На закате

– Чего шары выкатил на ту бутылку?.. не пялься на неё, а открывай и нали- вай!.. И начнём мы с тобой, Гандошка, у нас новую жизнь. А про поезда ты за- будь, как про вчерашний день – не будь жлобом, нахрен они тебе сдались!..

Харитон умолк, обернулся и, посмотрев на своих товарищей за столом, с недовольной ноткой в голосе, продолжил:

– Что-то у нас как-то стрёмно и скукота, будто у нас где-то на кладбище, где всегда похоронное настроение у всех. Худудут!.. грёбанный, деляга!.. чего расселся и язык свой сосёшь?!.. подойди к нашему новому члену общества,

протяни ему лапу и представься, как это и положено… или рылом не вышел?..

– А стопарь коньячку плеснёшь?.. – спросил длинный, худой и рыжий как хвост лисицы парень.

– Балалайку тебе, а не коньяку, – сказал Бова-Харитон, сверкая во рту сталь- ными фиксами, – ты и на бормотухе проживёшь не хило. Тебе, Худудут, чего не налей – всё не в коня корм, а это нектар из винограда, его люди три года делали, видал, сколько на бутылке звёздочек?!.. Будем считать, Худ, что ты, по запарке, рамсы попутал…

– Да я просто сказал, он мне и нахрен не упал, то клопами отдаёт, к тому же и дорогой, как побрякушка в ювелирке, на те бабки можно три пузыря во- дяры купить…

– Не возникай, Худудут, не то ты меня выведешь, всю харю разую до самых ушей и рот на жопу натяну, ты же меня знаешь… Глохни, и дай с человеком побазарить!..

– Да я чё, я молчу, я всегда крайний, суёте меня во все дырки. Вон Бэчик спит за столом, а ты, как слепой… – а меня сразу усёк.

– Ша!.. гомноед, а то за пустой базар удавлю! Бэчик вчера три могилы выма- хал, а ты, худосочный стиляга, только одну с горем пополам, еле душа в теле, доковырял…

– Слушай, Харитон, чего ты в меня взъелся?!.. У Бэчика все три могилы трак- тор хорошо подравнял, а у меня, считай, вручную всю выкопал. Ты упал ка- кому-то дяде сараю на хвост, ну и парь ему мозги, а я тут при чём?!.. я тут не при делах.

– Насобачился, смотрю!.. гавкать научился, шпана ты ещё беспарточная! Ладно, хрен с тобой, раз умного из себя строишь, завтра я тебя припахаю так, что рад будешь улечься рядом в могилу с покойником.

– Замётано, шеф!.. Выплюнь и забудь. Надо пойтить отлить, извиняюсь ни- жайше, – сказал улыбаясь рыжий Худудут и направился к выходу.

Скажи Побрякушкину пол года назад, что вместо руководящего интеллекту- ального коллектива фабрики его будут окружать вот эти, сейчас сидящие за

столом по кругу личности с пьяными мордами и с похабными выражениями своих мыслей… Во всё, что угодно, поверил бы, но только не в это. И в эту ми- нуту подумав, как раз об этом, Побрякушкин, обводя взглядом по кругу ком- панию, которая, как он уже предполагал, станет, возможно, уже завтра его соратниками по копке могил на кладбище, и с этого дня, он, окончивший Пром-академию, факультет текстильной промышленности с красным дипло- мом, приобретёт новую, более значимую на данный момент для себя специ- альность – гробокопатель!.. – а может быть, правильней – могилокопатель?.. А дальше-то что?!.. А дальше Иван Ильич не стал утруждать себя уничижи- тельными мыслями, по причине выпитого коньяка, а решил, проще смотреть на жизнь и отдаться воле случая. Компания, в которую его изгнанником при- вёл Величество случай, была довольно пёстрая, но вопреки всему, тому кри- минальному прошлому, личности подобрались работящие: промышляя в

