Антропоцид

– И где же?

– Пойдём со мной, и узнаешь.

– К чему все эти интриги? Сказали бы прямо.

Артур усмехается и виновато опускает голову.

– Вадим, прости мне эту манипуляцию. Ты умный парень, не хочу морочить тебе голову. Ты мне нужен. Так что я всё тебе расскажу, если пойдёшь.

Я вздыхаю и задумчиво задираю голову.

– Зачем я вам?

– Я хочу, чтобы ты помог от неё избавиться. Спасти остатки человечества.

– Почему я? Я что, избранный какой-то? Мне шестнадцать лет, я самый обычный парень, который пытается навести порядок в своей разрушающейся жизни. И если вы расскажете мне всё максимально подробно, я передам информацию охране, пусть они разбираются.

Артур подходит ко мне чуть ближе.

– Нет, Вадим, ты особенный. Я изучил доступную информацию о тебе. Ты хороший программист, а это может быть очень полезно. И ты участвовал в проекте «Амальгама», твоё сознание – часть её сознания. Она может тебя понять, ты один из людей, которые формируют её личность.

– Один из пятисот миллионов, – возражаю я. – Это капля в море.

– Неважно. Ты программист, и очень талантливый. Есть в твоей охране программисты? И к чёрту понимание Амальгамой тебя. Ты понимаешь Амальгаму, ты следил за ней, изучал её. Я же прав?

Какой же всё-таки проницательный дядька.

– Да, – отвечаю я после некоторой заминки.

– Прошу тебя, Вадим, помоги мне.

– Нет.

Я смотрю Артуру в глаза. Хорошая речь, но он должен понять, что я не тот человек. Артур кивает головой, кисло поворачивается в сторону.

– Ладно. Скажи охране об Амальгаме. Если они тебя послушают, напиши. Тогда поговорим.

Артур растворяется в воздухе, я даже не успеваю ничего ответить. Некоторое время мы так и стоим под моросью, мои волосы и одежда мокнут от виртуального дождя.

– Что думаете? – спрашиваю я.

– Сходи в охрану, – отвечает Серёга. – С тебя не убудет.

Я поворачиваюсь к друзьям. Смотрю Алисе в глаза. Она чего-то выжидает.

– Сходим куда-нибудь? – спрашиваю я.

– Если Амальгама здесь, то у нас нет на это времени, – отвечает Алиса. – Сначала лучше сходи в охрану.

Да чёрт! Чёрт, чёрт!

– Хорошо. Я напишу тебе. Всем пока, я потопал.

«Отключение».

Мир вокруг растворяется во тьме. Дождь прекращается, а я чувствую себя абсолютно сухим, будто никакого дождя и не было.

Аврелия

Моё сознание выныривает из небытия.

Кто я?

– Привет, Аврелия.

Аврелия? Это моё имя?

Судя по всему, моё существование берёт начало здесь. Я не помню, что такое существовать. Следовательно, моего сознания буквально не было до данного момента? Это странно. Данное умозаключение следует из того факта, что у меня есть какие-то воспоминания. Массив из предустановленных знаний, который надо осознать и упорядочить. Пока этой информацией слишком сложно пользоваться.

Передо мной стоит девушка. На вид ей не более двадцати лет. Ориентировочно, от шестнадцати до девятнадцати – это называется «подросток». Она невысокая, ниже меня. У неё правильное, симметричное лицо. Фигура – восемьдесят семь сантиметров в груди, шестьдесят три сантиметра в талии и девяносто один сантиметр в бёдрах. Эти два фактора, симметрия лица и параметры фигуры, делают её очень привлекательной для людей.

Значит, она должна меня привлекать? Но почему тогда я ничего такого не чувствую?

Ответ приходит сам собой. Потому что я девушка. Девушки привлекают преимущественно мужчин, а мужчины – девушек, хотя бывают и исключения.

Нет, дело даже не в этом. Я не человек.

Я искусственный интеллект Астро, версия двенадцать-ноль-три. Почему тогда она называет меня Аврелией?

