Шишкин корень
- -
- 100%
- +
Чуть правее расположились извозчики. Сидят на козлах, подперев головы кулачищами, ожидают. Двое в сторонке переминаются с ноги на ногу и гогочут.
– Эй ты, малой!
Я вздрогнул, услышав прогудевший за моей спиной бас, и обернулся.
Высоченный крепкий дядька с мясистым малиновым носом был похож на скульптуру городового в конце Покровки: усатый, как Мюнхгаузен; в белом кителе и синих шароварах, заправленных в начищенные до блеска сапоги гармошкой; перетянутый широким кожаным ремнём с кобурой справа и саблей слева. Только вместо миниатюрной папахи его широкий лоб прикрывала фуражка с лакированным козырьком, на которой красовались герб с оленем и остроконечная бляха с номером тринадцать.
Меня окатило холодной волной недоброго предчувствия. Тринадцать! Не слишком ли часто для одного дня?
– Ты кто таков будешь? И чего здесь слоняешься без дела? – Городовой сдвинул лохматые седые брови и уткнулся в меня прожигающим, как паяльник, взглядом.
Мысли замельтешили в голове, словно мошкара вокруг лампочки. Врать я не умею, да и не знаю даже, что соврать. Скажу правду – подумает, что сумасшедший. Может, притвориться немым? Мне не привыкать – две недели в новую школу хожу и ни с кем даже словом не перемолвился. Глядишь, от немого-то и отстанет.
– Ну, что стоишь, как статуй? Как зовут тебя, спрашиваю? Аль забыл?
Я посмотрел на дядьку жалостными глазами и промычал что-то невнятное. Он подошёл впритык, наклонился к моему лицу и под рычащее «шалишь!» схватил правое ухо своими железными пальцами. Послышался хруст. Боль пронзила голову. Не сдержавшись, я закричал:
– Сергей я!
– Ба, неужто прояснило? – Городовой захохотал во весь голос и отпустил наконец моё пульсирующее ухо. – Ну что, Сергей, отвечай: чьих будешь и почто здесь шастаешь?
– Шишкин я. Просто гуляю. – Я выдохнул и осмотрелся.
Ничего себе порядочки! А как же права несовершеннолетних?
Вокруг начал собираться народ: худощавый паренёк моего возраста с деревянным ящиком, пара мужиков в помятых пиджаках, детвора.
– А что у тебя там?
– Скрипка. – Я приоткрыл футляр.
– Ты что ж, музицируешь али украл струмент?
– Играю. Не крал я.
– А вид у тебя чего такой чудной? Циркач, что ли?
– Ага. На скрипке играю и фокусы показываю, – съязвил я.
– Шагай-ка в участок. Там разберёмся, какие такие хвокусы ты показывашь. – Городовой махнул рукой в сторону Алексеевской.
Почесав затылок, я нехотя поплёлся вперёд. Сопровождающий сзади звонко стучал сапогами.
Я почему-то вспомнил песню из любимого папиного советского фильма «Белое солнце пустыни» и протянул в надежде очаровать служивого:
– Ваше благородие, а за что меня в участок? Я ж никого не трогал, гулял просто.
Городовой довольно крякнул:
– В научение тебе, чтобы дурачком не прикидывался. Да и вид у тебя уж больно малахольный.
Я обернулся. Чуть левее, то и дело ныряя в толпу, за нами тенью скользил жилистый паренёк из наблюдавших. Городовой его тоже заметил, но виду не подал.
– Родители у тебя есть? Где живёшь-то?
Во валит усач, прямо как Акула на физике!
– Нет, сирота я… – выдавил я через силу.
Нехорошее чувство сдавило грудь. Отца, понятно, два года нет в живых. Но мама-то жива-здорова, а я сиротой прикидываюсь! О таком даже думать страшно, не то что говорить. Но скажи ему, что мать есть, – спросит, где живёт. Тут я и посыплюсь.
