Оно мне было надо. Вертикальные мемуары

Сельсоветчик Сыродеев

Председателя местного сельсовета

Николая Ивановича Сыродеева

в деревне издавна недолюбливали —

ещё в войну прославился он доносами

на возвращавшихся с фронта мужиков,

опасался конкуренции, так сказать,

оттого и возводил напраслину

на кого только ни придётся.

Смертным боем лупили бы его за это мужики,

но сельсоветчик на длинных ногах-ходулях

всегда легко уходил от расправы,

прячась за высоким глухим забором

своего большого серого дома,

стоявшего посреди деревни.

У самого Сыродеева повоевать

слишком долго не получилось,

поговаривали в деревне бабы,

что дал он военврачу на лапу,

чтоб комиссовали поскорее

по причине незначительного ранения,

за что фронтовики его и презирали,

а он, понимая правоту их подозрений,

только скрипел зубами от ненависти,

строча доносы на всех своих врагов.

Так вот, подличая и интригуя,

пережил он и фронтовиков, и Сталина, и Брежнева,

гордо вышагивая каждый день

посреди деревенской улицы

со своей знаменитой слащавой ухмылочкой —

мол, знаю, знаю я всё про вас,

дорогие мои односельчане…

Дед Степанова вёл с сельсоветчиком войну

не на жизнь, а на смерть —

много лет писал Сыродеев доносы на деда,

а дед строчил кляузы на друга Кольку—

вся эта многолетняя тяжба

совсем не мешала им раскланиваться,

совместно выпивать, обниматься —

друзей у Сыродеева и так было мало,

дружба с сельским фельдшером

ещё никогда никому не мешала,

дед же выказывал власти почёт и уважение,

не забывая материть при этом шёпотом почём зря.

Сыродеевы чувствовали себя в деревне

самыми настоящими хозяевами,

их нахрапистая невестка пошла по партийной линии,

туповатый сын метил в директора местной школы,

сама же супруга Мария Ивановна,

высокая статная женщина с ясным чистым лицом,

заведовала испокон веку сельским магазином —

вся деревня кланялась ей в пояс,

чтобы не обделила Маруська не дай Бог

хлебом, постным маслом и «пясочком»,

как любовно называли тогда сахар-песок.

Колоть оплывший сахар-рафинад

колхозникам нравилось не особенно,

но в магазине у Маруси всегда стояла про запас

огромная жёлтая сахарная «голова».

Рассказывали, что в далёкой молодости

Маруся росла в очень бедной семье,

вышла замуж за Сыродеева вовсе не по любви,

случилась тогда какая-то тёмная история,

сельсоветчик всю жизнь попрекал жену,

прилюдно унижал и ни во что ни ставил,

на гулянки и празднества приходил один.

Степанов хорошо помнил тётю Марусю,

смотревшую на него с жалостью и лаской —

пока бабка его обсуждала свежие новости,

внук шастал по дальним полкам магазина,

дивясь странному сельповскому ассортименту —

корыта, вёдра, веники из сорго, валенки,

лампы-керосинки, утюги с откидной крышкой,

Вверху в центре – председатель сельсовета с деревенскими мужиками в 50-е годы. Внизу – тот самый магазин тёти Маруси в д. Зеленьково Жарковского р-на, 2012 г. Фото из архива

под которую насыпали для жару уголья…

В последний раз Степанов видел тётю Марусю

в самом конце восьмидесятых,

в её магазине было пусто и холодно,

да и работал он всего два дня в неделю,

когда из афонинской пекарни привозили хлеб —

ах, как они любили в детстве встречать повозку,

на которой привозили горячий чёрный хлеб

гнедой мерин и бельмастый дед Евдоким!

Теперь магазин можно было скупить целиком

за невеликие степановские командировочные,

сама тётя Маруся давно чем-то побаливала,

рассматривала Степанова, словно прощаясь —

он долго не мог отделаться от неловкости

после такого странного впитывающего взгляда,

а через пару лет пришёл на кладбище – и всё понял.

Дед Сыродеев остался теперь в доме один,

его высокая фигура маячила иногда на улице,

но Степанов встреч с обидчиком деда не искал,

зато нашёл в сарае целый ящик дедовых жалоб,

адресованных в райкомы и райисполкомы —

за советской пасторалью скрывался Босх.

Дед жаловался на притеснения местной власти,

на неправильный размер земельного участка,

доказывал, что сад у него не так и велик,

просил выделить медицинскому коню сена —

фельдшеру полагался гужевой транспорт,

на котором малолетний Степанов в детстве

объехал все местные хутора и деревни.

