Царство. 1955–1957

«Данный подход, – думал Никита Сергеевич, – неизбежно завяжет государство в единый организм, заставит работать сообща, ни при каких условиях не позволит расчленить страну на самостоятельные части, и ни одна республика тогда не сможет обходиться без соседа. В результате получится неделимое хозяйственное пространство, не идеологическое, и не палочное, а экономически целостное, гармоничное. И никакой саблей такой клубок не разрубишь, навеки вместе будем!»

– На перевозках деньги потеряем, – заметил приглашенный к дискуссии Анастас Иванович Микоян.

– Хер с ними, с деньгами! – изрек Хрущев. – Суть не в деньгах, суть заключается в единстве народов. Тут нефть добывают, на другом краю перерабатывают, а потом в самые дальние уголки бензин и мазут везут. В едином экономическом пространстве смысл, понимаешь?!

– Без ликвидной экономики ни одно государство не просуществует, на ослах, что ли, будут бюджет наполнять? – возразил Микоян.

– Денег, конечно, получим меньше, но если подобная модель сложится, любой национальный бунт будет обречен. В каждом народе имеются подстрекатели и подонки, те, кто спокойствие, мир и дружбу ни во что не ставят, они-то и сбивают с панталыку. В семье, как говорится, не без урода. А если будет, как я задумал, этого урода граждане собственными руками в порошок сотрут, не потребуется ни милицию вызывать, ни госбезопасность беспокоить!

Никита Сергеевич мечтал каждому гражданину привить любовь к Родине, вселить в сердце гордость за свою бескрайнюю многонациональную непобедимую страну.

– Это сейчас тихо, – обращаясь к Микояну, добавил он, – а чуть зажрутся, загордятся, знаешь, какие страсти в башке запрыгают? Но к тому времени страна у нас будет, как розетка со штепселем – вместе работает, а по отдельности – фиг!

Екатерина Алексеевна сняла перчатки и небрежно бросила их на столик у зеркала.

– Валера! – позвала она.

Никто не отвечал. Взглянув в зеркало, женщина поправила непокорный локон, который налезал на лоб, и по застеленной ковром лестнице стала подниматься на второй этаж.

– Валера! – снова повторила она и открыв дверь в спальню, наконец увидела обожаемого Валеру, который лежал в постели.

Мужчина лениво потянулся и проговорил:

– Спал.

Одеяло до пояса прикрывало мускулистое тело. Валерий протянул руку:

– Иди ко мне! – он потянул ее к себе и опрокинул на кровать.

– Задушу тебя! – навалившись на Екатерину Алексеевну, выдавил Кротов и принялся ее целовать.

Через полчаса они ужинали. На Валере был синий спортивный костюм олимпийской сборной. На руке, подчеркивая счастливое благополучие, красовались золотые часы на широком браслете.

– Почему не ешь? – спросила Фурцева, проглотив последний кусочек отварной телятины.

– Неохота.

Валера уже полгода числился заведующим архивным отделом в Правлении Всесоюзного общества «Знание», которое рассылало по стране лекторов, повествующих о достижениях советской науки и техники. Суть лекций сводилась к пропаганде социалистического образа жизни. Попав в здание Политехнического музея, где располагалось общество, Кротов получил просторный кабинет и четырех сотрудников в придачу, но скука на новой работе была смертная. Заваленный грудами требующей рассылки литературы, архивный отдел сортировал брошюры, писал отчеты и составлял планы на будущее.