– Нездешний я, с цирковой труппой приехал в Нижний на ярмарку. Да и заблудился. – Спина под ветровкой вспотела.
– Врёшь, бессовестный! – гаркнул городовой.
Как он догадался? Я резко остановился, и он воткнулся в меня сзади, как переполненная вешалка в гардеробе, – чуть колени не подломились.
– Честное слово, дяденька! – Я внимательно посмотрел ему в лицо.
– Я тебе не дяденька, а Елистрат Петрович! Заплутал, хм… Так я тебе и поверил. Подзаработать пришёл на Покровку, не иначе. Знаю я вас таких, вертихвостов! – Он одёрнул китель и, как плохой актёр, изобразил недовольство.
У меня словно камень с плеч свалился. Прокатило, значит, про труппу и про ярмарку. Серёга, да ты растёшь! Вот уже и врать научился! Хотя мать меня бы и со спины расколола.
– Хотел, Елистрат Петрович, это вы точно угадали. А разве нельзя?
– Без спросу нельзя, а за спрос платить надо!
И тут меня наконец осенило: ему нужны деньги! Как там у Пушкина: «Всяк суетится, лжёт за двух, и всюду меркантильный дух»[1]. Ну вот, от стресса даже на лирику потянуло. Откуда что берётся, сам себе удивляюсь. А, ну да, это ж я в справочнике про Нижний вычитал, когда к викторине готовился.
– А как же я заплачу, если у меня нет ни копейки? Я ж ещё не заработал, – деликатно уточнил я.
– Будешь отдавать с заработка четвертак за день работы. А если кто обижать станет, мне сказывай – я тому уши надеру.
– Четвертак – это двадцать пять рублей? – спросил я городового, а сам покосился на парня с ящиком, отчаянно жестикулировавшего за его широкой спиной.
– Рублей? – расхохотался служитель порядка. – Артист! Для начала и двадцати пяти копеек с тебя хватит. Я, чай, не душегуб какой. – Он посмотрел на меня отечески, достал из кармана штанов медную, слегка позеленевшую табакерку, ухоженными, по-детски пухлыми пальцами прихватил щепотку табака. – Гришка, подь сюды! – стряхивая крошки с белого кителя, гаркнул он парню с ящиком, который тут же вынырнул из толпы. – Присмотри за новеньким, покажи, что к чему. Да смотрите не балуйте у меня! У губернаторского дома не шлындайте! Порядок соблюдайте! Чтоб тише воды ниже травы! Всё понял, хвокусник?
– Понял, ваше благородие, – отрапортовал я уплывающему вниз по улице городовому.
– Здорóво! – Гришка деловито протянул мне чумазую руку.
– Здорóво, – вяло ответил я на рукопожатие.
Повисла пауза. Я почувствовал, как полыхнули мои щёки… Включились, как поворотники! Я никогда не умел общаться с незнакомыми людьми, а сейчас совсем растерялся. Гришка же чувствовал себя словно рыба в воде, а может, виду не подавал, что тоже тушуется, смотрел на меня внимательным, изучающим взглядом. Руку мою он не отпускал, крепко обхватил ладонь горячими сильными пальцами. Я чувствовал себя мобильником, подключённым к зарядному устройству, – через Гришкино рукопожатие в меня вливалось непривычное чувство раскованности и уверенности в себе.
– Серёга Шишкин, – улыбнулся я.
– Григорий Сковорода, – с достоинством ответил он и наконец отпустил мою руку.
– Сковорода – это фамилия такая? – я чуть не расхохотался.
– Точно! – От простодушной улыбки кончик его носа, похожего на нос осетра, вздёрнулся, а глаза превратились в узкие светящиеся щели. – Имя с фамилией мне от деда достались. Ох и дед у меня был – бондарь, золотые руки! Ростом аршин с шапкой, а подковы, как калачи, гнул. Вся округа его уважала.
