и будем жить в любви и согласии – двое шизанутых влюблённых. Кать, а Лёнька тебя замуж звал?

– Ларис, я не пойму, ты про любовь или про замуж?

– Так ведь это…

– А вот это, это уже совсем про другую любовь. Тебе ещё рано о ней думать, сначала романтики вдоволь наешься.

– Ты что, всерьёз? Тебе значит не рано, а я не доросла? Кать и ты туда же? Между прочим, мне двадцать один год. Уже всё можно.

– Если осторожно. От любви дети бывают. Ты с этим аккуратно, а то без диплома можешь остаться.

– Сама-то много осторожничаешь? Зачем тогда запираетесь каждый раз?

– Разговариваем по душам: сопромат там, то-сё, сама понимаешь.

– Это что получается, вы все ангелочки и только одна я о глупостях мечтаю?

– Не заводись, Лариска. Девушка должна быть скромнее. Мало ли о чём мы грезим. Не обязательно об этом на каждом углу кричать. Конечно, некоторым нужен секс, может быть даже всем, но ведь это личное, интимное. И потом, знаешь, когда мальчики ездят по ушам, а они это делают постоянно и очень охотно, обычно они непременно превышают предельно допустимую скорость движения, не справляются с управлением и влетают в очень интимные пределы. Это я так, для раздумий. Обсуди с собой на досуге. А вдруг он тебе про сопромат глаголит, потому, что ты сопротивляешься? Намекает он тебе, что пора бы уже ножки раздвинуть, иначе у него где-то в штанишках и-го-го и бо-бо.

– Я же только с вами, с подругами откровенничаю. Что в этом такого?

– Даже с нами не стоит. Точнее, с нами тем более, но это ты позже поймёшь. Зависть и всё такое. Боишься не успеть? Уйдут, уйдут ведь без возврата года, достойные разврата? Помнишь, как Тоня говорила в фильме “Девчата”  – если сегодня всё переделаем, чем завтра заниматься будем? А если он тебя не любит, просто хочет, тогда как?

– А вот и любит!

– Вот смотрите, девочки, – Катя вынула из косметички золотое колечко с зелёным камешком, примерила его на безымянный пальчик правой руки. – Как вам?

– Вы с Лёнькой помолвлены? Это он тебе подарил? Какая прелесть.

– Не угадали. Берите выше. Это мне его мама подарила. Заветное. От одной невестки к другой по наследству переходит. Семейная реликвия.

– Ври больше. С какой стати такие дорогие подарки первой встречной делать? Вы же без году неделю знакомы.

– Вот и я так думаю. Конечно, это аванс, его ещё заслужить нужно, но я постараюсь. Вот увидите. Так что Лариска, мне уже об этом не только мечтать можно, а ты сама думай, любовь у тебя или так себе. Замуж звал?

– Говорит, что рано. Познакомиться поближе, мол, сначала нужно.

– И я про то же. Выбирает, ковыряется, хочет товар на зуб попробовать, чтобы решение принять. А девственность всего одна. Вот… Поиграй в недотрогу, если сможешь устоять против его чар. Не всем правда удаётся. Если любит – поймёт, что причиной тому твоя девичья застенчивость и осторожность. Чаще мальчишки убегают от девочки-мимозы, не желают терять время на напрасные детские игры. Им сразу цветочек сорвать нужно. Биология, основной инстинкт.

– Откуда ты это знаешь?

– Страус поведал. Шучу, конечно. Девочки рассказывали. Раечку из сто пятьдесят третьей комнаты спроси. Она много чего про мужское непостоянство знает. У неё от того сопромата тоже уши пухли, теперь вот животик на нос прёт, а мальчику мамочка не разрешила иметь дело с плохой девочкой.

– Это как понять, где логика? Нас же другой математике учили. Почему девочка вдруг и сразу стала плохой, как только забеременела? А ребёнок, получается, он тоже…

– Ещё как получается, Лариска. Реальность бытия огорчает чаще, чем радует.

– Мой Димка не такой. Он добрый.