С прошлой недели Кротов пошел на курсы повышения квалификации в Институт Марксизма-Ленинизма, но сидеть на лекциях оказалось еще невыносимей. Повысить квалификацию в столицу приезжали лекторы со всей страны. Командировочные селились в общежитии и моментально разбредались по городу. Приезжие без конца носились по магазинам, скупая всевозможные товары, так как на периферии купить вообще было нечего, а в Москве появлялась возможность хоть что-то ухватить. В Институте Марксизма-Ленинизма порядки были демократичные, присутствия слушателей на учебе никто не проверял, только на общую фотографию курса явка была обязательной. Фотографию эту прикладывали к итоговому отчету. В такой день аудитория набивалась битком. Валера решил вообще не торчать на бессмысленных занятиях, вместо этого он блаженствовал на правительственной даче, ходил на лыжах, парился в бане и, завалившись на диван, пролистывал цветастые зарубежные журналы, прихваченные с работы, вечерами смотрел иностранные фильмы, которые по заявке ежедневно развозились по дачам членов Президиума Центрального Комитета. В Министерстве кинематографии был создан особый фильмофонд. Фонд этот сформировали из многочисленных трофейных лент специально для товарища Сталина, сюда же поступали кинокартины, выходившие во Франции, Италии и Америке, которые втихаря копировали. Кроме товарища Сталина и его гостей фильмы эти никому не показывали. После смерти генералиссимуса кинотека продолжала пополняться, и чтобы в этом деле был порядок, создали Госфильмофонд. Создание такого фонда подразумевало, что советские кинодеятели могли прийти в Министерство кинематографии и посмотреть любой иностранный фильм с целью применения на практике режиссерских приемов иностранных коллег. Но до этого редко доходило, разрешение на просмотр давал министр, а кто к нему по такому пустяковому вопросу пойдет? Отпечатав список имеющихся кинокартин, его разослали по домам членов Президиума, они-то кино и отсматривали. В Институте международных отношений Валера неплохо выучил английский и немецкий, поэтому от переводчика-синхрониста отказывался.

Кротов отставил тарелку, перекинул ногу за ногу и уставился на белокурую хозяйку дачи:

– Пойдешь со мной кино смотреть? «В джазе только девушки», комедия. Обхохочешься!

– Сегодня на прием толпа народа пришла, – терла виски Екатерина Алексеевна. – Голова раскалывается.

– Посылай подальше этих ходоков! – с напором выговорил Валерий. – Они тебя замучают!

– Нельзя, не положено. Я первый секретарь горкома.

– Пусть другие граждан принимают! Что у тебя, замов нет?

– Смешной ты, Валера, работы партийной не знаешь! Члены Президиума должны пример подавать. А какой я пример подам, если на работу ходить не буду, – разве как с тобой целоваться?

– Значит, не пойдешь фильм смотреть?

Екатерина Алексеевна взяла его за руку:

– Пойдем лучше помилуемся, полежим! А после, если скажешь, и фильм поглядим.

Они снова скрылись в спальне. Кровать отчаянно скрипела, Екатерина Алексеевна вскрикивала, потом наступила тишина.

После фильма спать совершенно не хотелось. Настроение было приподнятое. Екатерина Алексеевна нахохоталась до слез.

– Почему у нас смешное кино не делают? – спросил любовник.

– При Сталине выпуск картин сократился до десяти в год, иногда и десять на экран не попадало. Сталин сам решал, что снимать, кто снимает, кто играет, сам вычитывал сценарий. Признавал только идеологически выдержанное кино. Каждую новую картину везли ему на просмотр. В фильме «Поезд идет на Восток» был эпизод, где действие происходит в купе вагона. Сидят люди в купе, общаются, а за окнами лес мелькает. И тут Сталин спрашивает: «Скажите, а в каком месте сейчас находится состав?» Все так и обомлели, – рассказывала Фурцева. – «В районе станции Новомосковская!» – нашелся министр кинематографии. На просмотре обязательно сидел и режиссер картины, вдруг у товарища Сталина вопросы возникнут. «Значит, еще долго ехать, – говорит Сталин. – Я, пожалуй, сойду!» – встал и вышел из кинозала. Режиссер фильма в обморок от испуга грохнулся, – заулыбалась Екатерина Алексеевна. – Это Сталин так шутил, – объяснила она и потрепала Валеру по волосам. – Тогда фильмов делали мало, зато сейчас кинематограф гудит, чего только не снимаем!

Екатерина Алексеевна подошла к окну, приоткрыла фрамугу, и, усевшись в ближайшее кресло, закурила.

– Скоро появится комедия «Карнавальная ночь» режиссера Рязанова. В главной роли там совсем молоденькая актриса Люда Гурченко, Царев играет закоренелого бюрократа – директора дворца культуры. Еще там лектор есть, – засмеялась Фурцева, – видать, из твоего общества «Знание», носит огромный портфель и рассуждает с важным видом: «Есть ли жизнь на Марсе?»

– Может, меня на съемки отправишь? Интересно посмотреть, как делают кино!

– Как-нибудь сходим!

Екатерина Алексеевна сделала глубокую затяжку. Валера поднялся, подошел к возлюбленной, встал за креслом и мягко обнял за шею. Женщина запрокинула голову и спросила:

– Ты скучал?

Он ничего не ответил. Настойчивые руки поползли дальше, нащупали под складками халата желанную грудь. Фурцева развернулась к нему:

– Иди ко мне!