подряде рытья могил и не гнушаясь остальными попутными и случайными заработками. Главенствовал в этой артели, состоящей из шести человек тот

самый Бова Харитон, ранее дважды судимый за мелкие кражи. Первый срок – два года – получил за кражу товара, работая грузчиком в городской торговой сети. По мелкому воровали постоянно, но на тот раз, с пьяных глаз, хапнули много, за что и поплатились. Вторую судимость Харитон приобрёл, как гово- рят, – не отходя от кассы. Только что освободился, жить надо было на что-то, полез с напарником дачи бомбить, где вскоре приловили их сами хозяева, хо- рошо организовав и устроив облаву. Вначале до полусмерти избили, а после сдали в ментовку. Бова, имея за плечами две ходки подряд, возомнив себя уже уголовным авторитетом, потому как желание шастать по дачам напрочь отпало, ибо, как он подумал, что там – того и гляди, ненароком, рано или

поздно, но всё равно прибьют. Долго не думал, и решил, легализоваться, ско- лотив бригаду шабашников по рытью могил на новом ростовском кладбище, но нижайше, не только подчинялся, а и пресмыкался перед хозяином клад-

бища, которое располагалось в районе Северного жилого массива, а также и его смотрящих, под вывеской фирмы – «морду подправим».

После коньяка, дальше пили уже вино неизвестного разлива, запивая пи- вом и заедая сигаретой «Прима». Как расставались, Иван Ильич помнил

смутно, и лишь одно хорошо прижилось в его голове, так это, что в понедель- ник надо прибыть на кладбище, а значит, он уже не безработный и сможет не только содержать себя, но и не кидаться под поезд, и не исключено, что оста- нется и дальше жить на квартире у старухи-ведьмы, Макаровны. В тот вечер Гендош Куцанков не помнил, как и на квартиру к бабке добрался, а утром, не успел он очухаться и продрать глаза, как в дверь его чулана старуха просу- нула свою клиновидную голову, очень уж похожую на долгоносика, притом на длинной и тощей шее. После чего принялась читать ему мораль и вгонять ему в голову гвоздик:

– Фу ты!.. перегаром-то-о, как надыш-а-ал!.. У меня и голова-то закружи- лась!..

Сплюнув на-пол, сказала Макаровна и будто бы плюнула в самую душу Ген- дошу, после чего продолжая в том же духе, подобно избяному клопу приня- лась высасывать душу своему постояльцу:

– Значит, тебе, Генка, алкоголику подзаборному, за квартиру платить тебе нечем!.. собачья твоя утроба, а глотку заливать есть на что!.. Ну, ну, надо идти уже к участковому… Он тебя, раздолбая этакого, быстро к порядку приведёт…

Последнее время хозяйка стала сильно раздражать Ивана Ильича. Сейчас у него с похмелья, нестерпимо болела голова и старуху он даже не слушал, – о чём она там трезвонит?.. Произвольно глядя на её просунутую в приоткрытую

дверь голову, на память ему почему-то пришёл герой из романа Достоев-

ского: убивец старушенции Родион Раскольников. При этом воспоминании и продолжая всё глядеть на свою старуху, Макаровну, вначале попытался срав- нить её с той, из романа, но так и не вспомнив, какая та из себя была, поду- мал: «Голова-то у этой, на её длинной и тонкой шее, уж сильно топор напо- минает, которым, Родион, ту бабку свою ухайдокал, а вообще-то правильно и сделал, в старости они невыносимые все становятся…».

– Ты чево молчишь?!.. – злобно крикнула старуха, – ты, Генка, немым не

прикидывайся!.. – донёсся до сознания Ивана голос старухи, а он тем време- нем отвернулся лицом к стенке. Между тем, Макаровна, всем своим сухим и костлявым телом уже переползла через порог и теперь она стояла на светлом просвете дверного полотна, как на картине, напоминая засохший карагач-сак- саул. Откашлявшись, продолжила пилить Ивану нервы.

