Когда я стану молодым. Новый русский эпос

Тайна рыжей миледи

Драма в четырёх частях с эпилогом

1.

Общежитие института народного хозяйства

в середине восьмидесятых годов прошлого века

считалось в студенческом городке Хабаровска

тем самым настоящим «гнездом разврата»,

про которые так много, обстоятельно и со вкусом

написано в Библии – сущая Гоморра или Содом.

Прописано было в зловещей «общаге номер семь»

восемьсот душ женского пола разного возраста,

а вот мужского пола числилось всего единиц сто,

из которых половина перманентно отсутствовала.

«Зловещая» сказано автором не для красного словца,

виделось нечто мрачное и даже порочное

в самом облике грязной пятиэтажки без балконов,

затаившейся под сенью огромных тополей

в окружении десятка общежитий местного политеха,

переполненных до отказа «королями тестостерона».

Однако строгая мораль в те наивные времена

не позволяла вволю разгуляться промискуитету.

Власть принадлежала лицам старшего поколения,

навек прославившегося пуританскими нравами,

само слово «секс» находилось тогда под запретом,

а половая связь считалась запредельным грехом.

Но древо жизни бурно зеленело, особенно весной,

когда народ справлял нужды по окрестным кустам,

запасшись дешёвым вином и крадеными одеялами.

Степанов жил в седьмом общежитии третий год,

делил комнату с отслужившими армию ребятами,

зарабатывавшими на кусок хлеба самостоятельно.

Чеченец Ширвани вышибал пьяных из ресторана,

Стромыгин охранял по ночам столовую в аэропорту,

Константин из Сочи ремонтировал автомашины,

а Вовка Овсов таксовал, приторговывая водкой.

По вечерам жарили картошку, играли в футбол,

хаживали в гости к знакомым первокурсницам,

ездили с ними на пикники, целовались, то-сё.

Так, дружба и секс без особых обязательств.

У Вовки Овсова с девушками как-то не ладилось.

Происходил Вовка из глухой деревни на Сахалине,

рассказ «Лошадиная фамилия» Чехова не читал,

служил срочную шофёром при штабе округа,

но городским манерам так толком и не выучился.

Он краснел как свёкла, смущался, что-то лепетал,

выдавая при общении с дамами такие ляпы,

что сразу становился мишенью для насмешек.

Учение давалось таксисту Овсову с трудом.

Вовка натурально испытывал физические муки,

конспектируя Маркса, Энгельса и Ленина,

но зато обожал умничать, вставляя в чужую беседу

заумные пассажи неопределённого свойства —

пытался показаться настоящим интеллектуалом.

Хотя Степанову исполнилось всего восемнадцать,

он знал природу и слабости сельского человека,

понимал, как невероятно трудно бедолаге Овсову

вписаться в столь желанный для него светлый мир,

видел воочию Вовкино упорство и трудолюбие —

за год они понемногу сошлись, ходили в столовку,

Вовка подсказывал Степанову житейские лайфхаки,

Степанов растолковывал таксисту политэкономию.

Так и жили до поры и до времени, пока однажды

не поведал Вовка Степанову страшную тайну.

2.

Невеликий секрет, что кое-кто из девчонок в общаге

подрабатывал в те времена проституцией —

посигналит таксист хитрым образом под окнами,

выскакивает девчонка, садится в машину,

где и вступает, суконно говоря, в половую связь.

Таксист курит, клиент отдыхает, деньга капает.

Вовка стал таксовать по ночам не так уж давно,

со временем притёрся, стал своим среди «бомбил»,

испробовал нехитрую схему наживы – и обалдел.

На сигнал прыгнула к нему в салон кудрявая Оксана

из той самой комнаты, где они часто гостевали.

Понятное дело, оба сделали вид, будто незнакомы,

отвёз-привёз, кто его, таксиста, о чём-то спрашивает?

Тайна ела Овсова поедом, распирала и жгла изнутри.

Степанов поверил рассказу таксиста безоговорочно,

он работал вахтёром в общежитии, многое видел,

теперь пазл складывался – ах, Оксана, Оксана,

вылитая миледи-Терехова из «Трёх мушкетёров»…

Всё хи-хи да ха-ха, дескать, идёт в соседнюю общагу,

с земляками пообщаться, выпить-потанцевать, а сама?