– Ты спросила, я ответила. Сама решай. У нас ведь страна советов, этого добра у каждого хоть отбавляй. Слушать советы не только не обязательно, но и вредно. Знаешь, Лариска, что я тебе скажу – мы ведь только строим из себя умных и целомудренных, а как любимый прижмёт – благоразумие и скромность волной смывает. Сама поймёшь, о чём говорю. Вспоминаю свои любовные ошибки,  глупости всякие забавные, минуты неодолимой страсти и улыбаюсь про себя: так хочется повторять их ещё и ещё. Эх, растравила душу, зараза! Хватит уже болтать невесть о чём. Сами не хотите учить, другим не мешайте. Одни Джульетты, блин, собрались. Не успели вылупиться, а уже про любовь.

И табе таке будэ

Бабушка, точнее прабабушка Ирина, сидит в раскалённой июньским зноем комнате, почти не двигаясь. Одета она вполне по-зимнему: в добротный ручной вязки шерстяной свитер, вязаную шапочку и катаные валенки.

В комнате есть телевизор, на столе лежит стопка книг, но она погружена в себя, не обращает внимания на внешний мир. Видимо путешествует во времени. Со стариками это часто происходит.

Большая часть жизни, фотографически запечатлённая памятью, покоится где-то глубоко внутри. Воспоминания время от времени становятся живыми, проходят перед мысленным взором цветными картинками и звуковыми галлюцинациями, вызывают ощущение присутствия и участия.

Нередко Ирине Сергеевне мерещатся удивительно живые вкусы и запахи из далёкого детства или юности, такие желанные, милые сердцу ароматы, которые обычно накрепко  привязаны к определённым событиям.

Помнится, как совсем махонькую, брали её родители на сенокос. Было это в самый разгар лета, скорее всего в середине июля.

Словно соревнуясь друг с другом в виртуозном умении славить лето, стрекотали кузнечики, прыгали из-под ног, потешно взмахивали крыльями. Благоухающее разнотравье, непрерывное гудение пчёл и шмелей, парящие над лугом, цветные, по большей части полосатые мушки.

Многочисленные бабочки, порхающие между всем этим великолепием, пение невидимых птиц, лишь изредка вспархивающих непонятно откуда. И сладкий, дурманящий запах свежескошенного сена.

Взрослые сгребают его в валки, потом складывают в стожок. После мамка собирает обед на цветастой скатерти, постеленной прямо на траву. Приходит папка: потный, в светлой холщёвой рубахе с закатанными рукавами и распахнутым воротом.

Мамка подаёт ему кринку молока, вышитый рушник. Отец пьёт, проливая белую жидкость струйкой на грудь, крякает от удовольствия, смачно, с причмокиванием целует в губы мамку, вытирает обоих полотенцем, хватает на руки её, маленькую Иришку, подбрасывает и смеётся.

От него исходит пряный, терпкий дух разморённого мужского тела, сдобренный ароматом настоявшихся трав, полуденного зноя, молока. Этот удивительный запах, точнее коктейль из ароматов, замешанный на переживаниях: впечатления, эмоции, звуки, ощущение тепла, счастья, стали посещать Ирину Сергеевну всё чаще.

Она вдыхает эту иллюзорную, до боли родную смесь ощущений, щурится подслеповатыми глазами, выдавая своё возбуждённое состояние выражением на лице блаженства и умиротворенности, и радуется.

Было же. Всё это происходило именно с ней, отпечаталось в сознании.

Теперь она осталась совсем одна, хотя и живёт в семье родной дочери. Во всяком случае, так чувствует.

Есть у неё две дочки, у них она и квартирует по очереди, внучки, но у каждого из них своя обособленная жизнь, в которую Ирина Сергеевна никак не вписывается.

Как ни крути, самым дорогим и родным после родителей был муж. Всё самое важное и дорогое добывали и строили вместе, в том числе горе и злосчастья пополам переживали.

Когда и куда направляться далее, что делать, с кем жить, решают, не спрашивая её согласия дочки, постоянно создавая из этого неразрешимые проблемы.

Был ещё сынок, да недавно сгинул: неловко, очень небрежно закрепил машину на пеньках во время ремонта, нажал посильнее на гаечный ключ, сдвинул подставку с места, машина и завалилась, придавив парня насмерть, царство ему небесное, земля пухом.

Всё чаще раздаются голоса с того света, забирают одного за другим родных, знакомых и близких. Скоро и её черед настанет. Недолго, осталось. Пора и честь знать.

Никифор Степанович, муж её, с которым прожила большую, счастливую, раньше казалось –  бесконечно долгую молодость, который уже раз звал её во сне к себе в гости.