– Я тебя спрашиваю, ты и дальше глотку будешь свою заливать или за квар- тиру мне заплатишь?!.. а то пойду до участкового, он тебя сразу в люди выве- дет… Чево молчишь, в десятый раз спрашиваю?!.. глухой что-ли?!..

Иван Ильич лежал и смотрел на стенку, которая была вся в клочьях растрё- панной шпалеры, где сейчас ползали огромные тараканы в поисках съедоб- ного клейстера. Затылком слушая старуху, в душе накипала ненависть к ней, а в мыслях появилось навязчивое чувство, а скорее всего желание, что был бы топор под рукой, взял бы грех на душу и рука бы не дрогнула, повторил бы тот поступок, того несчастного студента семинариста-лицеиста, Родиона… Но спустя минуту, продолжая, уставившись в стенку, уже не слушать старуху, мысленно сказал себе: «Зашибись!.. Дожился ты, Побрякушкин!.. Я от ба-

бушки ушёл, я и от милиции сбежал, и от тёщи с гулящей женой, тоже!.. От

прокурора удалось следы замести, чтобы не посадили на нары за сгоревшую фабрику, так теперь, решил, сесть за убийство старушенции, притом с особой жестокостью и с отягчающими последствиями; да прямо топором, да прямо по её темени!..».

– Завтра отдам, – не поворачиваясь в её сторону на кровати, сказал Иван, – отнесу вещи на рынок и отдам… успокойтесь, в долгу не останусь… – при этом подумал: «Вот привязалась старая карга, как язва!.. Славный типаж, если по- смотреть со стороны: сцена бабы Яги в гостях у Ивана-царевича не помня- щего родства…». Пока он так думал, а та самая, баба Яга, продолжала в том же духе:

– Соврёшь, Генка, богом клянусь, приведу участкового!.. Ты не думай, что если я одинокая и старая, то за меня некому заступиться. Советская власть

меня защитит!.. Я, да будешь ты знать, всю свою молодость в колхозе иша-

чила, за трудодень!.. И передовой трактористкой была, и на керзоне гектары пахала!.. (Первый трактор в СССР стал выпускаться с 1924 года в Ленин-

граде и назывался он «Форздон-Путиловец», но в народе произносили иначе, кто как выговорит, чаще называя его «керзоном», ибо было с чем поста- вить рядом: крупа – кирза, сапоги – кирзовые и так далее) А, ты щас растя- нулся на всю мою кровать и весь дом мне своей блевотиной провонял, что и

собака бы не выдержала, а я терплю!.. Чё морду, сатрап, к стенке воро- тишь?!.. Сказать нечего?.. Правду слушать не нравится? Вот, изверг!.. – что б ты обдулся, пропивая мои деньги за квартиру!..

«Вот, привязалась, бестия!.. – подумал Иван, – словно в том мультике про Леопольда, даже в голове стали слова звучать, – Леопольд, подлый трус, вы- ходи… отдай за квартиру деньги!..».

В субботу, перелопатив свои вещи в рюкзаке и чемодане, Гендош Куцанков уже с чемоданом в руках – будто собрался в дальнюю дорогу – отправляясь в район Старого базара продать излишки своего мужского тряпья и в душе про- должал таить надежду, что как-то всё-таки выпутается он из этого скверного положения. Старый ростовский базар потому и назывался Старым, что лет ему было столько, сколько и самому городу. Жил он своей «узаконенной», обособленной жизнью, минуя всякие чиновничьи циркуляры, процветая эк-

зотической, такой полуподпольной торговой деятельностью, которая боль- шинство постоянных участников торгового процесса вполне устраивала. Тол- кучки-барахолки были в каждом районе города: будь то Сельмаш, Лен-горо- док, Нахичевань или любое другое при-рыночное бойкое место, но кроме Старого базара остальные барахолки постоянно подвергались облавам и раз- гону милицией. На Старом базаре – это мероприятие было всегда малоэффек- тивно. Торговали барахлом на восточной окраине рынка, по переулку Се- машко и почти до самой набережной по обе стороны проезжей части. Транс- порт на этом отрезке почти не ездил. На земле были разложены всевозмож- ные товары, будто скатерть самобранка. Торговали всем, чем бог послал: от