Хлопнули двери, из столовой несли торт. Екатерина Алексеевна любила перед сном съесть сладенькое: или шоколадную конфету, или пирожное. В этот раз взбитые сливки перемешали с консервированными ягодами: малиной, голубикой, обернув хрустящими коржами. Торт исчез за считанные мгновенья.

– Вот мы обжоры! – утерла сладкие губы Екатерина Алексеевна.

– Я б еще съел! – отозвался Кротов.

– Нельзя, будешь толстый и некрасивый.

– Вку-у-сно!

– Я тут, Валерик, такое дело затеяла, – Екатерина Алексеевна придвинулась ближе. – Как тебе мое белье? – и она распахнула халат.

Белье на ней было фисташкового цвета, в лифчик вшиты кружева.

– Без белья ты мне больше нравишься.

– Ничего ты не понимаешь!

Женское нижнее белье привозили в Советский Союз исключительно из-за границы, в продаже его не было. Перед войной, в ГУМе, в спецателье, пытались шить на заказ, но это – слезы!

– Я в Москве фабрику открываю, где будут делать нарядное женское белье! Удобное, красивое и по цене доступное, – воодушевленно рассказывала модница. – Женщин, Валерочка, надо любить! Я с Никитой Сергеевичем и с товарищем Микояном о такой фабрике договорилась.

– Сиськи, что ль, им свои показывала? – откинулся в кресле Кротов.

– Дурак ты! – обиделась Фурцева.

Постель была разобрана, Нина Петровна сбила подушки и села на кровать. Супруги готовились ко сну.

– Вот, Ниночка, и завертелось, пошло-поехало! – удовлетворенно приговаривал Никита Сергеевич. – Леня Брежнев первую борозду на целине дал. Побежала, родимая! Надо в Казахстан лететь, своими глазами размах увидеть.

– Рада родит, поедешь! – отрезала мать и достала из тумбочки какую-то склянку.

– Ну да, ну да! – послушно отозвался Хрущев.

Нина Петровна старательно смазывала руки кремом.

– Давай тебе помажу, вон у тебя какие шершавые! – покосилась на мужа она.

– Да не-е-е, не надо.

– Подставляй, подставляй! – велела супруга и, завладев его ладонями, стала втирать крем. – У тебя не кожа, а не поймешь что!

– Потому что я везде бегаю, все трогаю, всем интересуюсь! – разъяснил супруг.

– Потому что ты без перчаток ходишь! Что у тебя, перчаток нет?

– Да есть у меня все!

– Вот и надевай!

Нина Петровна обстоятельно смазала мужу руки и спрятала крем.

– Маленков отставку пережил?

– Зеленый становится, как меня видит. Враг теперь, – вздохнул Никита Сергеевич.

– Напрасно ты его в Президиуме оставил, не простит он свое падение.

– Молотов задвинуть не дал, – приглаживая жалкие остатки волос, отозвался супруг.

– Они против тебя и сговорятся.

– Гнилая кучка! – выпалил Хрущев. – Мы с Булганиным им задницу надерем!

– Смотри, – нахмурилась Нина Петровна. – Пока будешь по казахам разъезжать, они и взбунтуются.

– Ну, с чего ты взяла, Нина, с чего?!

– Взяла! – прищурилась супруга. – Валерию вчера в поликлинике встретила, так она не то что не поздоровалась – в мою сторону даже не посмотрела! А я кто? Никто. Обычная жена. К политическим склокам отношения не имею. А ведь сколько дружили!

– Конечно, ей обидно, недолго Егор в премьерском кресле покомандовал, – тер нос Никита Сергеевич. – Сейчас хоть толк от Совета Министров есть. А раньше: это нельзя, это рано, это подумаем – и резинка тянулась. Стране, Нина, жить надо, не на месте топтаться! Мы уже сейчас рывок по жилью дали. За два месяца сколько новостроек развернули? Очумеешь сколько! А то как получалось – в Москве квартиры строим, а в других городах – кукиш! Опять у нас Москва на особом положении. Люди-то везде одинаковые, советские, и в Минске, и в Улан-Удэ, и в Урюпинске! Так почему, спрашивается, там жилье трудящимся никто не дает?! Им что, в Москву бежать, чтобы квартиру получить? Сейчас, Ниночка, повсеместно строить стали, и народ это сразу оценил, – стоя перед женой, вещал Никита Сергеевич. – Не поверишь, как дело завертелось!