Отныне тайна переселилась на язык Степанова.

Он всегда относился к чужому сексу с пониманием,

надо так надо, любовь-морковь и всё такое.

Много раз приходилось ему засыпать под вздохи,

доносящиеся с кровати напротив – се ля ви,

соседи приводили безотказных и смелых девиц,

которых явно возбуждали полусонные зрители.

Но то был секс по согласию, трах не за деньги.

А если за деньги, то что же тогда получалось?

Получалась грязь – хотя здесь тоже как посмотреть.

Вроде бы никто никого не принуждал, дело личное.

Каждый волен жить так, как ему вздумается.

Нет, ничего не укладывалось в голове Степанова.

Чёрт бы с мотивами поведения падшей Оксаны,

каждая шалава расскажет свою слезливую историю,

поплачется о том, как она докатилась до этакого.

Всех их жалко, всех их можно понять – зла судьба.

Образовалась проблема совсем иного свойства —

поведение Оксаны не вписывалось в «облико морале»,

которого придерживались знакомые Степанова,

брезгливо относившиеся к вопросам проституции.

Общение с парией представлялось им немыслимым,

а умолчать об этом Степанов не мог – не простили бы.

Хитрюга Овсов неспроста слил Оксану Степанову,

он умыл руки и при любом разборе выходил чистеньким,

да, знал, но ведь сказал же кому-то, не смолчал.

Ситуация усугублялась ещё и тем обстоятельством,

что Степанова избрали председателем студбытсовета.

Была в те времена такая странная должность,

на которую назначали лояльных ректорату студентов.

Степанову полагалось надзирать за поведением,

наводить порядок в общежитии «железной рукой».

Степанов сколотил студенческий оперативный отряд,

повёл борьбу с царившими бардаком и пьянством.

Ректор счёл курящих дам «социальной опасностью»,

поэтому Степанов ежемесячно писал представления

на отчисление из института особо оголтелых девиц.

Ах, как приятно было Степанову в восемнадцать лет

вознестись так высоко, паря в небе легко и сладко!

Он мог расправиться с любой росчерком пера,

ректор подписывал его докладные, даже не читая —

ах, как власть тогда вскружила Степанову голову…

Впрочем, он редко этим пользовался, хоть и мечтал.

Жизнь неминуемо ставит нас перед выбором.

Получив право судить людей за их слабости,

Степанов хотел быть на сто процентов уверенным

в собственной правоте – а вот никак не получалось!

Не выходило из Степанова правоверного инквизитора,

не мог он найти ужасного в поведении этой Оксаны.

Более того, он даже начал ей симпатизировать!

3.

Но тут, как всегда, в дело вмешалась нечистая сила.

Заехал в общагу выпить пивка некто Генка Якимов,

местный, из Авиагородка, вполне взрослый парень.

Генка на пару со Стромыгиным работал сторожем,

по ночам охранял большую столовую в аэропорту,

где иногда Степанову доводилось вкусно кушать,

причём ночью, на халяву – мечта нищего студента.

Степанов был голоден и зол, а потому не удержался,

рассказал всё Якимову в расчёте на пропитание.

Генка обрадовался приключению – по ночам он скучал,

а спать на стульях в огромном зале было неудобно,

он мог устроить там хоть дискотеку – чем не квадрат?

Генка и предложил Степанову проверить Оксану —

если поведётся, значит, девка совсем пропащая.

Якимов сам попёрся к Оксане, договорился о встрече,

друзья затарились вином и ждали совсем недолго,

Оксана не продинамила, составила им компанию.

Веселье на сдвинутых стульях затянулось за полночь.

Разморённый котлетами и «Агдамом» Степанов

и так, и эдак присматривался к «тайной развратнице»,

но никакого шарма в ней так и не обнаружил —

обычная симпатичная любительница повеселиться,

такая же голодная студентка, как и сам Степанов.

Правда, скользило в её повадках нечто расчётливое,

этакое взрослое и даже немножко театральное.

Генка с Оксаной в темноте возились и хихикали,

сытый Степанов спал, провалившись в пьяную муть.

Под утро неуёмный Генка разбудил собутыльника —

давай, мол, она согласна, нормальная баба, чего ты?

4.

Похмельный Степанов ехал в общежитие «зайцем» —

не привыкать, пять минут позора, денег-то нет.