булавки, заколки с костяным гребешком ручной работы дореволюционного мастера, до изделий высшего качества холодного оружия или стартового пи- столета, переделанного под боевые патроны «мелкашки», а то и «Мака- рова». Отдельной территорией под названием «пятак» была вотчина барыг: по скупке всего, не гнушаясь вонючих портянок-онучей, которые ещё в Граж- данскую войну носил сам маршал и донской казак Семён Будённый. Музей- ный раритет, – нечего сказать… Повесь в изголовье кровати, на «быльце», и

нюхай всю ночь, вспоминай «героев» Гражданской войны. Ночью явился та- кой «герой» к тебе во сне, а ты как заорёшь: «Спрашивается, – за какие такие коврижки?.. За что вы, сволочи, столько народу сгубили?!..».

Скособочившись, опустив голову и стараясь не глядеть в лица встречных прохожих, при этом задумавшись, Иван Ильич тащил свой дорожный чемо- дан, решив, ещё на квартире у бабки, что и от него он постарается изба- виться. На ходу ещё и размышлял о своей падшей судьбе на сегодняшний день, говоря о себе, как о ком-то постороннем, который нагло вклинился в

его размеренную и, до того рокового дня – пожара на фабрике – вполне бла- гополучную жизнь. «Жить в чужой шкуре, не имея прошлого, не ведая пред- стоящего завтрашнего дня, – и так до конца своей жизни?!..» – спросил «ко- роль трикотажа» себя. Осознать всё это полностью, для него было уже не под силу. Расшатавшаяся за последние три месяца психика, порой выдавала вы- крутасы, которые ранее, как отменному чиновнику-служаке, были для него неприемлемы. Обладая большой эрудицией и логическим мышлением, в по- следнее время стал замечать за собой, что те духовные ценности, ранее кото- рым придавал огромное значение, медленно, но неуклонно испаряются из его сущности, как таковой, и он, словно лужа на дороге после дождя в жар- кую погоду, постепенно исчезает из этого мира. Появившееся презрение к

себе, в отдельные минуты толкало на крайний шаг, который всё чаще стал по- сещать его сознание, что лучше бы он сел в тюрьму, тогда бы, по крайней мере, меньше бы страдал душевно. Там, в тюрьме, по его мнению, не было

бы свободы, но осталось бы и никуда не делось его прошлое, имеющее для него первостепенное значение, ибо он был не простым работягой, а всё-таки директор крупной фабрики, где работает более пяти тысяч народу. А так, кто он?!.. – человек, которого не существует на свете!.. И как теперь он стал осо- знавать, что падать с высоты директорского кресла в безвестность, в болото

бродяжной жизни, не только страшно, больно и смертельно опасно, но ещё и гадко, как будто чужой блевотины наелся. Это не спившемуся токарю или

слесарю перевоплотиться в личину падшего на самый низ, на дно, человека, – тем не привыкать, они порой к этому шли не одно десятилетие, а тут в одну ночь, взять, и всё потерять – даже имя своё…

Шакалы.

Добравшись до Старого базара, Иван Ильич всё это время продолжал ис- пытывать в душе свинцовую тяжесть. Подозрительно относясь к каждому встречному прохожему, не говоря уже о блюстителях порядка, которые даже

издали вносили в его сознание панику, потому у центрального входа в рынок, он, покрутив головой, выбрал женщину в чёрном рабочем халате, которая

подметала прилегающую к рынку территорию, и подойдя, уважительно к ней обратился:

– Будьте любезны, скажите, как мне попасть на переулок Семашко?