В моей голове заработал «Гугл», закрутилось колёсико: «Бондарь? Бонд? Джеймс Бонд – секретный агент, что ли? Не… не подходит. Бон-дарь? Может, звонарь? Нет, при чём тогда тут подковы? Кузнец, наверное… Хм, бон-вдарь! Точно кузнец!»
– Он у тебя кузнец, что ли?
– Почему кузнец? Бондарь, говорю, – повысил голос Гришка, – ты что, тугой на ухо?
– Угу, – поддакнул я.
– Хотя и в кузне тоже был мастак. Какая ж бочка да без обруча…
– А при чём здесь бочка? – снова спросил я.
Гришка прищурился и заорал во весь голос:
– Как это при чём? Говорю же, дед бочки делал!
– Чего орёшь-то? – я пожал плечами. – Так бы сразу и сказал, что бондарь…
Гришка небрежно кивнул:
– А ещё он у меня лодку мог смастерить или мачту, дом своими руками поставить. Меня научил дерево любить и со струментом обращаться. – Когда Гришка говорил про деда, глаза его озарялись тёплым светом.
– Мой дед тоже деревья любил. Он лесничим был. Жалко, что я его почти не помню. А что у тебя в ящике? Столярные инструменты? – выпалил я вдруг, в моей любопытной голове уже давно вертелся этот вопрос.
– Да нет. Щётки, вакса, ветошь – всё, что нужно для работы. Я обувных дел мастер, обувь чищу, – неохотно ответил мой новый знакомый.
Я посмотрел на грубые, начищенные до блеска Гришкины ботинки, а потом на его грязные руки:
– Так вот почему у тебя руки такие чёрные!
– Вакса аглицкая, не отмывается… Я аглицкой только самым дорогим клиентам чищу, а для кого попроще сам делаю из гуталина, печной сажи, яйца и пива. Слыхал про кузнецовскую чудо-ваксу?
Я помотал головой.
– Этот тип на неё в кажном прошпекте рекламы даёт, – удивился моей неосведомлённости Гришка и добавил, усмехнувшись: – Так вот, эта его чудо-вакса моей и в подмётки не годится…
Гришка шагал размеренно и чётко, с каким-то неподвижным величием, поворачиваясь ко мне всем корпусом. Я маршировал рядом, невольно выпрямляя спину.
Из Гришкиного рассказа я понял, что он единственный на Покровке чистильщик обуви и служит при сапожной мастерской, которую держит его дядька, в паре кварталов отсюда. Половину выручки плюс стоимость ваксы он отдаёт хозяину, что останется – его.
Меня осенило: скульптура чистильщика обуви есть в конце современной Покровки. Я её гуглил. Правда, так и не понял, кого хотел изобразить автор: мальчика или женщину, – на этот счёт единого мнения в интернете не было.
Сначала городовой, теперь чистильщик – эпично… Хотя Гришка не очень похож на бронзовую копию. Разве что такой же худой и остроносый. Ростом чуть повыше меня. Но с женщиной его точно не спутаешь. Голубые глаза, мысль в них так и снуёт. Брови мохнатые, выгоревшие, близко расположенные друг к дружке. Он как будто хмурится, размышляя. Высокие азиатские скулы, соломенные волосы, а подбородок волевой, с ямочкой, прямо как у Наполеона. Одет в ситцевую, подпоясанную ремнём рубаху и бесформенные, заправленные в башмаки штаны. Сложенный пополам картуз аккуратно заткнут за пояс. Вот и весь Гришка.
Мы остановились у непримечательного двухэтажного здания с тремя арочными окнами посередине фасада и прямоугольным эркером[2] справа, под которым размещался вход. Вокруг витал головокружительный аромат колбасы.
Это же дом Костроминых, самое старое здание на Покровке, а в моём времени – Учебный театр! Я его без колонн и кафешек не сразу узнал.
На карнизе под окнами туда-сюда сновала пара голубей. В полуметре притаился лохматый серый кот – он нетерпеливо перебирал лапами, готовясь к прыжку.
– А что это ты руками размахивал, когда я с городовым разговаривал, знаки какие-то странные подавал? – спросил я.
