Сборник «Ответы на сегодняшние вопросы хранятся в прошлом»

Повесть: Налётчик изменивший судьбу мира

Глава 2 Погибший незнакомец

Петербург просыпался тяжело — в сизой мгле, в хриплом дыхании фабричных труб, под тревожный звон трамваев, пробивавших себе дорогу сквозь мартовскую кашу снега и грязи. На улицах ещё висела ночная сырость, но город уже гудел, словно огромный улей, потревоженный грубой рукой. В полуподвале, где пряталась шайка Кошелькова, стояла тишина. Только потрескивали угли в железной печке да иногда, с едва слышным «капкап», с потолка падали капли воды. Мишка дремал, не снимая сапог; Фёдор, подтянув рукава, укладывал добычу на стол; Лёшка стоял у крошечного окна, не отрывая взгляда от рассветной дымки — будто вслушивался в то, что могло скрываться за её пределами. Яшка сидел в тени. Он не спал и не отдыхал — просто смотрел на кошелёк незнакомца, который снова лежал у него на коленях. Никаких документов, кроме визитки. Чужое имя. Чужой язык. Чуждость, от которой мороз пробирал сквозь кожу. Он развернул листок бумаги ещё раз, надеясь — то ли на чудо, то ли на внезапное прозрение. Но строки, написанные резким угловатым шрифтом, оставались неразгаданными.

— Немецкий? — пробурчал Мишка, приподнимая голову. — Лишнее это. Сжечь бы.

— Пока не трогай, — ответил Яшка. Голос его был глух. — Пусть полежит.

Фёдор поднял взгляд от столешницы:

— Ты всё о нём думаешь? Ну умер человек. Случайно попался.

Яшка почувствовал злость — не на Фёдора, на себя. На это чувство внутри, не похожее на обычное послевкусие удачного налёта.

— Не случайно, — тихо сказал он. — Он шёл прямо к складу. В эту ночь. В этот час.

— Мало ли кто куда ходит, — пробурчал Фёдор.

— Этот — не «мало кто», — вставил Лёшка, не отрываясь от окна. — Пальто — заграничное. Пиджак — как у банкиров. И машина… ты видел машину такую?

Фёдор вздохнул:

— Да какая разница? Денег же достаточно.

Но Яшка уже поднялся. Его мысли были гдето далеко — на той тёмной улице, у машины, рядом с телом, рухнувшим от одного выстрела.

Его команда видела в нём хищника, человека действия. Он и был таким — но иногда, когда город начинал меняться быстрее, чем он успевал это почувствовать, в нём включалось другое чувство. Чутьё, которое спасало ему жизнь больше раз, чем револьвер.

И сейчас оно кричало.

Он подошёл к маленькому столу, достал визитку и ткнул пальцем в имя:

«Eduard von Reichenberg».

Ни один из них не смог прочесть это вслух — слишком не порусски звучало. Но Яшка почувствовал, как чтото внутри стало холодным. Между тем в городе. К полудню слухи о ночном убийстве расползлись по Петербургу. Полицейские из розыскной части ходили по дворам, допрашивали сторожей, кучеров, случайных прохожих. На Пушкинской шептались, что убит «иностранец при машине». На Сенной шумели, что это «шпионская история», «немчура лазит под ногами». Воробьи на крышах, казалось, чирикали об этом же. Наверху — гдето за туманными стёклами министерств — тоже узнали. И там встревожились не на шутку. В канцелярии градоначальника уже лежали срочные телеграммы из столицы. В одной из них — лаконичное: «Проверить все обстоятельства. О результатах — незамедлительно». В другой — более пространное: «Речь может идти о деле государственной важности. Принять все меры к розыску участников». Полицейские чины переглядывались: обычно такие указания означали, что дело выходит за рамки обычного уголовного расследования. Ктото шепнул: «Дипломатия…» — и это слово повисло в воздухе, придавая истории зловещий оттенок. Ближе к вечеру в полуподвале открылась дверь. Лёшка уже держал руку у кобуры, но Яшка жестом остановил его. Вошёл человек в сером пальто, низкий, плотный, с узкими глазами. Он был не из полиции — это было ясно сразу. Его шаги были слишком уверенными, а взгляд — слишком внимательным. Он смотрел не на людей, а как будто сквозь них, отмечая расположение стола, ящиков, лампы.

— Город шумит, — сказал незнакомец. — Говорят, ночью ктото застрелил важного господина. Очень важного.