– Проходите вон в те ворота и через весь рынок идите к тот конец, там и найдёте свой переулок, – сказала женщина, не поднимая головы и продолжая мести тротуар.

Спустя время он уже шёл по переулку, где справа и слева, по тротуарам и газонам, был расстелен на газетах и шпалере всякий товар, а то и на ветвях деревьев висел. Крутя головой и бегло рассматривая барахолку, на которую ему пришлось попасть впервые, Иван Ильич был поражён обилием и разно- образием ассортимента. Здесь продавалась всякая всячина и именно от этого обилия, внутреннее чувство предсказывало Ивану Ильичу, что выгодно про- дать ему вряд ли удастся, такого тряпья, как у него в чемодане – загнать и втюхать, лоху, поскорее и подороже – здесь предлагалось горы. Устроившись под деревом недалеко от какого-то угла, открыв крышку чемодана, стал рас- кладывать вещи: двое брюк, три сорочки, два полувера, ещё новый, импорт- ного производства, спортивный костюм «Адидас», шарфики, целая подвязка разноцветных галстуков и остальное по мелочи. Мимо брели сонные прохо- жие-зеваки, мало чем напоминающие покупателей, а он, застыв в ожидании, продолжал надеяться, что кроме ротозеев и вольношатающихся, из числа ко- торых ни одна, сволочь, даже не удостоила взглянуть на его вещи, возможно, где-то там, бредёт на подходе к рынку его потенциальный покупатель, а мо- жет, ещё только направляется в их сторону, выйдя со своего двора. Дело в том, что, Побрякушкин-Куцанков, как мы уже сказали, впервые в своей жизни столкнулся с такой щепетильной профессией, как барыга, торгующий на бара- холке, поэтому уже спустя тридцать минут, ему показалось, что он стоит тут уже не меньше чем полдня, а может, уже и все полгода или и того больше. С каждой минутой в душе всё таяла призрачная надежда, – продать хотя бы

что-то по бросовой цене. В ту минуту, когда он взглянул на ручные часы, ему пришла в голову мысль, – что часы – то! у него уж точно купят, ибо подобных наручных часов в свободной продаже никогда не имелось. Часы дорогие, ко- мандирские – «Полёт»: ценные, притом подарок на его сорокалетие от жены

и тёщи. Рядом с ним, по другую сторону дерева, сгорбившись сидит худосоч- ный старичок на низеньком табурете, перед ним стоит миниатюрный верста- чок, на котором закреплены такие же маленькие тисочки, а рядом игрушеч- ная наковальня, на которой он таким же мизерным молоточком что-то всё время выковывает: звонким постукиванием и подобно дятлу. За всё время, как заметил Побрякушкин, старик не удостоил его даже взглядом, хотя, когда Иван Ильич пристраивался с ним рядом для торговли, он поприветствовал

старика, сказав: «Доброе утро, удачи вам в торговле…». Старик промолчал,

словно не слышал, продолжая выковывать непонятно что, а скорее всего, как заметил Побрякушкин, кусок какой-то никчёмной проволоки. «От безделья

страдает старик, на старости лет впадая в детский разум…», – подумал о нём Побрякушкин и стёр старика из своей памяти. Как уже упоминалось, что бара- холки-толкучки часто разгонялись милицией. Чем они так не угодили и не нравились власти, которой вообще никогда и ничего не нравилось, кроме

своего идиотизма, доподлинно определить сложно. Возможно, хотелось ей, чтобы граждане развитого социализма и уже завтрашнего дня – члены комму- нистического общества, вместо барахолки, должны стоять не в этом месте, а на заводах и фабриках, не отходя ни на минуту, возле своих станков и прялок. Но были и иные предположения. К примеру, что какой-то денежный оборот всё-таки тёк тоненьким ручейком мимо загребущих чиновничьих рук; от