Она бы и пошла, да что-то удерживает на Земле, не даёт покоя. Давит ощущение некой незавершённости: словно писала, сочиняла письмо, но забыла о главном сообщить и никак вспомнить не может, чего именно запямятовала.

Иногда ведь случайно пропущенная точка напрочь меняет смысл написанного предложения. Казалось бы, всё в этой жизни сделала правильно: дочерей вырастила, дом обиходила, даже профессию свою учительскую по наследству передала. Рождения внучек дождалась.

Замечательные девчоночки: шустрые, любознательные, милые.

Сдаётся Ирине Сергеевне, что неспроста не призывают её на суд Божий. Есть значит за ней должок. Может урок какой не до конца выучила или не туда свернула на пути к неизбежному.

Теперь предстоит упущенное выправить. Да и то, коли подумать, жизнь – это драма, состоящая из многих тысяч новелл и антрактов, театральное действо с предсказуемым финалом.

Если всю пьесу хорошо обыграл, а последнюю сцену показать достоверно поленился, зритель не поймёт толком, в чём суть.

Остаётся только гадать,  о чём поведать хотели. Свой спектакль нужно обязательно до опущенного занавеса отыграть. Сентиментальную слезу пусть другие роняют.

Ирина Сергеевна свои горючие потоки давно выплакала. Если и осталась внутри души какая горько-солёная капля, следует сберечь её на крайнюю надобность. Слеза – тоже богатство.

Вон  как дочки для неё стараются, хотят, чтобы подольше поскрипела. Глаза лазером  отремонтировали, катаракту сняли, больные лёгкие подлечили. Зачем хлопочут? Нет своего здоровья, а от подаренного рая счастья не будет.

Давно уже свыклась Ирина Сергеевна со своими болезнями, кроме одной, пожалуй. Несколько лет назад инсульт разбил. Долго разговаривать не могла, еле передвигалась. Сейчас  отпустило маленько.

Речь вот только замедленная и не очень связная. Соображает, правда, нормально. Всё  понимает. По дому по мере сил старается помогать, только дочки не  дозволяют напрягаться. Наверняка боятся, что побьёт чего, испортит.

Сиднем сидеть тоже не здорово. Скучно. Только память и спасает. Странная память, клочковатая, но живая.

Странно жить теперь стали. Друг перед дружкой павлиньи перья распускают, словно на чужой свадьбе пируют. У кого чего больше, сдобнее и толще. И детишек тому же учат с малых лет.

Нет бы усилия и способности на доброту истратить, жизнь друг другу облегчить, наоборот – алчностью, тщеславием, завистью себя изводят. Не дай бог у соседа добра больше окажется.

Скромность и честность нынче не в почёте. Все хотят быть, как они теперь бают, крутыми.

В комнату тем временем забежали внучки: яркие, румяные, солнечные и шумные, почти невесомые сестрички. Одной четыре, другой чуть больше пяти.

– Бабушка, включи мультики.

– Не умею, малышки. Стара стала. Учили, как пультом включать, а я не пойму никак. Мамку позовите.

– В магазин мамка ушла. Тогда конфет дай.

– И конфет у меня нет, зефиринки-золотиночки. Родителей дожидайте.

– Ну и дура! Ничего у тебя нет. Даже разговаривать, как следует не умеешь.

– Бабка ёжка, костяная ножка, с печки упала, ногу сломала, а потом и говорит – у меня нога болит.

– Пошла на улицу, раздавила курицу. Пошла на базар, раздавила самовар. Пошла на лужайку, испугала зайку…

– Бабка ёжка, бабка ёжка, поиграй нам на гармошке.

– Беззубая карга, тебя кошка родила, тебя поп крестил и штаны спустил…

– Разве, вас не учили, внученьки, что взрослых нельзя дразнить и обзывать. Я ведь ваша прабабушка, мама вашей мамы. Не стыдно вам? Вы ведь тоже когда-нибудь станете старыми.

– А вот и не станем! Бабка Ирка, в бублике дырка. Бабка обижается, а на нас ругается!

– Придётся мамке на вас пожаловаться.

– Ну и дура! Тогда скажем, что ты кружку расколотила.

– Не выдумывайте, ничего я не била. Сиднем сижу. Ни разу не встала.

– А мы сейчас сами её уроним и скажем что ты.

– Так поступать гадко.

– Не будешь жаловаться. Ябеда-ябеда, ябеда-корябеда!

Бабушка Ира мгновенно возвратилась из воспоминаний в реальность, почувствовала на  лице солёную влагу, смахнула жгущие кожу ручейки кончиком пальца, слизнула докатившиеся до губ капли.

Значит, не всё ещё выплакала.

Она отвернулась от внучек, уставилась размытым влагой взором в никуда и тихо сказала, – ничого дитятки, малы вы пока, жизни не ведаете. Она всему научит! Одно скажу – и табе и табе такэ, как у мэнэ будэ! Усе возвертается взад, кажно добро, кажно худо, кажно неосторожно молвленное слово.

Прекрасное далёко

Как же мы все мечтали об окончании школы.

На несомненный успех и гарантированную удачу  после, на настоящую взрослую жизнь мы молились и медитировали.

На выпускном балу, когда было радостно и грустно одновременно, когда все без исключения девчонки разрешали себя обнимать и целовать, мы со слезами на глазах делились грёзами и планами.

Тогда мы клялись и обещали друг другу держать нос по ветру, не теряться, помогать. На выпускном снимке каждый чего-нибудь ободряющее, памятное написал.

Теперь уже сложно понять, кому принадлежала та или иная реплика: слишком неразборчивы, корявы подписи.

Сейчас, спустя десять лет, невозможно вспомнить даже схематично, кто как представлял недалёкое и далёкое будущее. Главное, оно было заманчивым и прекрасным.

Было в неведомом грядущем нечто увлекательно интересное: цветное, гармоничное, волнующее и чарующее одновременно.

Интересно, у кого-нибудь сбылось?

Когда мне сообщили о том, что на вечер встречи выпускников придут почти все, кроме Витьки Горина, погибшего в Чечне, и Вали Некрасовой, скончавшейся от неудачных родов, руки и ноги затряслись в предвкушении… наслаждения от встречи с прошлым, возбуждения и  триумфа.

Мне, Константину Эдуардовичу Полетаеву, есть чем гордиться.

Заметили меня и мои незаурядные способности ещё на четвёртом курсе института. Сначала получил грант, следом предложение стажироваться в солидной компании. У меня своя квартира, хорошая машина. В перспективе серьёзная работа за рубежом.

Целую неделю я с энтузиазмом готовился к встрече: пересматривал фотографии, представлял сцены встречи с каждым одноклассником, первую реакцию друзей и подруг, репетировал диалоги. Это же так интересно, встретить в реальном будущем всех тех, с кем учился и жил десять, а с некоторыми и больше, лет.

Утро получилось скомканным, нервным, несмотря на то, что ни одно из привычно-ритуальных действий не было забыто. Как всегда пробежка, прогулка с собакой, кофе с гренками, но всё это выполнялось в режиме избыточного напряжения.

Меня трясло и колотило. В голове вертелись эскизы сцен узнавания: настороженность, потрясение, радость…

Я пытался воспроизвести реакцию каждого, но у меня ничего не получалось: я не знал, кого и как на самом деле увижу, что им скажу и как отреагирую сам.

Время близилось к полуночи. Я убежал со встречи задолго до её завершения, сейчас бреду по волглому снегу в неизвестном направлении, наугад.

Настроение странное, непонятное. Такое впечатление, что побывал на дне разбитых сердец.

С самого начала всё пошло не так.

Колька, Димка и Андрей, лучшие школьные друзья, пришли основательно выпивши. Сходу принялись брататься, нагло хватали девчонок за интимные выпуклости, лезли целоваться в губы, делали сомнительные комплименты.

Ребята перед зданием школы стояли в одной стороне, девчонки в другой. Особенной радости на лицах не было, хотя голоса были оживлённые.

Выпускников пригласили в спортзал. Директор, Сергей Николаевич, выступил с речью. Его все любили, чего нельзя было сказать о преподавателях, на глазах которых блестели слёзы.

После концерта все пришедшие ненадолго разбрелись по своим классам, чтобы пообщаться с учителями, которые сияли от мистического осознания своего божественного предназначения.

Спустя час или около того раздался школьный звонок, объявили о том, что школа закрывается. Наверно боялись последствий. А мы гурьбой пошли в заранее заказанное кафе.

Поговорить ни с кем и не удалось. Радость встречи сразу со всеми была затушёвана мимолётностью происходящего.

Разговорились, лишь рассевшись за столы, после второй или третьей рюмки.

Пили в основном водку.

Серёжка Глухов и Варя Лаврухина что-то невнятно зачитывали по бумажке, объявляли тосты.

Общаться начали в перекур. Возможности спросить и узнать о том, что по-настоящему интересно, не было. Одноклассники странным образом приземлились. Для полёта у них не было ни высоты, ни объёма, ни цели.

Это были они, точно они, мои однокашники, но совсем другие, словно нарисованные мультяшки.

Ребята наперебой делились воспоминаниями, доставали из памяти и воскрешали события, которые таинственным образом не совпадали с моими личными сентиментальными переживаниями.

Всё было так и совсем не так. Выпячивая личные достоинства, каждый рассказчик старался создать свой положительный образ, погружая в раствор иронии и сарказма школьных друзей, моих друзей, которых я помнил совсем не такими.

У них были те же тела и лица, правда, слегка повзрослевшие, но… мне мерещилось в их облике что-то не совсем реальное. Каждый старался казаться моложе и значительнее чем на самом деле, но как-то искусственно. Так и хотелось сказать “не верю”.

Все мои заготовки, все придуманные заранее диалоги и монологи не понадобились. Мы были вместе и в то же время каждый сам по себе.

Конечно, вспоминали о вылазках на картошку, о том, как всем классом сбегали с уроков в апреле в берёзовую рощу пить пиво, как пели у костра под гитару, как устроили взрыв в кабинете химии, как выкрали классный журнал, как…

Но сначала… сначала каждый вставал с наполненной рюмкой и вещал о своих победах.

Моя фамилия стояла в конце классного списка. Говорить о себе после всего услышанного расхотелось. Настроение к тому времени улетучилось.

На перекуре основательно захмелевший Костя Бондаренко вдруг выдал, – выходит один я из всего класса неудачник? Чего вы все выделываетесь, кому втираете? Я вот женился сразу после школы, потом родилась двойня, из института пришлось уйти, работаю наладчиком вакуумного оборудования на заводе. Мне двадцать семь, а я всё, приплыл, сдулся. Ни перспектив, ни будущего. С работы домой, из дома – на работу. Вечером стирка, готовка, возня с малышнёй, потом бутылка пива, телевизор… Я их люблю, но для счастья этого недостаточно. А вы… вы счастливы?

Петька Говорухин посмотрел исподлобья, так посмотрел, словно только что ему вынесли приговор, щелчком отшвырнул окурок, улетевший яркой спиралью в темноту, отвернулся и побрёл туда же.

– Чего это он? Только что хвастался, что жизнь удалась, что…

– Вчера удалась, а сегодня… ладно, проехали. Захочет – сам расскажет, – с горечью в голосе сказал Петька Герасимов. – Это его жизнь.

– Что за тайны от друзей? Убил кого, заболел неизлечимо? Давайте поможем.

– А давайте… пойдём сейчас и отрежем у его начальника ту штуку, которой детей делают. Что, слабо! Жена от него ушла, не сегодня  – завтра с работы вылетит. Он же резкий, боссу своему глаз подбил… в перспективе развод, раздел имущества и вообще…  жизнь, как говорится, дала трещину.

– Какие его годы. Если невеста уходит к другому…

– От тебя уходила? Лучше о себе расскажи.

– Нечего собачиться, парни. Жизнь прекрасна. Пойдём лучше девочек развлекать.

Увидев, что мы входим, бывшие одноклассницы замолчали, притихли. Кое у кого из них были опухшие, со следами недавних слёз, глаза.

Колька Дементьев подбежал к музыкальному центру, врубил на полную громкость музыку.

Из динамиков полилась печальная романтическая баллада в исполнении Натальи Штурм, – “Окончен школьный роман до дыр зачитанной книжкой, но не поставленный крест, как перепутье у ног. Подружка сводит с ума, и мой вчерашний мальчишка с букетом наперевес

её терзает звонок…”

Мы стали несмело приглашать на танец подруг. Маша Булыгина, к которой я был неравнодушен тогда, в далёком прошлом, “когда деревья были большими“, была удивительно приятной на ощупь, но раздражала избыточно концентрированным запахом духов.