Он вжимался горячим лбом в холодное стекло,

убеждая себя, что доказательств больше не требуется,

тварь эта чёртова Оксана, наглая и бессовестная.

Ни минуты не желая физиологической близости,

Степанов искал и находил одни неприятные вещи —

интонации в её голосе, развязность поведения,

некачественный макияж, фальшивость смеха —

он словно убеждал себя в том, что гнусная мерзость

пропитывает рыжеволосую красотку изнутри,

она – исчадие ада, она – порождение скверны…

На душе было мерзопакостно и хотелось выть.

В очередной раз картина мира давала трещину,

выставляя напоказ циничную вульгарность бытия.

Степанов отличался от томных героев Бунина,

стреляться и рыдать он, конечно, не стал,

но почему-то неожиданно сильно разочаровался.

Оценивая потом ситуацию с высоты прожитых лет,

Степанов понимал, что мог тогда поступить иначе —

просто промолчать, затупить, сделать снулое лицо,

мол, не понял сказанного Овсовым, не придал значения.

Совесть осталась бы чистой – всё само раскроется,

Оксана неминуемо где-то проколется, дело времени.

Но Степанов смолоду был люто падок на вкусняшки.

Стань он разоблачителем, авторитет его подымется,

его будут уважать чуточку больше – он праведник!

Информация даёт самое главное – власть, силу,

унижая кого-то, всегда вроде как возвышаешься сам,

хотя на самом деле падаешь – но кто об этом знает?

Нет, шантажировать Оксану он совсем не хотел,

любой контакт с ней воспринимался как зашквар.

Ощущая себя Атосом, карающим коварную миледи,

распираемый гордыней Степанов думал недолго.

Решительности ему всегда было не занимать,

а дурное дело – оно ведь неспроста самое нехитрое.

Тем же вечером он рассказал обо всём «старшакам»,

и как только та помчалась на очередной вызов,

её уже поджидали внизу – и тайное сразу стало явным.

На следующее утро разъярённая Оксана собрала вещи,

обматерила напоследок бывших подружек и пропала,

сгинула в круговороте памяти раз и навсегда.

Разок угрызла Степанова совесть, да вскоре поотстала.

Но с годами он всё чаще вспоминал рыжую «миледи»,

задавая себе один и тот же дурацкий вопрос —

как ему нужно было поступить тогда,

чтобы не мучило странное чувство смутной вины?

ЭПИЛОГ

Генка распределился в Томск, откуда быстро утёк,

вернулся и стал снова сторожить свою столовую.

Видали его давеча – сыт Генка, пьян, и нос в табаке.

Овсов стал благообразен и лунолик, повидал мир,

собрал в Одноклассниках добрую тысячу подписчиц

из числа перезрелых дам, обожающих фотки котиков.

Он так и не избавился от косноязычных пассажей,

за которые сусальная «паства» ныне его боготворит.

Заезжал как-то Степанов взглянуть на «общагу» —

она стоит под тополями, что ей сделается, старушке.

Перемолола тысячи судеб и ждёт новых постояльцев.

Степанова ударило в жар – словно та же тюрьма.

То самое знаменитое общежитие номер семь. 1983 г.

Маньяк из стройотряда

лето 1984

Огромное общежитие в начале июля стояло пустым.

Горластые студенты разъехались по стройотрядам,

в длинных мрачных коридорах разгуливало эхо,

везде царил разгром, в туалетах шумели водопады.

«Девочка сегодня в баре!» – звучало окрест,

то был самый настоящий хит сезона этого года.

Страной правил очередной полумёртвый генсек,

к похоронах вождей привыкли и посмеивались.

Днём в общежитие работала строительная бригада,

"бойцы" её что-то красили, где-то приколачивали.

Внешнего облика здания это никак не меняло,

внутреннего, впрочем, тоже не особенно.

Неприметная девушка восемнадцати полных лет,

имени и фамилии которой история не сохранила,

отработав в стройбригаде две недели маляром,

как-то решила завернуть по пути домой в сортир.

Темнело, дорога оказалась на удивление длинной,

девице предстояло пройти по коридору до конца,

лампочки в общежитии повсеместно отсутствовали.

Словом, маленькая малярша сильно поспешала.