этого, мелкую душонку стряпчего и жаба душила. И этого дьяка-стряпчего, по причине его узкого кругозора и элементарной финансово-рыночной безгра- мотности, кроме, конечно, бюрократических инструкций, вовсе ничего не ин- тересовало, что и по чём, кто продаёт, какая историческая ценность данной вещи, за исключением, если «уголовка» в оперативном режиме не отыски- вает следы ворованных тех самых вещей. К примеру, идёшь это ты по тол- кучке и натыкаешься на обычные, с первого взгляда, настенные часы-ходики, с кукушкой. Для блюстителей порядка – это хлам, которому и место на по- мойке, а ты взял часы в руки, повернул к себе тыльной стороной, а это рари- тет!.. Смотришь, а там оттиск с императорским гербом и год изготовления —

«январь 1885-год», а в самом низу имя мастера «В. М. Сичкин», а может-быть,

«Пичкин», буковка подтёрлась, но это не важно. Часам уже почти сто лет, но главное, что в том январе случилась массовая стачка на текстильных фабри- ках Саввы Морозова в Орехово-Зуеве. Несчастье, ну, прямь, как у Ивана Иль- ича: и тоже в январе, как и в городе Суконном, во время пожара на его но-

сочно-чулочной трикотажной фабрике, по изготовлению женских колготков. Или к примеру, ты вдруг взял, и, с какого-то перепугу, не пошёл на толкучку,

а, наоборот, расщедрился, или моча, та, которую надо было слить куда надо, ударила тебе прямо в голову. Полез ты в загашник, нашёл там прабабкино древнее кольцо с бриллиантовым камешком в целых двенадцать карат и, с дуру, потянул его сдавать в подарок государству, ну это – чтобы они быстрее коммунизм достроили. Принёс это ты, подарил, и сидишь в коридоре,

ждёшь, когда эксперты определят тому колечку ценность и начнут тебя благо- дарить за подарок… – ну и почётную грамоту заодно выпишут. Как бы не так!.. Вместо экспертов в коридор вломилось, уже из входной двери, трое в пого- нах, под рученьки вас это взяли и отвезли вас в одиночную камеру предвари- тельного заключения. С той самой минуты вы прокляли и колечко, и комму- низм заодно, и ту свою прабабку, которая пять раз при этом в гробу перевер- нулась, тарахтя там костями. А вам в это время, пристёгнутом ремнями для

пыток на топчане-вертолёте, выкручивали ваши хлипкие, тоненькие ру-

ченьки, пытаясь добиться от вас признания: куда остальное добро – в виде зо- лота и бриллиантов – вы спрятали. И сколько бы вы не божились и не кля-

лись, пытаясь им доказать, что это всё, что у вас было, и вы хотели, всего

лишь помочь государству, чтобы оно быстрее коммунизм построило, но ваши слова и доводы, что об стенку горохом… Так что, как бы вот так!.. господа и товарищи коммунисты и беспартийные!.. Лучше ничего не иметь, а тем более не лазить по прабабкиным загашникам, а если что-то случайно и попалось

под руки, так дешевле будет для вас сей раритет выбросить на помойку… Барахолка щедростью никогда не славилась, как и на веру не велась, пред-

почитая баш – на баш, ты мне, я тебе и разошлись: жопа об жопу, как в море корабли, но глаз требуется, остро держать. К сожалению – этих правил това- рищ Побрякушкин не знал. Видя, что время идёт, а воз и ныне там, Иван

Ильич, снял с руки часы и положив их на ладонь, согнув руку в локте, и в та- ком положении принял стойку скульптуры из парковой зоны. Первым клю- нул, какой-то приблатнёный и зачуханный парень, шедший в развалку, а засу- нутые руки глубоко в карманы, чуть не до самых его худых коленей, мельте- шили взад – вперёд у него локтями, – странной какой-то выглядела эта по- ходка. Патлатый, небритый, а когда подошёл вплотную к Побрякушкину, от

парня ещё несло душком тухлого яйца-бовтюха: давно немытого тела, и во- обще непонятно какой-то гадостью – подобно помойке. Остановившись, он резко перепрыгнул бордюр, одной рукой облокотясь на дерево, второй за- жал ноздрю и высморкался. После этого, шепелявя через дырку в передних зубах, прозузжал:

– Глазданин нася-альник, если не за-подло, посём свои котлы двигаес?..