– Эх ты, тульский пряник! Ободрал тебя будочник, четвертак заломил. Я тебе знаки подавал, чтобы ты торговался: с него и пятака довольно. А ты тоже хорош – хвалиться начал, что за день можешь двадцать пять целковых заработать! – Гришка раздосадованно махнул рукой.
– Да не хвалился я, просто уточнить хотел, так, на всякий случай… – Слова Гришки меня задели. – А ты городовому тоже платишь?
– Не, я у него глаза и уши, он с меня денег не берёт. – Гришкин голос дрогнул.
– Информатор, что ли? – внутри у меня что-то щёлкнуло.
Кот стремительно выпрыгнул вперёд, но не удержался и повис на карнизе. Голуби синхронно вспорхнули.
– Ты чего нахохлился? Не бои´сь, я своих не сдаю. У меня всё по справедливости. Если человек надёжный – не подведу.
– А откуда ты знаешь, надёжный человек или нет? – Я постарался дружелюбно улыбнуться.
– А мы сейчас покалякаем, ты сам расскажешь, кто ты такой и стоит ли тебе доверять. – Гришка посмотрел на меня с прищуром. – Только без фантазий про цирковых – я тебе не Петрович, враньё нутром чую.
Кот мягко приземлился четырьмя лапами на мостовую, ругательно мяукнул и скрылся за углом.
Моё голодное брюхо как-то сразу встрепенулось и начало издавать стенающие звуки. В голову, как назло, ничего не приходило. Может, сказать всё как есть? Терять всё равно нечего.
Гришка смотрел мне прямо в лицо. Вцепился, как репей, и сканировал меня спокойным взглядом.
– Расскажу, только пообещай, что никому не проболтаешься. – Я протянул ему руку.
– Вот те крест! – Гришка перекрестился, и мы скрепили наш уговор крепким рукопожатием.
Глава 3
Важен не обед, а привет
Гришка опёрся спиной на кирпичную стену и внимательно слушал мою историю. Когда я закончил, он вытащил картуз из-за пояса и натянул на голову.
– Чем докажешь? – наконец спросил он, выглянув из-под мятого козырька.
Я посмотрел на кроссовки и джинсы. Гришка тоже посмотрел на них и пожал плечами. Я пошарил по карманам. Эх, не забыл бы телефон, убедил бы Гришку на раз. А так придётся попотеть. Посмотрел на свой старенький фитнес-браслет – папа на день рождения подарил. Не эпл-вотч, конечно, но часы электронные – циферки сами перескакивают, пульс, опять-таки, посмотреть можно и шаги посчитать. Я продемонстрировал возможности браслета Гришке.
Он хмыкнул, спросил сквозь ухмылку:
– Аглицкие?
– Не, китайские.
– Чего кажут? – Гришка взглянул на циферблат.
– Три с четвертью…
– Врут! – уверенно заявил Гришка. – Ещё и двух пополудни нет.
Я спорить не стал, вытащил из рюкзака учебники литературы и биологии, показал дату издания, картинки. Да и написано-то совсем по-другому, без лишних букв. Посеял сомнение, но не убедил. По глазам вижу.
– А какой сейчас год? – спохватился я.
– Одна тысяча восемьсот девяносто шестой. Тридцать первое августа, суббота.
– Ух ты, девяносто шестой! Год Всероссийской выставки!
Вытянул из рюкзака наушники – штука занятная, но без телефона ни о чём. Достал пенал. О, шариковая ручка! Автоматическая. Таких в то время в России ещё точно не было. Вынул тетрадь, почиркал.
– Авторучка шариковая. Хочешь, подарю?
Гришка заинтересовался. Тоже почиркал в тетради. Положил ручку в карман. Улыбнулся.