– Косыгин выпуск товаров народного потребления наращивает, – продолжал он. – Обувь приличную делает, одежду добротную шьет. Холодильники в продажу пошли. Бритву, что Лешка из Америки привез, до винтика разобрали, и теперь портативная электробритва в продаже появилась, харьковчане постарались. У меня теперь такая! А телевизоры как раскупают? Только давай! Я радуюсь, когда об этом говорю. А ты про Маленкова вспомнила, да хер бы с ним!

– Ты прямо, как грузчик! В доме бы ругаться постеснялся!

– Извини, не сдержался, – Никита Сергеевич сел на кровать. – Что зять наш?

– За Раду трясется, – улыбнулась Нина Петровна.

– Нравится мне парень, смышленый.

– Слава Богу, а то ворчал!

– Ворчал, а теперь вижу – приличный.

– Рада говорит, отношения у Алексея с главным редактором натянутые. То ли завидует он ему, что молодой, талантливый, то ли боится, что подсидит. Алексей нервничает, а настроение его сразу Радочке передается, а она на сносях. Положение тревожное. Ты подумай, как быть.

– Газета комсомольская, – ответил Никита Сергеевич. – Там Шелепин заправляет.

– Чего вздор несешь? Шелепин от одного твоего взгляда трясется. Я тебе информацию донесла, думай!

– Ну шо я теперь должен сделать? Алексея утешить или шо?

– Делай выводы! А Радочку лучше на сохранение положить, мне за нее боязно, – с глубоким вздохом проговорила супруга.

– Ты, Нин, врачам позвони, разузнай, что к чему, может, ее и правда в больницу надо? – забеспокоился Никита Сергеевич. С утра же решил пригласить к себе главного акушера и министра здравоохранения, потолковать о здоровье дочери.

Хрущев встряхнул одеяло, торопясь залечь в кровать.

– Про душ забыл! – спохватился он. Не приняв душ, Никита Сергеевич в постель не ложился.

– Так иди! – махнула Нина Петровна. Все мысли ее были заняты беременной дочкой.

Никита Сергеевич вернулся замотанный в махровую простынь.

– Пижаму потерял, не знаешь, где?

– Да вот же, на стуле!

Супруг сбросил полотенце и стал натягивать пижаму.

– Знаешь, какая мысль, Нина, мне в голову пришла?

– Скажи.

– Страна наша социалистическая, за мир борется. Нам самое главное, чтобы харчи были и крыша над головой, и еще – чтобы мир на планете торжествовал!

– Дальше-то что?

– А министерство, отвечающее за нашу обороноспособность, Министерством Вооруженных Сил называется.

– Так! – кивнула Нина Петровна.

– Что – так?! Мы Вооруженные Силы взялись сокращать, армию в два раза режем! Какое к черту Министерство Вооруженных Сил, если коммунисты всем сердцем за мир выступают?! – горячился Никита Сергеевич. – Хочу переименовать Министерство Вооруженных Сил в Министерство обороны, чтоб даже дурак знал, что мы обороняемся и нападать ни на кого не желаем! Понятно?!

– Теперь понятно, – отозвалась жена.

– Что скажешь?

– Правильно задумал.

– А ведь никто до этого не додумался, ни Молотов, ни Ворошилов!

– Очень осмысленно – Министерство обороны! – еще раз одобрила супруга.

Никита Сергеевич придвинулся к ней и чмокнул в щеку. Нина Петровна довольно зажмурилась.

– С Шепиловым вчера общался, такой, знаешь, парень понятливый. Молодой, а уже профессор, лекции читает.

– Это главный редактор «Правды»?

– Он. Я его Секретарем ЦК выдвигаю, международные вопросы на него замкну.

– Симпатичный человек.

– И не зазнайка. Вот каким ребятам страной управлять, а не индюкам вроде Молотова. Хочу в выходные его в гости позвать?

– Если с Радочкой все обойдется! – назидательно отозвалась Нина Петровна.

– Это само собой!

К маршалу Жукову в Сосновку приехали Серовы. Его Галина с утра суетилась, давала наставления по предстоящему обеду и самолично взялась за кулебяку. Повар сделал салат из краба, доставленного военными с Дальнего Востока, традиционный русский винегрет, из селедочки приготовил нежнейший форшмак, два вида жульена, в духовку поставил гуся с яблоками. Для себя супруга маршала заказала совершенно легкий салат из тертой свеклы, взбрызнутой лимонным соком с чуточкой оливкового масла. Галина берегла фигуру, не хотела полнеть, ведь мама ее, мягко говоря, была в теле, а значит, и у дочери имелась предрасположенность к полноте. За обедом она все-таки не удержалась и съела тостик с паштетом из печени лося. Накануне под Ржевом Георгий Константинович и Иван Александрович подстрелили лося. Повар Георгия Константиновича, привезенный из Германии, в обязательном порядке добавлял в состав паштета всевозможные травки-специи. С брусничным конфитюром пожаренная на решетке лосятина и котлеты – восхитительны!

За обедом мужчины выпили бутылку тридцатилетнего грузинского коньяка, шутили, вспоминали послевоенные будни в Берлине, где с 1945 года Жуков был главнокомандующим и главноначальствующим на оккупированной советскими войсками территории, а генерал-полковник Серов являлся у него заместителем.

– Когда тебе Хрущев очередное звание даст? – спросил маршал.

– Молчит! – грустно отозвался Иван Александрович. – Дело не в Хрущеве. Отдельные личности меня недолюбливают. Маленков из МГБ Министерство внутренних дел выделил, Круглова в министры протащил. А все для чего? Для того чтобы меня схарчить и хрущевскую власть урезать.

– Значит, несладко приходится? – глядя на товарища, прихлопнул по коленкам Георгий Константинович.

– Выживаем! – улыбнулся Серов. – Жду не дождусь, когда Никита Сергеевич с умниками разберется.

– Если не разберется, ему хана! – подметил Жуков. – Хрущев для многих явление неприятное.

– Вы бы послушали, что они про него говорят! – воздохнул председатель КГБ.

– Борьба, Иван, единоборство! А ты как хотел? Старики не успокоятся, будут Хрущева теснить. Он им как кость в горле. Я б Маленкова на выселки заткнул, а лучше – за решетку, на нем кровь не обсохла. Маленков не далеко от Берии ушел, душегуб, бл…! – тихо, чтобы не услышала брань жена, определил Георгий Константинович. – Неясно, кто у кого был подручный. А Никита в Президиуме Егора оставил. Неправильно это, получит по шапке.

– Пока мы рядом – хер им! – отозвался Серов. – Молотов, тот упорно выступает.

– Молотов. Молотов! Все лезет, змей, все шипит!

– Хрущев добьет, – убежденно проговорил генерал-полковник.

– Как бы они его не отоварили, – усомнился маршал. – Никита наивный.

– Не скажи!

– Как ты говоришь – хер им?!

– Георгий! – с укором произнесла Галина, услышав грязное слово.

– Извини, дорогая, не утерпел!

– Подайте-ка мне гитару! – попросил Серов.

Генерал знал, что гитара всегда у Жукова наготове, нет-нет, а кто-то приедет в гости и ударит по струнам. В Германии Серов часто развлекал главнокомандующего. Маршал встал и достал со шкафа инструмент.

– Не хватай, сейчас пыль оботру, а то скажешь, что запачкался! – министр обороны взял со стола салфетку, обстоятельно обтер инструмент и протянул товарищу. – Теперь лапай.

Иван Александрович сел удобнее и, сделав несколько мелодичных аккордов, заиграл. Он пел приятным баритоном. Песни лились рекой, их стали подтягивать, особенно лихо удалась «Гренада». Во весь голос, точно дирижер, помогая себе обеими руками, маршал подпевал:

– Гренада, Гренада, Гренада моя!

«Гренаду» повторили на бис. Спели «Соловьи-соловьи, не тревожьте солдат», «Катюшу», «Эх, дороги!» Потом упросили Анечку сыграть, она села за инструмент и заиграла не что-нибудь, а марш Мендельсона, который обычно встречает новобрачных, потом играла вариации на тему произведений Штрауса. Слушали ее с огромным интересом. Слух у девушки был совершеннейший. Недавно, наверное, с полгода, как пригласили в дом учителя, и теперь она делала выдающиеся успехи. Напоследок Анюта исполнила полонез Огинского, играла с чувством, музыка точно жила в ней, плескалась, как море. Все восторженно хлопали. Маршал встал и расцеловал пианистку, Галина обняла юное дарование и предложила за нее тост. Мужчины выпили до дна, а женщины лишь пригубили бокалы. Аня вообще раньше не пила, но в доме Ивана Александровича начала по чуть-чуть пробовать вина, уж очень часто приходилось сидеть за столом, посещая кого-то, либо приглашать гостей к себе. А вот жуковская Галина на дух не переносила спиртное. На фронте без ста граммов не обходилось ни одно застолье, а вдогонку за положенными фронтовыми всегда находился спирт либо самогон. А где выпивка, там, как известно – душа нараспашку, так и тянет на подвиги, какие только фортели после взятия на грудь бойцы ни проделывали, как только ни чудили, а шуточки отпускали не всегда безобидные – ничто человеческое на войне не чуждо! Поэтому жена маршала возненавидела спиртное и мужа не поощряла: при ней маршал пил в исключительных случаях, позволяя рюмочку-другую со старыми, проверенными друзьями, которых, впрочем, почти не осталось.