Дай позырить одним г-глазом…

– Тебе-то зачем?.. всё равно не купишь, – грубо ответил Побрякушкин, игно- рируя такого покупателя, и не желая вести дальнейший разговор с этим бро- дягой. Отвернувшись в сторону старика, Иван Ильич стал наблюдать, как тот всё продолжает ковать что-то на своей наковальне. Но плюгавый мазурик, по- ванивая и смердя почти дохлой кошкой, продолжал за спиной своё нытьё:

– Такой болзый?.. и бакланис не в тему. Делягу из себя не ст-л-рой, а то ге- мол-рой р-ланьше времени називёс!..

– Иди своей дорогой, парень! – сказал Иван Ильич, и подумал: «Вот, дрянь! И привязался же, мурло, забулдыга бездомная… Хотя ведь и я далеко от него не ушёл, тоже бездомный…».

Парень выйдя на проезжую часть улицы, обернувшись, сказал загадочно, с угрозой:

– Расслабься, дядя сал-рай!.. до очел-редной с-свиданки…

После чего пересёк проезжую часть улицы и вскоре скрылся на обратной

стороне за углом, но спустя время, из-за того самого угла снова вынырнуло то чудо в перьях, та самая вонючка, но уже в сопровождении двух кавказцев, ко- торые направляясь в сторону Ивана Ильича, размахивая руками, чургыкали на фарси, а может-быть, на одном из разновидностей курдского или турецко- месхинского языка. Подойдя, взяли из рук Побрякушкина часы, спросили:

– Сколько просишь, дарагой?..

– Двадцать рублей – это десятая часть стоимости их, – ответил Иван Ильич.

Ничего не сказав, покупатели, передавая друг другу, из рук в руки, стали крутить часики в руках: рассматривать, прикладывать поочерёдно к ушам и подолгу слушать, стучать зачем-то ногтем по стеклу циферблата, оставалось, как подумалось хозяину часов в эту минуту, попробовать их на нюх и за зуб,

как проверяют обычно золотое изделие. В это время, пока горцы-фарисеи ис- следовали часы, забулдыга, подошёл сбоку к чемодану с вещами, нагнув-

шись, взял спортивную кофту, покрутив, рассматривая её в руках и притулив к себе на грудь, сказал, обращаясь к Ивану Ильичу:

– Слус-сай, м-музик, а ну со с-спины пл-римерь на меня. В плечах не узко бу- дет?.. а то я давно о такой мес-стал…

Иван Ильич, по неопытности в подобных сделках, с дуру повёлся: отвернув- шись от кавказцев, которые всё продолжали исследовать его часы, стал при- мерять на бомжа кофту, прикладывая её к его тощей спине. Хотя ведь можно было сразу подумать, – откуда у этого, хмыря, могут взяться деньги на им-

портный спортивный костюм, который можно купить лишь в «Берёзке» и то

за валюту, или из-под полы за двухмесячную зарплату, получаемую рабочим на заводе. Пока Побрякушкин помогал примерять и прикидывать по плечам кофту, а в это время патлатый-вонючка, как уже мысленно, Иван Ильич, при- своил ему имя: всё вертелся, дёргался, ну прямо, как эпилептик и всё что-то гундосил: то не туда он её притуляет, а надо ему повыше, то совсем очень за- драл к голове. Наконец, Ивану Ильичу, всё это до тошноты надоело, ибо он

стал подозревать какой-то во всём этом розыгрыш-подвох, кинул спортивную кофту на крышку чемодана и повернулся к персам-курдам, а один из них про- тягивает ему, зажав в ладони часы, да так, что один только ремешок из ку- лака выглядывает, и говорит при этом: