- -
- 100%
- +
Сергию ее аргументы показались не слишком убедительными, но он решил сменить тактику и понять, чего хочет сама Теодора.
– В Ваших словах всегда присутствует мудрость и осмотрительность, Теодора. Поздравьте себя, вы поколебали мою уверенность. Но критика хороша, когда есть альтернативное решение проблемы. Есть ли оно у вас, несравненная красавица?
Теодора улыбнулась так, что заставила Сергия вспомнить Мароцию.
– Разумеется, Ваше Святейшество.
Сделав вид, что глубочайшим образом задумалась, Теодора, выдержав необходимую паузу, пошла в решительную атаку:
– Выбор должен быть сделан из святых отцов ваших земель. Только в этом случае папский престол будет избавлен от посягательств на его имущество со стороны хищных соседних сеньорий. Вспомните, сколько раз вашим людям приходилось оборонять ваши земли от набегов вроде бы христианских владык Беневента, Тосканы, Капуи? Я целиком согласна с Вами, что нынешнее спокойствие только с виду кажется прочным и может быть нарушено в любой момент. Есть человек, который, помимо высших христианских достоинств, успел зарекомендовать себя, как преданный Риму мудрый правитель и храбрый воин. Я настоятельно рекомендую Вашему Святейшеству задуматься о кандидатуре Иоанна, епископа Болоньи.
И с этим словами Теодора, встав со своего сидения, склонилась в глубоком поклоне и стала дожидаться ответа. Сергий же нахохлился больше прежнего. Не сказать, чтобы он имел что-то против самого Иоанна Тоссиньяно, о котором местный клир отзывался весьма уважительно, если не считать одного пикантного момента, но папе больше всего претило стать зависимым от одной из этих соперниц, Берты и Теодоры, сколь красивых, столь и коварных.
– Ваша кандидатура, милая графиня, действительно вызывает уважение и я рад был бы ее принять, но….. Но вы забыли действующее правило Церкви, переход с одной епископской кафедры на другую запрещен!
– Ваше Святейшество, это правило еще недавно столько раз нарушалось, что….
– Вы сами отметили, мудрая Теодора, что последние годы принесли мир и спокойствие стране. Смуты же, войны и преступления как раз и объяснялись тем, что Формоз и его ученики попирали своими нечестивыми ногами это правило и по очереди узурпировали Святой трон.
– Вы, Ваше Святейшество, также воспользовались нарушением этого права, – мягко заметила Теодора, подмечая все нарастающее раздражение Сергия.
– Я, графиня, этого правила никогда не нарушал и, надеюсь, не нарушу и впредь. Да, я был рукоположен епископом города Чере все тем же Формозом, который этим назначением думал лишить меня права претендовать на престол Святого Петра! Однако вы забываете, что все, я подчеркиваю, все решения Формоза были признаны ничтожными самим собором Церкви!
– Который теперь называют Трупным синодом и чьи решения следующим церковным собором были также аннулированы, а значит…..
– Ничего не значит! – вдруг заорал Сергий, потеряв остатки терпения. Опомнившись, он быстро перешел на шепот, в котором раздражение все равно время от времени выказывало свои огненные языки, – знаете что, Теодора, я вам скажу? Вы выбрали крайне опасный и неверный в принципе путь продвижения объекта вашей любви. До меня доходят слухи о ваших отношениях с епископом Иоанном, его паства жалуется, что вы занимаетесь с ним плотской любовью, не выходя из церквей Божьих. Я, заметьте, еще ни разу не дал этим слухам распространиться далее себя, во всем поддерживаю и благословляю вас и его, и верю, что ваши души не покинул Господь, но всему ведь есть предел! Вы представляете, насколько упадет авторитет Церкви, насколько возликуют ее враги, враги Рима, мои враги наконец, если ваш Иоанн, заняв, как вы справедливо отметили, вторую по значимости кафедру Церкви, продолжит жить во грехе с вами? Чего еще худшего может случиться тогда в мире?
– Только, если во грехе начнет жить сам папа Римский! – спокойно и четко произнесла Теодора.
Сергий на мгновение осекся. Этой доли секунды хватило Теодоре, чтобы окончательно убедиться, что Мароция ей не наврала.
– Надеюсь, что этого никогда не случится, – сказал Сергий, чьи нервы в многолетне-кипящем котле интриг успели закалиться до булатной стали.