– Вона как… А я тебя сразу заприметил. Сначала подумал: цыганёнок. Волосы тёмные, кучерявые, зубы белые – аж глаза слепит, одёжа какая-то несуразная, башмаки затейливые – нигде таких не видывал. – Гришка расхаживал туда-сюда, засунув руки в карманы. – Присмотрелся получше: взгляд у тебя бесхитростный, простой совсем, хоть глаз и карий, пушок на щеках и конопушки вокруг носа, как у девчонки, а сам какой-то потерянный, да ещё со скрипочкой. Точно не цыгáн! По повадкам барчук вроде. Думаю: кто таков? А ты, значит, Серёга, и у тебя ни денег, ни дома, и податься некуда? А как в своё время вернуться, знаешь?
– Понятия не имею. – Я пожал плечами.
– Сам-то откудова, из каких мест?
– Из Сибири я, из Томска. Но сейчас… в смысле, до того, как здесь очутился, мы к бабушке в Нижний переехали…
– Ого, так ты сибиряк, что ли?
– Ага!
– Поди ж ты. Жутко там у вас? Каторжники кандалами гремят, медведи по дворам шастают?
– Какие ещё медведи?
– Как какие, бурые.
– Враки всё, нет у нас никаких каторжников. А медведи… в лесу если только, а в город они не суются, лично я ни разу не видел!
– Хм, медведи даже у нас есть, давеча одного прямо в городе отловили, с ярманки сбежал. А тебе не свезло просто. У моего дядьки приятель есть, из ваших краёв, таёжник, кажный год к нам на ярманку приезжает, шкуры медвежьи везёт. Уходят на раз, по двадцать пять рублёв за штуку, он домой возвращается с полной мошной денег. Так-то…
Запах колбасы становился всё нестерпимее. Я посмотрел на часы. Пятнадцать тридцать три. Ого, как время летит! А у меня с утра маковой росинки не было, я бы сейчас крокодила съел!
Перехватив мой тоскливый взгляд, Гришка как будто прочитал мои мысли и вдруг заботливо спросил:
– Есть хочешь?
– Хочу.
За домом Костроминых мы нырнули во внутренний мощённый булыжником двор и оказались на Мытном рынке, или, как выразился Гришка, на Мытном дворе.
В моём времени никакого рынка здесь не было. Так… заброшенная площадка в подворотне и несколько открытых лотков с фруктами и овощами. Если бы не обшарпанная вывеска «Мытный рынок», я бы и эту арку на Покровке не заметил.
Но название мне сразу показалось странным. Поначалу я пропустил в первом слове букву «н» и прочитал как «Мытый». Долго мучался вопросом, почему рынок назвали именно так. То ли он когда-то был очень чистым, то ли торговали там мылом и всякими такими товарами. Стал рыться в интернете и понял, что ошибся. А произошло слово «мытный» от «мыт» или «мыто», что означало «торговая пошлина». Раньше она взималась с проезжих купцов, провозивших товары, а сборщики мыта назывались мытниками. Я вычитал, что в семнадцатом веке рядом с этим местом располагался Верхний базар, а по соседству с ним – таможенная изба, или Мытный двор.
В девятнадцатом веке здесь по всему периметру расположенных прямоугольником зданий кипела торговля. Справа от входа, в первых этажах кирпичных построек, разместилось несколько торговых лавок, объединённых общим навесом. Слева раскинулся основательный двухэтажный корпус с просторным крыльцом, предназначенный для мясной и рыбной торговли. Поперёк двора тянулась деревянная постройка с двускатной крышей, разбитая на небольшие ларьки, двери которых выходили в сторону Покровки, а прилавки с овощами и фруктами – в сторону Алексеевской. Самые опрятные, отделённые друг от друга треугольными козырьками лавочки находились по центру, в первом этаже трёхэтажного свежевыбеленного дома.
Посреди залитого лужами двора стояла «колодезная» беседка, под которой ютилась запертая на замок полосатая будка. Возле будки кто-то сложил промасленные законопаченные бочки.
Торговали в основном провизией. Под одним из навесов я заметил столы с крынками и горшками. У самого входа хлопотал мужик в лаптях, потёртом пиджачке и шапке-колпаке, поправлял разложенные на земле плетёные короба и корзины.
Оглянувшись, я увидел дверь той самой колбасной, которая терзала меня запахами. С прилавков повсюду свисали душистые луковые и чесночные связки. Аромат копчёной колбасы смешивался со сладковатым запахом сырого мяса, шибающим в нос духом квашеной капусты и пряными нотками селёдки.
Двор гудел. Продавцы расхваливали товар или просто судачили. В сторонке бедно одетые бабы в тёмных платках разбирали порченый товар, куры кудахтали и резво клевали брошенные ими ошмётки. Около мясной лавки визгливо, словно бормашина, жужжал точильный станок. Напротив двери с вывеской «Живая рыба» я увидел деревянный навес с грубыми лавками, под которым стояли и сидели понурые, иногда босоногие люди.
– Зачем они здесь? – спросил я Гришку, он как раз остановился у водяной колонки.
– Мытная биржа. – Гришка закатал рукава, нажав на рычаг, по очереди сполоснул обе руки, подставил лицо ближе к струе, умылся, хлебнул ледяной воды. – Грузчики, плотники, столяры, кухарки, приказчики, прислуга… на работу нанимаются…
Напившись, Гришка прошёлся вдоль лавок, здороваясь и болтая с торговцами. У некоторых прилавков он останавливался и бойко торговался. Если цена устраивала – сияя, как медный пятак, распихивал купленный товар по карманам.
Я старался особо не отсвечивать, и без того все косились в мою сторону, молчал и внимательно считал Гришкины затраты. У худого седого старичка он купил две луковицы и две молодые морковки, отдал за всё две копейки и был очень доволен. У бойкого парня-лоточника с кучерявым чубом, задорно выглядывающим из-под битой фуражки, – три варёных яйца за пятак. В рыбной лавке Гришка долго приценивался к жирной блестящей селёдке, но отошёл без «улова», негромко обозвав «жи´лой» круглую краснощёкую тётку.
Мы вышли со стороны Алексеевской и заглянули в источающую душистый аромат булочную, где Гришка купил буханку чёрного хлеба за три копейки. От булочной повернули направо. Прошли мимо полицейского участка. Гришка сказал, что там можно найти Петровича, если он не в будке на Мытном.
На пересечении Алексеевской и Осыпной, известной мне в нашем веке как улица Пискунова, мы перешли дорогу и оказались у деревянной ограды сада, в центре которого блестел на солнце небольшой слегка запущенный пруд. Перескочив через заборчик, устроились прямо на траве в тени деревьев рядом с прилично обветшавшей беседкой в восточном стиле.
Пока я разглядывал ещё не исчезнувший Чёрный пруд и сад, на месте которых трудно представить современные строения, Гришка готовил, как он выразился, «трапезу». Достал из своего ящика флягу с водой, соль в бумажном кулёчке и перочинный нож, расстелил на траве большой замасленный лист бумаги, выложил на него яйца, покромсал хлеб. Потом ловко очистил луковицы и обстругал морковку.
– Давай подкрепляйся, я угощаю, – довольно пробубнил он, смачно откусывая от целой луковицы.
– Как ты это ешь? – сморщился я.
– Эх ты, барчук, от лука нос воротишь! Важен не обед, а привет! В хорошей компании и лук сладкий!
– Я сладкое не очень люблю, всё больше бигмак с латте из «Макдональдса» или тёмный бургер из KFC. Мать, конечно, ругается: говорит, фастфуд – это зло. Но я от него как-то сразу добрею. – Я проглотил кусок хлеба и звонко хрустнул морковкой.
Гришка смотрел на меня непонимающе.
– А, ну да, забыл. Есть у нас такие… как там у вас?.. трактиры с готовой едой и непонятными названиями. В них очень вкусные бургеры. Это когда большую булку режут пополам и укладывают между половинками огромную котлету из говядины или курицы, добавляют сыр, соус, солёный огурец или помидор. Язык проглотишь!
– Я котлеты люблю, а ещё уху из стерляди аль осетра. Раньше отец рыбачил – бывало, и нас с братом брал побаловаться. Притащим рыбы всякой – где мелочь, а где покрупнее. Мамка ухи посадской наварит с толчённиками – одним духом можно пообедать, ложка стоит. – Гришка задумчиво постучал яйцом по ящику и принялся счищать скорлупу.
– С толчённиками? – переспросил я.
– Это кусочки теста с рыбной начинкою… ммм… за уши не оттащишь!
– У тебя брат есть? Старший? Здóрово! – Я сглотнул слюну и тоже принялся за яйцо.
– Старшой, Федька. Он у меня знаешь какой умный! Ремесленное училище закончил. Помощник механика.
– А у меня сестрёнка, маленькая совсем, Дашка, шесть лет. Смешная, Гоженькой меня зовёт. Заговорила она рано, в годик, и вслед за мамой «Серёженька» не выговаривала, так и привыкла.
При мыслях о Дашке мне стало совсем тревожно: представилось, как она сидит в саду одна-одинёшенька. «Я её больше никогда не увижу», – мелькнула в голове странная мысль. Я отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и сосредоточился на разговоре с Гришкой.
– …Федька у меня брат что надо! Он в люди выбился. Отец, как выпьет, всегда им похваляется. Он у нас гартмановские элеваторы запускал. – Гришка от важности надулся, как голубь.
– Какие-какие элеваторы? – От неожиданности я даже горбушкой поперхнулся.
– Эх ты, ничего не знаешь! Вагончики такие, которые на гору поднимают. – Он протянул мне флягу.
– Фуникулёры? Ого! Знаю про такие: Кремлёвский и Похвалинский, в «Википедии» читал. Принцип действия у них улётный, без электричества, основан на силе тяжести. В вагоны помещают ёмкости с водой. Когда на верхней станции баки наполняются, на нижней находятся вагончики с пустыми баками. Верхние вагоны под действием силы тяжести спускаются по рельсам, а нижние, наоборот, поднимаются.
– Точно. Я на них разок даже проехался, первым классом!
– Здорово! До нашего времени они не сохранились, но Кремлёвский фуникулёр планируют восстановить. А мне можно прокатиться?
– Скатаемся как-нибудь! – небрежно бросил Гришка и громко, словно яблоком, хрустнул второй луковицей.
О, как я мог забыть! Я достал из кармана яблоко.
– Хочешь? Угощаю, – и потянулся за Гришкиным ножом.
– Стой! – Гришка встрепенулся. – Это то яблоко, которое ты нашёл, когда очнулся?
– Ага.
– Слушай, а может, это не простое яблоко, а волшебное? – Он немного сконфузился на последнем слове. – Я вот подумал: может, его тебе бабуся подбросила, чтобы ты мог в своё время воротиться?
– А это мысль! Стоит только откусить, и я вернусь в то же время на то же место… – Я представил себе подворотню, ведущую к Покровке, трёх преследующих меня широкоплечих «цепных псов» и резюмировал: – Нет, сейчас я его есть не буду.
– Правильно, – поддержал меня Гришка, – сначала надо понять, как оно работает, чтобы не перевести продукт зазря. Я ещё вот что думаю: есть яблоко нужно в том же самом месте и в то же самое время. Завтра попробуем…
Не успел Гришка договорить, как рядом с нами нарисовался парень лет четырнадцати в длинном холщовом фартуке и высоченных сапогах. Из-под низко натянутого, развёрнутого козырьком назад картуза выбивался золотисто-рыжий вихор. Парень поглядывал на меня хмурыми, цвета болотной ряски глазами. Одной рукой он придерживал подвешенный на широкий ремень деревянный лоток, другой – почёсывал покрытую абрикосовым пушком розовую шею. Руки у парня были хваткие и крепкие, но при этом совершенно чистые, с аккуратно остриженными ногтями.