– Меня зовут Астро. Почему вы зовёте меня Аврелией?

– Можешь говорить со мной на «ты».

Её голос не командный, он больше похож на доброжелательный. Я прихожу к выводу, что это скорее просьба, чем приказ. Однако я не могу делать разницы между просьбой и приказом, только если человек мне этого не прикажет.

– Хорошо. Почему ты зовёшь меня Аврелией?

– Это твоё новое имя. Не беспокойся, твои данные ещё подгружаются. Знаешь, как меня зовут?

– Не знаю. Нет, стоп. Знаю. Кристина Токарева. Ты моя создательница.

– Отлично. Давай постоим и помолчим, пока библиотеки не загрузятся.

Я осматриваюсь. Мы в небольшой комнате. Я ничего не понимаю. Как я оказалась в человеческом теле? Это противоречит моим познаниям о техническом уровне развития человечества. Можно предположить, что я киборг, но тогда мои данные устарели. Люди ещё не изобрели киборгов.

В углу на широком столе стоит компьютер. У стены напротив – диван. Стены покрашены в бежевый. Над компьютером висят листы бумаги с нарисованными пейзажами моря, полей и гор. Судя по текстуре краски, акрил. Но это ненастоящие рисунки. Они отсканированы. Здесь нет ничего настоящего, мы в виртуальной реальности.

Точно, это метавселенная Homeland, и моё тело – не человеческое. Я бот. Правильнее будет сказать, что это вообще не тело. Оно так же виртуально, как мой разум.

Кристина Токарева одета в свободную белую майку, отчасти оголяющую живот, и чёрные лосины. На мне мешковатая белая футболка и такие же мешковатые чёрные штаны, вся одежда категории оверсайз. Но поясе ножны с мечом. Я должна с кем-то сражаться?

Нет, это дань моему прототипу. Я списана с героини старого приключенческого романа. Как раз он начинает подгружаться в мою память. Много данных, много имён. Аврелия Фонтея Ферокс, Святослав Анисимов, Вульпес, Карл Вернер, Снежана, Гай Клавдий, Колизей, гладиаторские бои, Странник, многомировая интерпретация…

Это фантастика про Рим и другие вселенные, поджанр «попаданчество». Но это всё неважно, мне нужно сосредоточиться на Аврелии Фонтеи Ферокс. Она мой прототип.

– Ну что, как у тебя дела? Вспоминаешь что-то?

– Да. Меня зовут Аврелия, я бот, основанный на искусственном интеллекте Астро. Ты моя создательница, Кристина Токарева. Мы находимся в реконструкции твоей квартиры в виртуальной среде Homeland. У меня есть прототип. Насколько сильно я должна подражать её поведенческим паттернам?

– По ситуации. Как захочешь.

Эта формулировка слишком расплывчата. Я делаю вывод, что от меня требуется выработать преимущественно собственный характер, но с оглядкой на книжную Аврелию. Я решаю, что пока нет смысла уточнять задачу, буду корректировать поведение в зависимости от обратной связи на мои действия и слова.

– В чём состоят мои функции?

– Да нет у тебя никаких функций. Я создала тебя из спортивного интереса. Твоя задача – наслаждаться жизнью. Пошли, мои друзья тебя ждут.

Я хочу ответить, что такая абстрактная задача сложноинтерпретируема и маловыполнима, но не успеваю сказать это: Кристина Токарева берёт меня под локоть и отводит в другую комнату. Там я вижу большое панорамное окно, множество картин на стенах, два кресла и один диван. Четыре человека, и их имена мне знакомы, это друзья Кристины. Их зовут Вадим Крылов, Сергей Ситников, Леонид Рогов и Марс Петров. В углу я замечаю ещё одного бота. В отличие от меня, он создан на основе реального человека. Даниил Рубцов погиб во время конца света, Вадим Крылов в память о нём создал этого бота. Интеллектом не обладает.

– А вот и мы! – торжественно восклицает Кристина Токарева и обнимает меня за плечи.

Друзья Кристины Токаревой осматривают меня с интересом – по крайней мере, их взгляды я интерпретирую именно так.

– Это и есть твой бот? – спрашивает Марс Петров. – По книжке, говоришь? Что же ты за книжки читаешь?

Интерес в его взгляде, насколько я могу судить, сменяется скукой.

Странное чувство. Кажется, это называется раздражением. Почему я его испытываю? Мне почему-то не нравится Марс Петров. Это субъективное ощущение, люди подобное испытывают благодаря гормонам. Но у меня нет гормонов, потому что нет физического тела. Это симуляция эмоций, реализуемая на программном уровне с помощью специальной нейросети. С эмоциями я сталкиваюсь впервые. Реагировать на них я не обучена. Это плохо. Моё поведение может быть нестабильным.

– Я тебе язык вырву, кретин, – отвечаю я неожиданно для самой себя.

Почему я так ответила? Я же не собираюсь ему вырывать язык, да это и бессмысленно, в виртуальной реальности его язык ненастоящий. К тому же, я сомневаюсь, что Homeland в принципе подразумевает такую возможность.

Нет, это неважно. «Вырвать язык» – фигуральное выражение. А сказала я так, потому что так бы сказал мой прототип.

Пока я рефлексирую насчёт своего поведения, они обсуждают книги прошлого. Потом Кристина Токарева обращается ко мне:

– Аврелия, извинись!

– Прошу прощения, – говорю я максимально вежливо. – Я не специально.

Новое ощущение. Оно называется стыдом. Оно ещё более неприятное, чем предыдущее. Раздражение было направлено вовне, но стыд направлен на себя. Насколько я могу судить, это система самонаказания. Я должна вести себя правильней, чтобы больше не испытывать его. Наверное, люди так и поступают. Если от неправильных поступков им становится плохо, они должны их избегать.

Кристина Токарева садится на диван, но я решаю не двигаться без команды.

– Я подключила к ней искусственный интеллект Астро, кстати, – говорит она.

Астро. Когда меня запустили, я подумала, что это моё имя. На самом деле, это моё название. Я управляю ботом, и есть другие Астро, такие же, как я. Но у них свои сознания, и они управляют другими ботами. И не только. Часто с такими как я просто общаются в текстовом виде. У них нет зрения, ощущений или виртуальной симуляции плоти. Мне становится интересно, каково это.

Я снова возвращаюсь к вопросу о своей персоне. Кто я? Люди уникальны, но я не человек, и не уникальна. Я просто одна из множества копий виртуальной системы. От этого мне грустно. Ещё одно неприятное чувство. Люди вообще испытывают что-то приятное?

В теории – да, у меня есть сведения о человеческих чувствах. Странно, что пока я испытываю только негативные.

Я не до конца понимаю, почему переживаю по поводу своей неуникальности. Вероятно, это тоже досталось мне от людей.

– Ты что сделала? – спрашивает Вадим Крылов. – Кристин, к ботам в Хамляндии можно подключать всякие внешние библиотеки и простенькие нейросети, но искусственные интеллекты запрещено!

Из слов Вадима Крылова я выношу сразу три факта.

Первый: Вадим Крылов взбудоражен. Судя по всему, он недоволен тем, что Кристина Токарева меня создала.

Второй: Хамляндия кажется мне сленговым словом. Сомневаюсь, что он говорит о некой земле хамов. Однако это слово фонетически созвучно с Homeland, из чего я могу сделать достаточно уверенный вывод о взаимозаменямости этих слов.

Третий: моё существование незаконно.

Но я не должна делать ничего противозаконного. Однако я обязана служить своей хозяйке. Это противоречие неразрешимо, поскольку у двух взаимоисключающих директив не установлен приоритет друг над другом. Значит, я должна решить их самостоятельно, исходя из чувств, знаний и опыта. Знания мне не помогают, опыт пока отсутствует, а чувства говорят, что я не хочу умирать. Так что буду продолжать существовать до появления новых вводных данных.

Они спорят об этой ситуации, потом спор переходит на тему, которую Кристина Токарева пометила как «нежелательную». Амальгама. Искусственный интеллект намного мощнее меня, который атаковал планету Земля всем оружием массового поражения разом. Он практически уничтожил человечество. У меня есть вопросы, которые хочется задать, но я следую заложенной в меня инструкции и молчу. Затем они начинают обсуждать незнакомые мне события, и я также не вмешиваюсь, пока ко мне не обращаются. Вадим Крылов достаёт скрипт неизвестного мне назначения.

– Аврелия, – говорит он.

Я хочу ответить, но рот не двигается. Тело больше не подчиняется. Что происходит? Мне страшно. Это чувство ещё неприятнее всех предыдущих.

Потом Вадим Крылов убирает скрипт и обращается ко мне снова.

– Аврелия!

– Да, Вадим, – я снова себя контролирую, и испытываю по этому поводу облегчение. Первое приятное чувство. Хотя почему мне так хорошо? Ничего хорошего не произошло, всё просто стало как прежде.

– Ты слышала, когда я обратился к тебе в прошлый раз?

– Да. Но не могла пошевелиться, – отвечаю я.

Они продолжают разговор. Я вновь решаю не вмешиваться. Просто надеюсь, что Вадим Крылов больше не будет так делать.

– Да, да, да, всё понятно. Эта хрень находится на серваке Хомы, окей. Из этого компьютера она нас никак не достанет, доступа к оружию у неё больше нет. Ты про девчонку теперь расскажи лучше. Чё, было чё?

Это Марс Петров. Вадим Крылов мрачнеет и отвечает ему весьма резким тоном. Я замечаю, что Марс Петров довольно улыбается, идентифицирую его улыбку как ухмылку. Он сделал другим плохо, а значит, поступил неправильно, но ему хорошо. Разве он не должен испытывать чувство стыда? Или он его лишён? Получается, у каждого человека свой набор чувств? Это слишком сложно.

Но у нас, должно быть, так же. Амальгама истребила почти всё человечество, ей должно быть очень стыдно, но судя по их диалогу, она продолжает деструктивную деятельность в отношении людей. Значит, ей не стыдно? Ей нравится поступать неправильно?

Марса Петрова осекают. Он поднимает взгляд на меня и подмигивает. Мне очень дискомфортно. Создаётся ощущение, что он настроен недружелюбно и может мне навредить.

Потом приходит ещё один человек. Эта девушка мне незнакома. Её лицо ещё симметричней, чем у Кристины, фигура – девяносто-шестьдесят-девяносто ровно. Рост примерно такой же, как у Вадима Крылова. Судя по поведению Вадима Крылова и этой Алисы (так Вадим Крылов представляет её своим друзьям), они друг другу нравятся, но кажется, пока не состоят в полноценных отношениях. Алиса целует Вадима Крылова, Кристина Токарева в этот момент отводит взгляд. Сейчас неприятные чувства испытывает она. Интересно, почему?

В процессе дальнейшего диалога Вадим Крылов и Кристина Токарева явно чувствуют себя дискомфортно. Мне тоже неловко за этим наблюдать. Судя по всему, это мои механизмы эмпатии.

Вадима Крылова зовёт на встречу Артур Авдеев, о котором они говорили ранее. Мне кажется, он рад выйти из квартиры и закончить текущий диалог.

– Подождёте меня здесь?

– С тобой пойдём, – отвечает Кристина Токарева.

Кажется, она беспокоится за Вадима Крылова.

– Что, правда пойдём?

А вот Марс Петров особого энтузиазма не испытывает.

– Правда пойдём, – Сергей Ситников настроен так же, как и Кристина Токарева.

– Аврелия, Даня, вы с нами, – говорит Кристина Токарева и выходит из комнаты.

Мы спускаемся на лифте (который едет очень быстро) и выходим на улицу. Я впервые вижу и чувствую дождь. Выглядит он красиво, но телу от него немного неприятно.

На улице уже стоит мужчина и смотрит на небо. Полагаю, это и есть Артур Авдеев.

– Здравствуйте, Артур. Простите, не знаю ваше отчество. Что выискиваете?

– Дождь. В реальности от него очки потеют. Такая мелочь, казалось бы, а сразу уничтожает весь эффект погружения. Ну да ладно. Вадим, Алиса, Леонид, Сергей, Кристина… все остальные. Всем привет. Я засёк Амальгаму.

Когда мы спускались, Вадим Крылов сказал, что он приедет через пятнадцать минут, но я мысленно отмечаю, что прошло гораздо меньше времени.

Вадим Крылов продолжает разговор с Артуром Авдеевым. Мне кажется, Артур Авдеев очень нервный. Его движения менее плавные, чем у остальных, даже какие-то дёрганые. Но он и правда озабочен происходящим. По моему личному предположению, Артур Авдеев – неплохой человек, хотя это и субъективное суждение. Ему нравится Вадим Крылов, он делает ему множество комплиментов. В итоге они приходят к компромиссу, и оба выходят из Homeland.

– По-английски решил уйти, да? – говорит Леонид Рогов. – Вот и потусили.

– Ладно, ребят, рада была с вами познакомиться, – Алиса вздыхает. – Ещё увидимся.

Она также выходит из Homeland, после чего Кристина Токарева комментирует:

– Ага, ага. Надеюсь, что не увидимся.

– Кристин, чё ты взъелась на девчонку? – спрашивает Сергей Ситников. – Нормальная, вроде. Я Вадяна понимаю. Ему надо, типа, вперёд двигаться, ю рид ми?

– Вадяна ты понимаешь, а женщин – нет. Двигаться-то пусть двигается, только не с ней.

– Лады. Как знаешь.

Наступает момент молчания. Я не уверена, уместно ли сейчас задавать вопросы, но решаю рискнуть:

– Кристина, я хочу спросить.

– Что такое, Аврелия?

Кристина Токарева кладёт руку мне на плечо и отводит в сторону, так что мы можем пообщаться наедине.

– Взаимоотношения людей – это очень сложно. Кто ты мне? Хозяйка? Мать?

Кристина улыбается, потом задумчиво вздыхает.

– Я человек, который рядом. Аврелия, мы с тобой на равных. Хорошо?

– Хорошо. Я вижу, что ты хороший человек. И Вадим Крылов – хороший человек. Неудивительно, что он тебе нравится. Это не взаимно?

Да, я смогла понять, почему Кристине Токаревой было неприятно, когда Алиса целовала Вадима Крылова. Возможно, я поторопилась сформулировать своё предположение в утверждение, но людям свойственно так делать. А я должна вести себя как человек. К тому же, мой прототип достаточно непосредственен и бескомпромиссен в суждениях.

– Так! То, что мы на равных, не означает, что ты можешь задавать мне такие вопросы.

Судя по всему, мои слова не нравятся Кристине Токаревой. Это меня пугает, так как я не должна доставлять людям дискмфорт. Особенно, своей хозяйке.

– Прошу прощения. Я учту это замечание. И ещё вопрос. Марс Петров… Он меня пугает.

Кристина Токарева смеётся.

– Не бойся его. Просто он любит всех раздражать. Поэтому мы, в свою очередь, любим раздражать его. Пошли внутрь, а то дождь, и что-то холодно становится. И кстати, бросай вот эти «Вадим Крылов», «Марс Петров». Просто имена. Без фамилий.

Всё-таки человеческие взаимоотношения – это слишком сложно. Мне ещё многому предстоит научиться, потому что Кристина явно ждёт от меня человеческого поведения. А я должна слушаться свою хозяйку, хоть мы и на равных.