И надо же так случиться, что за одной из дверей

почудился юной прелестнице какой-то шорох,

потом стук, чей-то невнятный голос или стон —

замирая от ужаса, любопытная распахнула дверь…

Здесь пора наконец объясниться с читателем.

Летом того самого года, о котором идёт речь,

студент Степанов поехал со товарищи строить дома,

этакие «бунгало» блочного типа на две семьи.

Село стояло километров за сто от Хабаровска.

Типичная глухомань с коровниками и тракторами,

жили в строительных вагончиках, питались сами,

наслаждались дикой природой и тупели от жары.

Их невеликий стройотряд состоял из двух бригад.

Юноши укладывали привозной бетон в опалубку,

девушки трудились штукатурами-малярами.

По вечерам пили вино и обжимались под магнитофон.

Две девицы лёгкого поведения скрасили суровый быт,

с визгом пошли по рукам – но стало совсем весело,

когда вдруг началась в отряде повальная «чесотка».

Смех смехом, но болезнь привезли те самые девицы,

пришлось их отселять, потом вывозить на лечение.

Вместе с "заразами" в город поехали их жертвы,

одной из которых оказался "развратник" Степанов.

Между тем накрыло мальчишек не по-детски,

тело зудело до остервенения, да ещё в жару,

меж пальцев то и дело лопались мерзкие пузырьки.

Ах, чёртова Роза, весёлая татарочка, вот натворила!

С великим трудом нашли на окраине больничку,

но поскольку в городе давно бушевала "чесотка",

то запасы серной мази иссякли, кое-как отыскали,

теперь нужно было найти место для натираний.

Хорошо, что родное общежитие стояло пустым,

Степанов с дружком облюбовали по комнате,

раздевались догола, мазали расчёсанные тела,

делали всё, как научили тётки в инфекционке.

А однажды под вечер, когда Степанов голышом

разгуливал по комнате, любуясь отражением заката,

дверь отворилась, и опешившая деваха завизжала:

– А-а-а! Маньяк! Помогите, мамочки, убивают!

Степанов засуетился, путаясь в штанинах джинсов,

выскочил в коридор – девчонки и след простыл.

Зато из беззвучно приоткрывшейся напротив двери

хрюкал от изнеможения голый дружок Володенька:

– Ах-ха! Маньячина! Ой, не могу… Ты! Маньячок!

Так и покатилось за Степановым с тех пор прозвище,

этимологическая причина которого с годами забылась.

Вышло всё, как в старом анекдоте про пальто,

то ли он украл, то ли у него украли —

вот и Степанов привык, благодушно отмахиваясь.

А вот девчонка та, где она, всё ли обошлось с ней?

А то, может, так и осталась от страха старой девой?

Живёт себе Степанов в чьих-то эротических фантазиях,

да ведать о том совсем не ведает. А зря…

Камчатка. Сопка Любви

лето 1985

Первые метры подъёма даются Степанову легко.

Он лезет по стене сопки, нависшей над бухтой,

цепляется руками за выступы скалы, за кустики.

По спине бегут мурашки, по лицу стекает пот.

В какой-то момент вес начинает тянуть его вниз,

он пытается вжаться в тёплый камень, вцепиться —

вокруг никого, снизу хлещет прибой, помогать некому.

Скатиться по откосу – сломаешь голову на камнях.

Подыматься наверх нету сил. Ау, весёлые друзья!

Он видит своё тело со стороны лежащим на камнях,

неподалёку плавает такой же дохлый собачий труп,

ненужный и неэстетичный, злая гримаса природы.

Холод одиночества, безразличный океан за спиной…

О чём ещё он думал тогда в отчаянии? Кого молил?

Степанов запомнил из того приключения одно —

человека спасают только присутствие духа и удача.

А вовсе не связи, не деньги и не слепая вера.

Человек открывает себя один на один с природой.

Сограждане много лет живут в больших городах,

там тоже жизнь не сахар и покой им только снится,

но города неминуемо искажают отражение личности,

социум не даёт полной чистоты эксперимента.

Степанова с малых лет тянуло к северным местам.

Узнав о том, что практику после третьего курса

студенты проходят на Камчатке, он сделал всё,

чтобы оказаться в коротком списке избранных.

Все однокурсники Степанова, жившие в городе,

искали место на практике поближе к тёплому дому,

иногородние тоже пытались наладить контакты,

алчно подыскивая для себя будущее место работы,

и только романтик Степанов мечтал повидать мир.