Теодора молчала, с легкой «фамильной» усмешкой разглядывая его, и не спешила продолжить разговор. Шли секунды, и папе с каждым мгновением под этим взглядом становилось все неуютнее, этим молчанием Теодора нашла лучший способ вывести его из себя.
– Сожалею, графиня, что вынужден был отказать вам в вашей просьбе, но я прошу окончить разговор.
– Вы мне не откажете, Ваше Святейшество. Вы мне не сможете отказать.
– На чем основана такая уверенность?
– Вы не сможете отказать в просьбе тем, чья любовь настолько неистова, что разрушает любые преграды – христианские, общественные, военные, моральные.
Сергий усмехнулся.
– Вы не сможете отказать мне, ибо вы лучше прочих понимаете нас.
– Отчего же?
– Потому, что случилось более худшее, чем наша связь, и не кто другой, как именно вы находитесь теперь в такой же ситуации.
Сергий изобразил крайнюю степень возмущения:
– Знаете, что, Теодора, я всегда имел расположение к вам, но сегодня вы перешли все рамки. Что вы такое о себе вообразили, если обращаетесь к преемнику Святого Петра с оскорблениями, достойными казни их произнесшему?
– Если казни достоин тот, кто произносит напраслину и оскорбляет Церковь, то какое наказание должно ожидать епископа Рима за плотскую связь с пятнадцатилетней девицей, которую он якобы обучает премудростям наук?
– Я мог бы отдать вас под суд прямо сейчас, Теодора, – зашипел Сергий, все лицо его покрылось ярко красными пятнами, под цвет платья гречанки, – но я сделаю вид, что вас сегодня не видел и не слышал. Подите вон!
– Охотно удалюсь, Ваше Святейшество, но для начала я хотела бы вам вернуть то, что моя Мароция у вас забрала на память. Кажется, это вот от тех подушек?
И она протянула ему золотую кисть.
– Хотя нет, я оставлю это себе на память, до того момента, когда епископ Рима потащит меня в суд за клевету!
Сергий поник, на его голом черепе выступила обильная испарина. Теодора с удовлетворением разглядывала побежденного папу.
«Бедное дитя! И ведь хватает ей сил терпеть ласки этого мерзкого потного гнома! Впрочем, на что иной раз не пойдешь ради своей корысти и тщеславия! И мне ли не знать этого? Но все же она повзрослела слишком рано».
– Значит, она все рассказала? – сдался Сергий, – Умом она не в вас.
– Да, Святейший, рассказала, но не спешите укорять ее. Мне открылась ее тайна случайно. Я же мать и должна следить за своими дочерьми.
– У меня изначально было подозрение, что вы намеренно подложили ее под меня.
– Я не смогу доказать вам обратное, но уверяю, что это не так. В любом случае, Ваше Святейшество, вы польстились именно на ее молодость и красоту, избрав ее среди прочих.
– Да, польстился. И я чувствовал, что расплата за это настигнет меня еще в этом мире. Я чувствую теперь себя захваченным в рабство.
– О, не стоит меня бояться, Святейший. Наши интересы на самом деле совпадают практически всегда и во всем. Я могу быть уверена, что они теперь совпадут и в Равенне?
Сергий устало махнул рукой.
– Можете. Я теперь в полной вашей власти. Ваш конюх или поваренок имеет больше свобод, чем я. Одно ваше слово – и меня забьют камнями при первом же появлении в Риме, как несчастную папессу Иоанну.
– Ваше Святейшество, обещаю вам сохранить вашу тайну и …… не препятствовать вашим дальнейшим встречам с моей дочерью.
– Какая любезность!
– Я думаю, что ваши встречи будут более безопасными и вызовут меньше кривотолков, если будут проходить в нашем доме.
– Мне тяжело будет видеть ту, которая предала меня! А вы, вы, между прочим, позволяете себе рисковать своей дочерью! А что если это станет известно Риму? Ее казнят и казнят чрезвычайно жестоко!
– Она, как я уже успела убедиться, взрослая девочка и должна отдавать себе отчет в своих действиях.
– А если бы я продолжал упираться насчет назначения вашего Тоcсиньяно, вы, вы пожертвовали бы ею? – Сергий вздрогнул от допущения самой такой мысли, перед глазами предстал образ Мароции, с мольбой протягивающей к нему руки за помощью.
Теодора была холодна как камень.
– Представьте себе, моя любовь заставила бы меня сделать даже это.
– Вы погубили бы свою дочь?
– Ради моего Джованни я с радостью погублю мир! К тому же, моя дочь рождена мной от человека, с которым меня в настоящее время мало что связывает, разве что общие интересы в городе.
Опасная оговорка. Сергий отметил эту оплошность и пообещал себе всенепременно этим воспользоваться. Возможно, это почувствовала и сама Теодора, поскольку торопливо заговорила о другом:
– Не держите зла на мою дочь и на меня, я уважаю и понимаю ваши чувства. В мире подчас столько глупых и досадных условностей и правил, что для любви там не находится места, и любовь завоевывает свое право быть, тесня эти условности и правила. Я влюблена, Святейший, и моя любовь не знает преград, и не признает законов, и потому и я, и мой любимый плевать хотели на осуждение всего мира. А вы и Мароция, ….. вспомните ее сейчас, вспомните и немедля ответьте – разве вы не испытали то же самое, когда впервые прикоснулись к ней? Разве она уже не погубила вашу душу? Разве мы теперь не понимаем друг друга? Если нет, то вы не любите ее.
Эпизод 5. 1661-й год с даты основания Рима, 22-й год правления базилевса Льва Мудрого (сентябрь 907 года от Рождества Христова)
Все утро следующего дня папа Сергий посвятил приготовлениям к своей поездке в Равенну. Человек недоверчивый, дотошный и хозяйственный, он вникал в каждую мелочь процесса сборов, ежеминутно проверяя и пересчитывая комплекты своего постельного белья, количество засоленных бараньих тушек и, особенно, корзин с вином, почему-то, по словам его слуг, более прочего подверженным случайным пропажам и уничтожениям. Отдельного внимания понтифика также удостоились священные реликвии, предназначенные для подношения в дар новому архиепископу Равеннскому, и дорогая кухонная утварь.
Сергий с радостью погрузился с головой в заботы, посвященные предстоящему отъезду. Хлопоты позволяли ему хотя бы ненадолго отвлечься от тяжелых мыслей, обуревавших его сознание после визита Теодоры. Сергий досадовал на себя, на Мароцию, на ее мать, всюду сующую свой нос, и вообще на весь Божий свет. Еще вчера он чувствовал себя могущественнейшим из живущих, чье слово с придыханием ловят самые сильные мира сего и воспринимают как непреложную истину, еще вчера он, собираясь в Равенну, представлял, как милостью своею будет одаривать тамошний клир и повелевать местными и пришлыми баронами. А сегодня Сергий ощущал себя безвольной марионеткой, которую ловкая женщина, направляет к черту на рога, где он будет, нарушая все церковные правила, навязывать собору ее желание видеть своего любовника в пурпурной сутане епископа. До чего же, однако, изобретательная в своих методах карающая длань Господа – за свое прелюбодейство он будет устраивать и потакать прелюбодейству чужому!
Площадь перед Латеранским дворцом постепенно заполнялась папским обозом. Римляне и гости города жались по краям площади, с любопытством взирая на приготовления и желая лично проводить в дальнюю дорогу преемника Святого Петра. К полудню явилась сотня городской милиции, которой в течение будущего месяца надлежало стать личной охраной папы. Оптион14 милиции почтительно преклонил знамя Рима к ногам папы и передал Сергию рекомендательное письмо на себя, подписанное Теофилактом. Папа приветливо кивнул солдатам и мысленно поблагодарил Теофилакта за столь внушительный отряд – несмотря на спокойствие последних лет ни в коем случае нельзя было забывать о мусульманских и христианских разбойниках, орудовавших на дорогах Италии.
Вслед за охраной на площади перед Латераном появились роскошные носилки убранные ярко-красными тканями с перемежающимися на нем изображениями византийского орла и римским девизом S.P.Q.R.15, использование которого впервые, после гибели Великой Империи, возвращалось в моду. При виде их Сергий вновь насупился, а мрачные мысли начали досаждать вновь. Носилки принадлежали семейству Теофилактов.
«Опять ты. Что тебе еще надо от меня? Решила нагрузить меня в дорогу еще парой своих невинных просьб? Дорого же мне обойдется, я чувствую, моя слабость в отношении к ее дочери. Как же ловко они меня развели!»
Дверь носилок открылась и на подножке появилась крохотная узкая ступня. Сердце старого папы екнуло, словно у молодого любовника, дождавшегося глубоко за полночь шагов своей возлюбленной. Носилки находились от папы на почтительном расстоянии, сам Сергий страдал сильной близорукостью, но все это не помешало ему пусть не увидеть, но почувствовать – это не Теодора, это она!
Мароция подошла к нему и склонила голову для благословения. Папа произнес дежурные слова, напустив на себя вид чрезвычайно холодный и обиженно-строгий. Рядом продолжали сновать слуги, Мароция немного растерянно обернулась по сторонам и Сергий, поняв ее намерения, отвел ее в глубину колоннады.
– С каким очередным заданием от своей матушки вы прибыли ко мне, дитя мое? – без обиняков и прелюдий начал Сергий.
– Я прибыла сюда, чтобы пожелать доброго пути моему покровителю, епископу Рима, и …….мужчине, который мне дорог.
– Вот как! Настолько дорог, что любая тайна его вашими милыми устами становится достоянием гласности? Настолько дорог, что вы воруете кисти от подушек его опочивальни?
– А что мне было делать? Мать обнаружила мою великую потерю, и мне надо было что-то отвечать и как-то объясняться. Если бы я сказала про Анастасия, боюсь, ее реакция была много хуже. Я была неправа?
– В отношении себя вероятно правы, Мароция, но ваши слова чрезвычайно навредили мне, и я еду в Равенну с тяжелым сердцем.
– Много ли времени займет ваша поездка?
– Недели три, может быть месяц.
– Что же мне делать в ваше отсутствие, каких развлечений искать?
– Мароция, мне решительно не нравятся ваши слова.
– Отчего же? Вы уезжаете на такой срок и оставляете деву томиться в неудовлетворенной любовной страсти. А, может быть, вы позволите мне встретиться с Анастасием? – добавила она, приняв вид глупенькой и пустой девчонки.
– Вы говорите поразительные глупости, Мароция! И, кстати, спасибо, что напомнили про Анастасия, надо будет его взять с собой.
– Я смотрю, в Равенну собирается весьма многочисленная компания.
– Да? Кто-то еще собирается на выборы епископа?
– Да, моя мать.
Сергий, невзирая на свое пребывание в святом месте, негромко чертыхнулся. Мароция округлила на него свои темные глаза и весело расхохоталась.
– Не любите вы, оказывается, нашу семью, Ваше Святейшество! Странно, мои родители всегда блюли ваши интересы и немало сделали для вашего выдвижения. Мой отец является главой вашего города, я пала под вашим обаянием и страстью, и, тем не менее, наша фамилия заставляет вас призывать Люцифера!
– Ваш отец и вы значите для меня совсем иное, чем ваша мать, Мароция, – сказал Сергий и вспомнил вчерашние слова Теодоры.
– Чем вам не угодила моя матушка? Она оказалась целомудренней меня?
Сергий некоторое время молчал, глядя на Мароцию, и пытался понять, говорит ли та искренне, играет ли с ним в кошки-мышки по примеру своей матери, и насколько Мароция готова воспринять то, что он ей скажет. Наконец он решился.
– Мароция, душа моя, выслушай меня до последнего слова и постарайся не перебивать. Я не виню тебя в том, что ты рассказала своей матери о наших отношениях. Ты дорога мне, как дорог последний луч солнца, скользящий по постели больного, который больше всего боится, что никогда более не увидит его. Ты еще слишком юна, чтобы разбираться во всех тонкостях интриг, но рано или поздно тебе предстояло бы этому научиться и как раз в твоем случае эта пора, похоже, наступила слишком рано. Итак, слушай, какие события нас всех ожидают в Равенне, и оцени сама, какую роль в этом сыграли наши отношения, переставшие быть тайной…..
Сергий передал в подробностях свой разговор с Теодорой, не жалея словесных красок при описании страсти Теодоры к епископу Иоанну, опуская пафосные слова сенатриссы о силе настоящей любви и, наконец, дословно процитировав слова Теодоры об ее отношении к своему мужу. По мере его слов, лицо Мароции все более мрачнело, слова Сергия о взаимоотношениях ее родителей повергли дочь консула в заметную печаль.
– Признаться, я замечала и удивлялась тому, что мои родители весьма холодны в общении друг с другом, но я считала, что, таким образом, они дают нам пример сдержанности и уважительного отношения. Отец действительно странным образом реагировал на поездки матери в Болонью и имя Джованни да Тоссиньяно я тоже несколько раз слышала.
– Вы можете подумать, дитя мое, что я возвожу напраслину на вашу мать. Прошу вас, найдите в себе силы и смелость заговорить об этом с вашим отцом.
– Я так и сделаю. Я обязательно так сделаю.
Отойдя от Сергия и глядя враз повзрослевшими глазами на площадь, Мароция заговорила сквозь зубы зло и презрительно:
– Раскрыв мою тайну, моя мать более всего упрекала меня не за сам факт потери мной невинности. Более всего она боялась, что я сделала это, повинуясь своей похоти, с кем-то неблагородного рода. Видите ли, она готовила меня для большой партии! Именно это заставило меня сказать о вас и умолчать об Анастасии. И что теперь выяснилось? Что моя мать сама спуталась с каким-то простолюдином, который, видимо, ублажает ее настолько, что она, забыв про мужа, который вытащил ее из греческой грязи, теперь делает тому карьеру и ради этого готова даже пожертвовать мной. Как это все нечестно и… больно! – последние слова Мароция произнесла, немного всхлипнув.
Сергий подошел к ней, ему безумно хотелось обнять и успокоить любимую, но, понятное дело, он не мог себе этого позволить, зная, что с площади за ним жадно наблюдают сотни глаз, пытаясь понять, о чем почтенный папа разговаривает с богатой девицей.
После небольшой паузы, Мароция, вдруг усмехнувшись, незаметно и легко ударила его по руке.
– Ну а вы, стало, быть, теперь едете в Равенну послушно исполнять ее указания? Ну а чтобы вы не вздумали своевольничать и чтобы первой поздравить своего обожаемого, моя матушка едет вместе с вами, ведь так?
– Да, и я не вижу в этом ничего забавного. Ваша мать и этот Иоанн на этом не остановятся. Следующей их целью будет трон Апостола Петра.
– Вы опасаетесь за свою жизнь?
– Несильно. Зная про наши отношения, они могут и не форсировать события, ведь они всегда могут шантажировать меня тобою и оставаться уверенными, что я все для них сделаю. А вот после моей смерти, ваша матушка непременно посадит папой этого Джованни. Ваша мать тогда заменит вас, – нашел в себе силы для невеселой шутки Сергий.
– Я постараюсь сделать все возможное, чтобы этого не случилось.
– Но как, душа моя? Вы столь юны и неопытны.
– Я постараюсь, – настойчиво и твердо повторила Мароция. Поклонившись Сергию, она поцеловала ему руку, тот осенил ее крестным знамением и прошептал «Храни, тебя Господь!». Она подняла на него свои темные глаза и также прошептала:
– Береги себя!
Едва ее носилки мерно отплыли с площади в направлении Капитолия, как с противоположного угла ее появились точно такие же, в сопровождении дюжины вооруженных греков – Теодора Теофилакт, приветливо улыбаясь римлянам из окна носилок, спешила взять поездку папы под свой личный контроль.
Эпизод 6. 1661-й год с даты основания Рима, 22-й год правления базилевса Льва Мудрого (сентябрь 907 года от Рождества Христова)
Спустя неделю кортеж папы Сергия и Теодоры Теофилакт достиг Равенны. Старый город в течение последних десяти лет, со дня проведения соборов здесь папой Иоанном Девятым и императором Ламбертом, не видывал такого наплыва уважаемых гостей и теперь потирал руки, надеясь на успешные продажи. Конечно, основные разговоры на перекрестках, площадях и рынках города велись о возможной кандидатуре на пост архиепископа Равеннского, который в то время в Италии действительно считался вторым иерархом католической церкви. Достойных кандидатов было множество, впрочем, у каждого, стараниями дотошных критиков, достаточно быстро выискивались и существенные пороки. Явного, как сказали бы сейчас, фаворита в предстоящих выборах епископа не было и в помине, и эта неопределенность только подогревала интерес и вызывала дополнительный наплыв пилигримов и коммивояжеров в Равенну. В тоже время светские правители Италии на сей раз проявили удивительное равнодушие к исходу выборов – в Равенну не приехал ни один маркграф, ни из Сполето, ни из Тосканы, ни из Ивреи, отсутствовали и сеньоры южноиталийских земель. В результате исход выборов целиком зависел от решения церковного собора, на котором голос папы имел вес решающий. Что до плебса, то, по всей видимости, он готов был встретить с радостью и почтением любого предложенного кандидата, который не поскупится на щедрые подношения.