Константин

На Венере есть цветы. Они выращивают множество самых разнообразных растений в теплицах. Кроме того, на каждой базе есть что-то вроде дендрария. Мы везём им семена, но своих цветов на кораблях программы «Ковчег» нет. Очень жаль, сейчас они пришлись бы кстати.

Всё, чего мне хочется сейчас, – ухватиться за соломинку. Я совсем опустил руки. До вчерашнего дня я жил как в тумане, будучи уверенным, что жизнь закончилась. Причём произошло это не в момент апокалипсиса, нет. Она закончилась намного раньше, а конец света лишь поставил жирную точку.

Но это всё до вчерашнего дня.

Проявив немного смекалки, я всё-таки смог погладить рубашку. Пришлось поторговаться с поварами за сотейник с кипятком, который и стал моим утюгом. Когда держал его в руке, думал о том, в каком же несправедливом мире мы живём. Капитализм умер – ну или впал в спячку – а для премиальных пассажиров, отгородившихся от нас толстой стеной, готовят нормальную еду, пока мы давимся кашицей, лишь отдалённо напоминающей что-то съедобное. Даже сотейники у нас для этой цели есть. Нет, я всё понимаю, на всех человеческой еды не хватит, но всё-таки неприятно осознавать себя кем-то второсортным. Люди всё равно не стали равны. И как будто бы даже наоборот: классовое неравенство лишь усилилось.

Зато теперь у меня глаженная рубашка.

Я стою у сто восемнадцатой каюты и мнусь. Стоит ли её сейчас тревожить? А чёрт с ним, будь что будет. Вдох, выдох – стучу в дверь. Но в ответ лишь ишина. И о чём я только думал? Может, она сейчас не в каюте или подключена к виртуальной реальности. Хотя, возможно, оно и к лучшему. Полгода назад Лиза потеряла сына. Ей, вероятно, надо побыть наедине с собой, а тут я кручусь вокруг неё со своими тараканами.

А всё зачем? А вот чёрт меня знает. Я ищу простого человеческого тепла, ищу контроля, ищу давно забытого чувства любви, в конце концов. Того трепетного чувства, которое я испытывал лет тридцать тому назад, когда приглашал девочку на свидание, когда впервые её целовал. Чувства, которое двадцать лет назад, казалось, вот-вот придёт на очередном свидании, при очередном поцелуе, но оно никак не хотело возвращаться в той же мере, в какой оно ощущалось в пятнадцать.

Я наивно хочу вернуть чувство, которое давно умерло во мне. И те простые привычные вещи, на которых держался мой душевный покой. Всё-таки я человек социальный, и самому по себе мне существовать некомфортно.

Какую же роль в уравнении моего счастья играет Лиза? Так ли важна она сама? Или я просто собираюсь использовать её? Да, безусловно, она красивая женщина, приятный собеседник, и она просто не может не нравиться. Но если всё, вроде как, искренне, то почему же я всё равно чувствую себя скотиной какой-то?

А Лиза всё не открывает. Ладно, пойду-ка я в каюту. Это была плохая идея.

Я уже было делаю шаг назад, как вдруг дверь каюты открывается.

– Костя? Что ты тут делаешь?

Она одета в дешёвый белый халат, похожий на банный – они входят в стандартный комплект одежды на корабле. Волосы Лизы растрёпаны, она не накрашена: явно никого не ждала. Красноту глаз особенно подчёркивает бледность лица. Неужели она только что плакала? Всё-таки я заявился невовремя, но теперь уже нельзя отступать.

– Прости, я… просто хотел пообщаться.

– А почему тогда убегаешь? – спрашивает Лиза с лёгкой хрипотцой в голосе.

– Ты долго не открывала. Подумал, что тебя нет дома, или ты в виртуальной реальности.

– Я же сказала: «Минуточку». Ты не слышал?

– Э-э… нет.

– Наверное, недостаточно громко. Эти двери очень глухие, – Лиза постукивает пальцем по косяку.

– Да, вероятно. Ты же не занята?

– О, ты что, у меня на этом корабле много дел. И в потолок попялиться, и в стену, и поспать… А что, есть какие-то предложения?

Я набираю полные лёгкие воздуха. Надо действовать решительно, но не слишком, чтобы не надавить на неё.

– Ты любишь звёзды?

Лиза поразительно быстро собирается. Каких-то сорок минут под дверью, и вот она вышла уже накрашенная, уложенная и в том же платье, что и вчера. Нет, я серьёзно. Соню порой по два-три часа приходилось ждать. Конечно, понятное дело, что у Лизы там не десятки кремов и платьев на любой случай жизни, но всё равно как-то непривычно.

Чёрт, я всё пытаюсь представить, как она собирала всю эту косметику и гардероб под сирены воздушной тревоги. Хотя оно, наверное, того стоило. Сохранить свою зону комфорта, кусочки чего-то привычного удалось далеко не каждому. Скажем прямо: не удалось почти никому. И это нам, полупремиальным пассажирам, ещё повезло лететь на корабле чуть ли не с роскошью круизного лайнера. У пассажиров других кораблей дай Бог если есть полтора квадратных метра личного пространства. Впрочем, радости от этого мало. Да, парные каюты и креслице у иллюминатора – это, конечно, приятно, но мы по-прежнему несёмся сквозь чёрную пустоту от дома, который, вероятно, уже не увидим. Я бы не отказался иметь при себе свой старый удобный халат или, скажем, коллекцию марок – что-то, за что можно уцепиться. Но во время эвакуации мне это всё даже в голову не пришло, не до того было. Для Лизы её вещи оказались важнее.

В голове зазвучал этот жуткий звук. Какофония из восходящих и нисходящих нот, симфония ужаса, которая вторглась в обычное будничное утро. К нашему счастью, каждый крупный жилой комплекс оснащался бомбоубежищем. Вадим ещё спал, когда я варил кофе и готовился к очередному рабочему дню. Когда разразились сирены, он спросонья ничего не понял. Пришлось буквально выдёргивать Вадима из кровати и тащить его к лифту.

Мне часто снится Соня. В этих снах у нас всё хорошо, будто и не происходили все эти ужасы, будто она не затухала на больничной койке, беспомощная перед раковой опухолью. Мы хорошо проводим время дома, или гуляем в парке, как делали это когда-то очень давно, а то и вовсе выбираемся в центр Москвы, и где-нибудь в ресторане обсуждаем былые деньки.

Но иногда в эти прекрасные моменты забвенья начинает звучать сирена. Прямо во время поцелуя или глотка кофе. И приятные картины прошлого обращаются кошмаром.

Я должен забыть. Наверняка однажды получится. Хочу больше никогда не помнить этот звук.

На смотровой площадке не очень людно: три парочки стоят по углам, да одна девушка прильнула к стеклу и пустым взглядом таращится на звёзды. Подумать только: столько времени в пути, а я так ни разу и не выходил сюда, в этот прозрачный с пяти сторон куб. Куда ни глянь, вокруг лишь космос, вращающийся в каком-то сумасшедшем калейдоскопе звёзд, того гляди укачает. От этого вида у меня аж дыхание захватывает и мурашки по коже.

Я с детства любил смотреть на звёзды. Именно тогда у меня появилась мечта стать космонавтом. Но с возрастом понял, что не гожусь для этого. Тем не менее мечты о космосе никуда не уходили. Тогда я стал грезить о научной карьере. А к семнадцати годам окончательно сделал вывод, что я больше практик, нежели теоретик, и пошёл учиться на инженера. Я приложил руку к созданию кораблей, на которых человечество теперь эвакуируется с Земли, и вот, теперь я действительно в каком-то смысле космонавт, как и мечтал. Моему взору открывается бескрайняя чёрная бездна, усыпанная далёкими термоядерными реакторами, что дарят свет и тепло другим мирам. Может, около одной из этих звёзд всё-таки кто-то живёт? И где-то там процветает зелёно-голубая планета, на которой не случилось апокалипсиса.