Он с товарищами заблаговременно навёл мосты,

чтобы в нужный момент всё вышло как надо,

поэтому их и послали в Петропавловск-Камчатский.

Вулканы, океаны, корабли – Степанов с детства

грезил загадочными бригантинами и буканьерами.

Мест для практики было немного, всего-то три.

СРЗ – явно какой-то "селёдочно-развесочный завод",

ЖБФ – однозначно "база флота", но зачем Ж в начале?

ПРКЗ – "ремонтно-корабельный завод", как иначе?

На деле всё вышло совсем не так романтично.

СРЗ оказался судоремонтным заводом "Фреза".

ЖБФ – прозаической жестяно-баночной фабрикой,

а ПРКЗ – Петропавловским рыбоконсервным заводом.

Разделились по два человека на предприятие.

Степанову и Запарацкому свезло – им достался ПРКЗ,

аккуратный заводик на окраине, в бухте Моховой.

Их поселили в чистеньком заводском общежитии,

напротив которого по утрам открывалась пивная точка,

в столовке при заводе кормили рыбным за сущие копейки.

Отчёт по практике Степанов написал всего за неделю.

Каких-то особенных хитростей на заводе не сыскалось.

Из океана приходил проржавевший корабль-колхоз,

стивидор собирал местных "бичей" на выгрузку рыбы,

а вербованные работницы сутками фасовали банки.

Работа в вонючем трюме фантастически адовая,

но платили за неё хорошо, "бичи" не жаловались.

"Безработных интеллигентных людей" бродило много,

бывшие моряки отсидевшие или просто спившиеся —

Степанов жадно искал бесед, слушал чужие рассказы.

Приятель Игорь днём спал, ночи проводил у соседок,

за стеной жили чебоксарские девахи, нанятые на сезон.

Игорь отслужил срочную, жил у зажиточных родителей,

отец обещал устроить сына на нужное местечко —

а вот Степанов не знал, возьмут ли его ещё хоть на курс.

В военкомате Степанова предупредили – всё, хватит!

Осенью готовь котомку с сухарями, Родина ждёт тебя.

Камчатка оказалась него последним глотком свободы,

военная кафедра фактически отреклась от Степанова,

зачем ему сборы, если не сегодня-завтра «заметут»?..

Отстранённый от сборов, Степанов попал как кур в ощип.

Непрошедших сборы к дальнейшей учёбе не допускали.

А пока Степанов бродил по туманным берегам Авачи,

пил вкуснейшее пиво на свете, вкушал икру и палтус.

Тогда рыба стоила недорого, навагой кормили скот.

Степанов не знал, что будет дальше – и никто не знал.

Оставалось отдаться на волю волн, не строя планов.

В один прекрасный денёк они собрались выпить,

вышли на Озерновскую косу вместе с "узниками СРЗ",

эти Лёша и Вова славились как те ещё весельчаки.

Кто-то надоумил приезжих посмотреть Сопку Любви —

как это так, быть на Камчатке и не повидать такое?

Вблизи Сопка внушала выпившим оторопь и уважение,

вроде бока покаты, а поди-ка подымись – страшно!

Пивом запили водку, захмелели, расхрабрились.

Лёшка Королёв подбил Степанова – слабо, паря?

Степанов заартачился – кому слабо? Лезь, давай!

Степанов полез один – по скале, по нехоженым кустам.

Азартно шептал себе под нос: «Если сейчас залезу,

то всё у меня получится, всё у меня будет хорошо!»

Добрался до середины, а дальше никак не получается.

"Не получается!" Что теперь? Скорее на пузе юзом вниз,

но риска сорваться никак меньше не становится.

Что делать? Жмётся Степанов к скалистой щеке сопки,

дрожит так, что судорогой сводит мышцы тела.

Трясётся и воет: "Господи! Помоги, и я поверю в тебя!"

И тут, словно впрямь по чьей-то команде сверху,

тёплый ветер с Авачи вдавливает Степанова в скалу.

С утроенной силой работают сбитые пальцы рук,

не жалея ногтей, чувствуя треск куртки в плечах.

Полыхает адреналин, Степанову так хочется жить,

что он долго ещё хохочет в истерике,

стоя на четвереньках наверху, в жухлой траве.

Камчатская практика в середине июля заканчивается.