Яшка не шелохнулся.

— Много разговоров, — ответил он, медленно вставая. — Мы не лезем в политику.

— А зря, — усмехнулся тот. — Иногда политика сама лезет к тебе.

Он достал сигарету, но не закурил. Просто перекатывал её между пальцами.

— Тело нашли, — продолжал он. — Документы опознали. И ты не поверишь, Яшка… весь город скоро узнает имя погибшего. И не только город.

Мишка моргнул. Фёдор перестал шевелиться. Даже Лёшка отвёл взгляд от окна.

— Его звали… — незнакомец сделал паузу, чтобы слова провалились в самую глухую тишину. — Фон Райхенберг. Барон. Специальный посланник. Человек, которого ждали в столице… и не ждали на улицах ночью.

Он наконец поднял взгляд на Яшку.

— И вот теперь все ищут тех, кто обронил на снегу немецкую кровь. Ищут… внимательно.

Яшка почувствовал, как чтото внутри сжимается в узел. Но лицо его оставалось каменным.

Незнакомец подошёл ближе.

— Я пришёл не для того, чтобы вас сдавать. Мне нужны вы… и то, что он нёс.

Он указал на карман Яшки, будто знал точно, где спрятан кошелёк.

— Отдашь бумагу — и, возможно, до рассвета ты ещё будешь жив.

Яшка медленно вынул руку из кармана, но не доставая находку.

— Кто ты?

— Человек, который знает, что вы ввязались в историю размером с Европу, — ответил тот, слегка склонив голову. — И у вас есть то, за что убивают без предупреждений.

Он посмотрел в сторону двери.

— Завтра Петербург узнает имя погибшего незнакомца. А через день — весь мир.

Он снова посмотрел на Яшку.

— А вот узнают ли они ваше имя… зависит от тебя.

Когда дверь за незнакомцем закрылась, в полуподвале несколько секунд стояла гробовая тишина.

Фёдор прошептал:

— Яшка… мы вляпались.

Но Яшка смотрел на листок бумаги, который снова держал в руках. И впервые в жизни он чувствовал не азарт, не страх — а предчувствие. Предчувствие, что теперь всё будет иначе. И что прошлой ночью он выстрелил не в чужака, а в начало будущей катастрофы. Тем временем в полицейском управлении шло совещание. Старший следователь, полковник Орлов, разглядывал фотографию убитого.

— Фон Райхенберг… — произнёс он медленно. — Барон, дипломат, доверенное лицо… И вдруг — на окраине, ночью, с пулей в груди. Что он там делал?

Его помощник, поручик Смирнов, разложил на столе карту района, где произошло убийство.

— Судя по всему, он направлялся к складу импортных тканей. Но зачем? — спросил он.

— Может, встреча? — предположил Орлов. — Или передача чегото важного?

— Склад принадлежит купцу Петрову, — доложил Смирнов. — Тот уже допрошен. Утверждает, что ничего не знает.

— Проверим ещё раз, — отрезал Орлов. — И проследите, чтобы информация о личности убитого пока не вышла за пределы управления. Нам нужно время, чтобы разобраться.

Орлов откинулся на стуле, задумчиво постукивая карандашом по столу. В голове крутились вопросы: кто стрелял? Почему? И самое главное — что было в том письме, которое, по слухам, барон держал в руке перед смертью? Яшка переводил взгляд с бумаги на товарищей. Мишка нервно теребил край рукава, Фёдор хмурился, Лёшка молчал, но глаза его говорили больше слов.

— Что будем делать? — наконец спросил Мишка.

Яшка сжал листок в кулаке.

— Сначала надо понять, что тут написано. Нужен человек, кто читает понемецки.

— У меня есть знакомый, — тихо произнёс Лёшка. — Бывший гимназист. Живёт на Васильевском.

— Веди его сюда, — приказал Яшка. — Но осторожно. Ни слова о том, что это за бумага.

Лёшка кивнул и направился к выходу.

— А мы пока подумаем, как быть дальше, — добавил Яшка, глядя на Мишку и Фёдора. — Если этот… барон… действительно был так важен, нас уже ищут. Надо решить: бежать или ждать.

Фёдор скрестил руки на груди:

— Бежать — значит признать вину. А мы ведь даже не знаем, во что вляпались.

— Вот и узнаем, — холодно ответил Яшка

Глава 3 Паника большевиков

Утро следующего дня началось с тревожного грохота по крышам — ветер нёс снег, будто хотел стереть с Петербурга следы ночи. Но город не забывал. Он клокотал слухами, словно кипящий самовар, у которого сорвало крышку. В штабах, конспиративных квартирах, чайных и полуподвальных «канцеляриях» подполья бурлило куда сильнее, чем на улицах. Слухи расползались, обрастая деталями: «убит важный иностранец», «немецкая кровь на снегу», «дело государственной важности». Каждый шептал своё, но все чувствовали: надвигается чтото большее, чем обычное убийство. В огромном здании, где по коридорам гулял сквозняк и пахло мокрыми шинелями, заседание началось раньше обычного. Комиссары, вчера ещё уверенные, что всё идёт по плану, сегодня выглядели так, будто каждый из них держал в кармане тикающую бомбу. Лица осунулись, взгляды скользили по бумагам, словно искали в строчках спасения. У длинного стола стоял человек с широким лбом и нервными пальцами. Он говорил негромко, но каждое слово резало воздух:

— Подтверждений нет, — сказал он, глядя в бумаги, будто боялся поднять глаза. — Но совпадений слишком много. Описание… пальто… машина… маршрут… Всё сходится.

— А тело? — хрипло перебил другой. — Тело опознали?

— Пока нет. Доступ к моргу перекрыт полицией. Но если это действительно он, то вся наша работа последних месяцев… — Он замолчал, словно боялся, что стены могут услышать. — Всё пойдёт прахом.

В комнате повисла напряжённая тишина. Слышно было лишь тиканье стенных часов и далёкий гул города за окнами.

Ктото прошептал:

— Если это он… нам конец.

Старший среди них, с тяжёлой челюстью и взглядом, привыкшим повелевать, ударил ладонью по столу:

— Никто не должен об этом узнать. Пока не узнаем сами — молчать. Следите за газетами. И… — он наклонился, понизив голос, — найдите убийц. Немедленно. До того, как это сделает полиция.

Взгляды остальных потемнели. В них читались и страх, и решимость, и чтото ещё — будто каждый уже прикидывал, как выпутаться, если всё рухнет.

Ни один из них не произнёс имя. Но оно витало в воздухе, как чёрная тень над Россией. В это же время начальник розыскной части, полковник Орлов, стоял перед металлическим столом, на котором лежало тело «фон Райхенберга». Хоть тело уже и остыло, но вопросы не умирали. Они множились, сплетались в клубок, из которого не видно выхода. Сотрудник морга подвинул ему листок:

— Посмотрите сюда, — сказал он, указывая на левую руку. — У него мозоль от перьевой ручки. Много пишет. Но что интересно — на ладони след от старой ожоговой раны, в форме круга.

Орлов нахмурился:

— Дипломаты так обычно не горят.

— Вот именно, — мрачно ответил сотрудник. — И ещё… у нас спрашивали о нём. Люди… хм… не совсем официальные.

— Какие? — Орлов поднял глаза, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Сказали: «товарищи из комитета». Видел их впервые. Но лица — каменные. Ни эмоций, ни сомнений.

Полковник побледнел. Он вдруг понял: дело выходит не просто за рамки розыска — оно разрывает эти рамки в клочья. Это уже не убийство, а нечто большее. Политическое. Международное. Опасное.

Он прикрыл простынёй тело и тихо выругался:

— Чёрт бы побрал этого барона…

Но в глубине души ему уже чудилось другое слово, другое имя. Тревожное, опасное. О котором шептались в переулках и о котором писали в секретных донесениях. Имя человека, который должен был прибыть в столицу, но которого никто не должен был увидеть до времени.

И оно никак не вязалось с холодным немецким лицом на столе — но сходство… сходство всё же было.

Неприятное. Леденящее.

Яшка быстрым шагом мерил комнату. На столе лежала бумага — странная, будто потемневшая по краям, с угловатыми буквами, которые словно царапали взгляд. Мишка и Фёдор стояли по углам, пытаясь не смотреть на неё, как на сглаз. В воздухе витал запах пота, угля и страха.

Вернулся Лёшка — ввалился внутрь, запыхавшись:

— Привёл, — сказал он и отступил.

На пороге стоял юноша — худой, с тёмными глазами, держащий под мышкой потрёпанную тетрадку. На лице — смесь ужаса и любопытства. Он дрожал, но старался держаться прямо.

— Ты немецкий знаешь? — спросил Яшка без лишних приветствий.

— Немного… гимназия… — пробормотал тот, оглядываясь, словно искал пути к отступлению.

— Читай.

Юноша осторожно взял листок. Его брови полезли вверх, чем дальше он продвигался по строкам. Потом губы у него побелели. Он сглотнул, будто во рту пересохло.

— Здесь… — начал он и осёкся.

— Говори, — потребовал Яшка, шагнув ближе. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась напряжённая жажда ответа.

— Здесь… не имя. Это подпись. И… и не немецкая. Вернее… — он прокашлялся, — написано латиницей, но текст… революционный.

Мишка дёрнулся, будто его ударили:

— Что значит «революционный»?

Юноша поднял на них испуганные глаза:

— Это… письмо… от человека, которого называют «вождём рабочих комитетов Швейцарии». Он должен был прибыть тайно. В Россию. В Петербург.

Он сглотнул, голос дрогнул:

— В письме — инструкции. Для тех, кто должен был встретиться с ним у склада.

Тишина повисла, как удавка. Слышно было лишь дыхание четверых мужчин и тихое потрескивание углей в печке.

Фёдор впервые нарушил её:

— Так он… этот барон… он не барон?

Юноша замотал головой:

— Нет. Это точно не барон. И… не немец. Настоящее имя скрыто… но здесь есть намёк. Подпись сокращена: «В.У.Л.». И рядом — символ… вырезанный ногтем, видимо, в спешке.

Он показал им маленький знак в углу письма — перевёрнутую букву «V», похожую на изломанную гору.

— Он часто так подписывал в эмиграции… — прошептал юноша. — Его так знают за границей. В кругах революционеров.

Мишка перехватил дыхание:

— Кто — «он»? Говори же!

Юноша отступил, будто хотел провалиться под пол. Его пальцы сжимали край тетрадки, будто она могла защитить:

— Я не уверен… но это может быть… тот самый… который должен был вернуться в Россию, чтобы возглавить движение. Очень известный среди большевиков. Его фамилия… часто под запретом.

Яшка шагнул ближе. Его лицо оставалось каменным, но в глазах вспыхнул холодный огонь:

— Скажи.

Юноша выдохнул едва слышно:

— Возможно… это письмо Ленина.

У Мишки задрожали руки. Фёдор схватился за голову, будто пытался удержать мысли, которые рвались наружу. Лёшка шепнул:

— Значит… мы… убили…

Но договорить не смог. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Яшка стоял неподвижно. Только мышцы на скулах ходили, будто он сдерживал звериный рык. В голове крутились образы: тёмная улица, выстрел, тело, рухнувшее в снег. Тогда он думал — просто жертва. Теперь понимал: это был не просто человек. Это был символ.

Он понял: путь назад закрыт. А впереди — буря, которая сметёт всех.

Человек с широким лбом влетел в кабинет, не стучась. Его пальто было мокрым от снега, волосы прилипли ко лбу, но глаза горели:

— Срочные сведения! — выкрикнул он. — Есть данные, что письмо при нём исчезло!

Один из комиссаров побледнел:

— Пропало? Как пропало?!

— Украдено убийцами. И… — он перевёл дыхание, — возможно, они знают, кто он был.

В комнате началась суматоха. Бумаги летали, люди срывали трубки телефонов, ктото хлопнул дверью. Голоса сливались в неразборчивый гул:

— Если они поймут, что убили его… — начал один.

— Они уже поняли! — перебил другой, ударив кулаком по столу. — Мы не можем допустить, чтобы это стало известно!

— Тогда ищите их! — взревел третий, вставая во весь рост. — Перекройте весь город! Все дворы, все подворотни, все притоны! Они не должны заговорить! Ни перед полицией, ни перед кем бы то ни было.

А тем временем в полуподвале, прикрыв ставни, четверо мужчин вглядывались в зловещий листок. Они не слышали приказов из Смольного, не видели, как по городу уже стягивалась сеть. Они видели только буквы, складывающиеся в имя, от которого зависела теперь не только их судьба, но, возможно, и судьба самого Петербурга. Тишина в комнате была густой, почти осязаемой. Каждый думал об одном: что делать дальше? Куда бежать с такой тайной? И кто, в конце концов, тот человек, что лежит теперь в морге — жертва случайности или ключ к чему-то гораздо более страшному? Снаружи завывал ветер, сметая снег с крыш и занося следы. Но следы, оставленные этой ночью, уже ничто не могло замести. Они вели из переулка к моргу, от морга — в подполье, из подполья — в высокие кабинеты, где решались судьбы. И теперь все эти нити, туго натянутые, ждали лишь одного — чьего-то неверного шага, чтобы лопнуть, запустив цепь событий, остановить которые будет уже невозможно.