Аналогичного ждали и от прибывшего в Равенну папы Римского. Местные жители, разумеется, прекрасно были осведомлены о том, что Сергий управляет своими патримониями в разумно жесткой манере, все долги за время лихолетья с папских арендаторов были аккуратно взысканы, уплата налогов подверглась давно требовавшей того систематизации, но взамен этого Сергий в своих владениях предоставил ощутимые льготы городским ремесленным школам и купеческим артелям. Вследствие всех этих мер папская казна, до того влачившая жалкое существование, при папе Сергии испытывала давно забытое чувство приятной пучности, и позволяла себе осуществлять такие траты, как восстановление Латеранского дворца, а также значительные субсидии разоренным монастырям Субиако и Фарфы, пострадавшим от сарацин. Граждане Рима исправно получали хлеб, мясо и вино, выезды папы сопровождались обильными милостынями, и жители Равенны имели основания считать, что милость и щедрость понтифика распространится теперь и на них. В результате, как только папский поезд оказался в видимости равеннских стен и на всех базиликах города переливчато зазвенели колокола, народ, позабыв о своих насущных делах, бросился к своей главной базилике Сан-Витале встречать главу христианского мира.
Состояние толпы достигло своего восторженного экстремума в момент, когда папские носилки, под рев труб местных герольдов и нескончаемого звона колоколов, остановились в центре площади перед базиликой, и из носилок вылез тщедушный и подслеповатый Сергий. Городская милиция выбивалась из сил, пытаясь оттеснить толпу от понтифика, который живенько проследовал к ступеням церкви, на которых его приветствовал местный клир. Сергий моментально углядел в толпе встречающих статную фигуру Джованни да Тоссиньяно, высившуюся над прочими старцами, в большинстве своем согбенными под гнетом прожитых лет. Иоанн к тому же был единственным, кто не пожирал вожделенным взглядом приближающегося понтифика, его взгляд был устремлен несколько в сторону от Сергия и тот, слегка обернувшись по ходу движения и в направлении взгляда Иоанна, ожидаемо узрел фигуру Теодоры, которая смело продвигалась вдоль толпы и время от времени бросала людям россыпь нуммий.
В первый день приезда папы никаких значительных мероприятий не предусматривалось. После дневной мессы понтифик направился в усыпальницу равеннских епископов, где отдал последние почести скончавшемуся епископу Кайлону – уважаемого отца церкви местный клир похоронил десять дней тому назад. Затем во дворце экзарха папу и его сопровождающих ждал торжественный, но печальный ужин, в течение которого папа, ссылаясь на свою усталость, даже запретил своим сотрапезникам обсуждать выборы епископа.
Следующий день, когда должно было состояться обсуждение кандидатур на пост епископа местной церкви, не задался с самого начала. Уже утром пошел противный осенний дождь, и было принято решение собрать высший церковный клир не на центральной площади города, а в стенах все той же базилики Сан-Витале. Впрочем, папа Сергий был одним из немногих обрадовавшихся данному факту, ибо нарушать церковные законы в узком кругу зависимых от тебя людей не в пример спокойнее и безопаснее, нежели пред лицом буйной и своевольной толпы.
Синод начал свою работу сразу после полудня. После нескольких церемоний, посвященных, в основном, памяти архиепископа Кайлона, заговорил папа Сергий. Все, кто доселе знал понтифика и слышал его речи, наверное, были удивлены тому, как вяло и апатично тот вел свой монолог. Это удивление было вполне оправданным. Сергий действительно говорил против своей воли и желания, приводя в доказательство своей правоты аргументы, которые он сам страстно желал опровергнуть, говорил о версиях, в справедливость которых сам не верил ни на йоту, да к тому же постоянно чувствовал на себе пронзительный взгляд римской шантажистки, которая в этой зале была самой внимательной его слушательницей. На лице Теодоры время от времени появлялась отчетливая досада, когда она слышала фальшивые нотки в скрипучем голосе Сергия или же когда его аргументация хромала на все четыре лапы. Тем не менее, Сергий до капли испил свою чашу унижений и, начав с политической ситуации вокруг Равенны и важности правильного выбора, закончил свою речь предложением Джованни да Тоссиньяно, епископа болонской церкви, на пост архиепископа великой Равенны.