После импровизированного концерта Серов как медведь обхватил жену и расцеловал. В прошлом году, в декабре, они расписались, и Георгий Константинович с Галей были у них на свадьбе свидетелями, а буквально через месяц после этого события Серовы стали свидетелями на свадьбе маршала Жукова и Галины. После того как маршал Жуков официально признал молодую жену Серова, светское окружение стало еще больше шушукаться, перемывать Ане косточки, но и уважения, вернее благолепия, по отношению к ней прибавилось многократно. Поговаривали, что Галина, вторая супруга маршала Жукова, родная Анина сестра, и что раньше Аня работала со старшей сестрой в том самом госпитале, где маршал проходил обследование и повстречался с обеими женщинами.

Утверждали, что Жуков никак не мог решить, на ком остановить свой выбор – на улыбчивой пышечке Гале или на ее высокой, в самом соку сестрице – совсем юной чернобровой красотке, и что когда маршал Жуков избрал в жены докторшу – уж слишком молода была для него Анюта, его «лепший кореш» генерал Серов, не мешкая, признался в любви младшей. Еще поговаривали, что Аня только с виду простушка, а на самом деле с малолетства распущенная хитрющая сучка, охотница за видными мужиками и что до Серова она крутила роман с ответработником из Управления делами ЦК. А некоторые доказывали, что до этого романа она соблазнила начальника хрущевской охраны Букина, и тот не женился на ней лишь потому, что Анька бегала на свидания к хрущевскому сыну-студенту, что ей все было мало, и, в конце концов, подцепила вдовца Серова, и что Хрущевы ее на порог не пускают. Словом, много ходило нелепых разговоров. И Серов, и Жуков обрастали легендами.

После пения и игры на фортепьяно Галина предложила покататься на коньках. На месте теннисного корта обычно заливали каток. Сначала каждому подобрали теплую одежду. Ане Галя выдала толстый свитер и куртку, ведь не май месяц. Ивана Александровича обмундировали в военное. Нацепив коньки, на которых никто из женщин не мог ровно стоять, а уж ездить и подавно, компания двинулась на улицу. Галина за всю зиму лишь однажды составила мужу компанию. Вихляя, конвульсивно хватаясь за что придется, женщины ступили на лед. Поддерживая жен, Георгий Константинович и Иван Александрович держались орлами, в Берлине, пристрастившись к катанию, товарищи сделались настоящими мастерами. На закрытом, надежно охраняемом катке, где невозможно было организовать предательскую диверсию, они проводили каждый воскресный день. Так и пошло с Берлина – вместо лыж коньки.

– Держи крепче, уронишь! – смеялся Жуков, подмигивая Ивану Александровичу. Сам он крепко сжимал полненькую Галину, приговаривая: – Никуда от меня не денешься!

На катке веселья стало больше. Женщины, разумеется, по нескольку раз с громкими криками падали.

– Лови меня, Ваня, лови! – вопила Аня и неуклюже расставив ноги, неуправляемо ехала вперед.

Как ни старался наставлять жену Георгий Константинович, Галя, визжа, врезалась то в один сугроб, то в другой, так и не научившись поворачивать. Крики, смех! Сколько удовольствия, радости доставило это бесшабашное катанье! Наконец прямо здесь, на скамейке, сменив коньки на привычную человеческую обувь, как оголтелые принялись играть в снежки. Мартовский снег уже подтаивал, все вымокли насквозь, насмеялись. Маршал цвел, чуть что, прижимая к себе ненаглядную Галю, а Иван Александрович не спускал глаз с юной Анечки. Хохоча, Серовы побежали, соревнуясь, кто вперед, завалились в снег и принялись целоваться. Полноватому Серову было нелегко угнаться за шустрой Анютой, правда, она намеренно поддавалась, оказываясь в крепких любящих объятиях. Внезапно девушка побледнела.