Глава 4 АРЕСТЫ, ХАОС, КОНЕЦ ПЛАНА ВОССТАНИЯ

Следующие за убийством дни стали для Петрограда временем, когда земля уходила изпод ног. Если в Смольном царила тихая паника, то на улицах и в кабинетах власти она вырвалась наружу — бурей приказов, свистками городовых и грохотом армейских грузовиков. Город, ещё вчера казавшийся хрупким, но устойчивым, теперь трещал по швам, словно старый дом в бурю. Сведения, добытые полковником Орловым и его растерянными, но не глупыми агентами, стекались в Корпус жандармов тонкой, но ядовитой струйкой. Отрывочные данные — мозоль от пера, ожог на ладони, исчезнувшее письмо, слухи о «товарищах из комитета» — складывались в тревожную мозаику. Это было больше, чем уголовное дело. В воздухе запахло политическим динамитом чудовищной силы, способным взорвать и без того шаткое равновесие. Премьер и его министры, получая сводки, метались между двумя безднами. С одной стороны — необходимость показать силу, навести порядок, предотвратить возможный взрыв. С другой — животный страх перед разоблачением: а что, если убитый и правда он? И если это станет известно массам? Решение родилось в муках: действовать жёстко, но вслепую. Не афишировать личность покойного, но использовать ситуацию для обезглавливания радикальной оппозиции. По городу был распространён срочный циркуляр: в связи с «зверским убийством иностранного гражданина и раскрытием сети заговорщиков, готовивших акты насилия», вводится усиленный режим патрулирования. Фактически это означало военное положение в зародыше. Войскам и полиции отдавался приказ задерживать «всех подозрительных лиц, ведущих антигосударственную агитацию». Текст циркуляра, отпечатанный на грубой бумаге, расклеивали на стенах, раздавали на перекрёстках, зачитывали на площадях — он звучал как набат, возвещающий начало новой эпохи. Волна арестов началась на рассвете. Ударили не по большевистским верхам — те засели в Смольном как в крепости, — а по низовому активу, связным, типографиям, складам оружия, которые и без того были под колпаком сыска. Цель была двоякой: создать видимость деятельности и, главное, найти их — убийц и ту самую злополучную бумагу, способную перевернуть всё с ног на голову. Тюрьмы стали заполняться растерянными молодыми людьми с прокламациями и старыми подпольщиками, не понимавшими, за что их взяли именно сейчас, когда, по слухам, готовилось нечто большое. В камерах шептались: «Провал. Ктото сдал. Немецкие деньги всплыли». Никто точно не знал причин, что лишь усиливало хаос и взаимное недоверие. План восстания, и так хрупкий, рассыпался на глазах: арестованы курьеры, захвачены пункты сбора, оцеплены рабочие районы. Связь между ячейками оборвалась, словно перерезанные нити, связывавшие воедино сложный механизм. Особенно тяжело пришлось районным комитетам. Их лидеры, ещё вчера раздававшие указания, сегодня метались по конспиративным квартирам, пытаясь понять, где прокол, кто предатель, как спасти остатки организации. Но каждый шаг вёл в тупик: явки вскрыты, связные исчезли, а телефоны молчали — провода были отключены по распоряжению Корпуса жандармов. На улицах творилась сумятица. Патрули с винтовками наперевес останавливали трамваи, проверяли документы у каждого, кто казался «из низов». У складов и в промзонах вспыхивали короткие, яростные стычки: рабочие, ожидавшие сигнала к выступлению, увидев жандармов, решили, что он подан, и пытались сопротивляться. Получились разрозненные, кровавые всполохи без смысла и руководства. Власть отвечала жёстко: несколько выстрелов в воздух, потом — по толпе. Появились первые убитые и раненые, не в ночной перестрелке, а средь бела дня. Их тела оставались лежать на мостовых, пока горожане, дрожа от ужаса, прятались за ставнями. Слухи множились и мутировали: «Немецких шпионов ловят!», «Временное правительство начало резню!», «Большевиков выкорчёвывают под корень!». Обыватель, уже измученный войной и очередями, жался по домам, чувствуя, что тонкая корка порядка треснула. На рынках шептали, что в городе уже три тысячи арестов, что в Петропавловской крепости не хватает камер, что завтра объявят военное положение. Никто не знал правды, но каждый добавлял к слухам чтото своё, превращая их в чудовищные легенды. В центре города, где ещё недавно кипела жизнь, теперь царила мёртвая тишина. Кафе опустели, магазины закрывались на час раньше, а извозчики отказывались ехать в рабочие кварталы, ссылаясь на «нехорошие места». Даже голуби, казалось, перестали летать — их спугнули грохот сапог и лязг затворов. Именно здесь, в этот вакуум силы, шагнули военные. Генералы, давно смотревшие на столицу как на рассадник крамолы, увидели в происходящем свой шанс. Неофициально, через своих адъютантов и в «частных беседах», они стали давить на правительство: «Недостаточно полумер! Город на грани мятежа! У вас нет воли, а у нас — верные части». Их голоса звучали всё громче, а аргументы — всё жёстче: «Пока вы ищете компромиссы, революционеры готовят удар. Дайте нам полномочия — и через сутки в Петрограде будет тишина». Их влияние росло, как тень на закате. Комендант города, получив донесения о стычках, начал самостоятельно перебрасывать к мостам и вокзалам наиболее надёжные, по его мнению, подразделения — юнкеров, казачьи сотни. Приказы не всегда согласовывались с гражданской властью. Фактически, в Петрограде возникло двоевластие внутри двоевластия: робкие попытки Временного правительства контролировать ситуацию уступали место жёсткой военной логике наведения порядка любой ценой. Офицеры, привыкшие к дисциплине, смотрели на министров с презрением. «Они боятся даже собственной тени, — говорил один полковник в кулуарах. — А мы знаем, как гасить бунты. Один залп — и все разбегутся». Их уверенность заражала: даже те, кто раньше сомневался, теперь склонялись к мысли, что только армия способна спасти город от хаоса. План восстания, который вынашивался в Смольном, был мёртв. Он умер не от провала, а от удушения. Силы, которые должны были его осуществить, были частью арестованы, частью дезориентированы, частью блокированы на окраинах. А главное — исчезла вера в успех. Слух о возможной гибели вождя (хоть и неподтверждённый, но упорный), обрушившийся как ледяная вода на головы активистов, парализовал волю. Зачем выступать, если самый главный символ и стратег, возможно, лежит в морге под чужим именем? В Смольном шли ожесточённые споры. Одни требовали немедленного выступления, другие настаивали на отсрочке. «Мы не можем ждать, пока нас переловят как крыс!» — кричал один из лидеров. «А что мы можем? — отвечал ему другой. — У нас нет связи, нет оружия, нет людей. Это будет самоубийство». В конце концов, решение приняли за них: город оказался настолько оцеплен, что даже попытка собрать митинг превратилась бы в бойню. Четверо в полуподвале понимали это лучше многих. Они видели, как их мир сжимался. Район оцеплен. На улицах — усиленные патрули. Их малины один за другим попадали под облавы. Они были мышами в запертом подвале, причём мышами, державшими в лапах отравленную приманку — ту самую бумажку, от которой теперь не было ни спасения, ни выгоды. — Не за нас ловят, — мрачно констатировал Яшка, глядя в щель ставня. — За них. А мы — так, сор, который выметут заодно. Или сдадут, чтобы замести следы. Лёшка, ходивший на разведку, подтвердил: в большевистском подполье царит паника и злоба. Идут лихорадочные поиски «предателей», сбивших планы и погубивших важнейшую персону. И поиски эти направлены, в том числе, и на неизвестных убийцнеудачников. «Они уже знают, что мы гдето здесь, — шептал он, вернувшись. — По всем катранам спрашивали про двоих мужчин и женщину. Нас ищут и свои, и чужие». Кольцо смыкалось с двух сторон: от официальной власти и от тех, чьи надежды они случайно перечеркнули. Их план — скрыться, продать секрет, выжить — рассыпался в прах. Хаос на улицах был не их спасением, а ещё одной стеной, отсекающей пути к отступлению. Каждый шорох заставлял их вздрагивать, каждый шаг на лестнице — хвататься за оружие. Они знали: выход только один — но где он, никто не мог сказать.