Конечно, жалеть после такого Сыродеева

было бы как-то совсем уже странно,

вскоре узнал Степанов, что старик спятил,

начал прятаться от сына с невесткой,

залезая под кровать или забиваясь в чулан,

взахлёб разговаривал с призраками,

о чём-то просил и умолял невидимых чертей,

потом начал убегать из дому —

находили его то в лесу, то у реки,

старик плакал, в чём-то каялся,

но идти домой не хотел ни в какую.

Случилось как-то и Степанову встретить его

на лугу неподалёку от старой школы,

где когда-то учился в пятом классе Степанов —

бывший сельсоветчик выглядел неважно,

но внука друга Лёньки узнал и обрадовался,

полез обниматься, дыша гнилым ртом,

потом поутих и начал вдруг рассказывать такое,

от чего Степанов словно прирос к земле.

Он не знал, что безумие заразительно —

сумасшедшие видят мир совсем иначе,

им открывается невидимая сторона Бытия,

они пытаются рассказать нам об этом,

воображение слушателя вспыхивает…

Со слов Сыродеева выходило так,

что деревня переполнена призраками,

давно умершие люди живут бок о бок с живыми,

захотят – помогают, а обидятся – пакостят.

Встречал сельсоветчик призраков и в городе,

куда сын отвозил его на обследование,

там оказалось их куда больше, и все незнакомые.

Сыродеев сидел у врачей, боясь слово сказать —

опасался, что признают психически больным,

в момент определят в какой-нибудь интернат.

А приехал назад – по дому бродит умершая Маруся,

двойник его появился – моложавый такой,

в сапогах, в галифе, с политическим зачёсом.

Это что ж выходит – умер он, получается?

Степанов осторожно выспрашивал про деда своего,

умершего дурной смертью лет семь тому назад,

но трясущийся от страха Сыродеев его не услышал,

с ужасом провожая взглядом кого-то невидимого,

пересекавшего луг по направлению к реке:

– Видал? Видал? Петька с Васькой прошли.

А они ещё в сороковом году мальцами утонули!

Но это ещё ничего. Самое страшное, сынок,

это когда мёртвые к тебе допытываться приходят.

Станут рядом и всё спрашивают, спрашивают.

И так спрашивают, что слушать их мочи нет!

Помнишь, как братья с Борков один за одним

над свежей могилой матери своей повесились?

Была им причина вешаться, была, стало быть…

Ты зла на меня за деда не держи, сынок.

Поганое время было, теперь вот ходят мёртвые,

всё мне припоминают, забыть не могут…

Степанов осторожно отвёл обмякшего старика

к самому дому, у калитки тот хитро улыбнулся,

схватил Степанова за рукав и шепнул на ухо:

– Ты помни, помни меня – увидимся ешшо!

Вскоре невестка нашла Сыродеева мёртвым.

Рассказывали, что на лице покойного

был написан такой неподдельный ужас,

будто увидел он перед смертью самого Сатану.

Но история на том вовсе не закончилась.

Однажды Степанова застали в деревне

обложные осенние дожди,

на пятый день безделья стали ему мерещиться

всякие глупые странности —

то приглушённые голоса на улице,

то дыхание и шум шагов в сенях,

кто-то явственно пялился снаружи в окно,

в лесу бродили какие-то смутные тени.

Поздним вечером в дверь постучали,

Степанов открыл и отшатнулся —

на крыльце стоял в дождевике дед Сыродеев,

плотоядно ухмылявшийся во весь рот:

– Ну, сынок? Ти пустишь дядьку у дом ай не?

Демон пустых деревень

В тихий край сосновой меди и холодных чёрных рек

снова ты напрасно едешь, неуёмный человек,

по земле российской древней долго рулишь через дождь.

Зря. Не та давно деревня. Потерялась – не найдёшь.

По полям да мимо плёсов – трасса Балтия пуста,

без помех несут колёса в подзабытые места,

где, столпившись у обочин, подозрительно бойки́,

машут лапами, пророчат вслед беду борщевики.

Всё сильнее бьётся сердце. За мостом в лесу просвет.

Ты мечтал вернуться в детство, а вернулся – детства нет.

Отдохни, постой немного, сигаретой задыми…

Место, брошенное Богом и забытое людьми.

Грязь, нахохленные крыши, опустевшие сады,

по подпольям рыщут мыши в тщетных поисках еды.

Дождь постылый заливает гниль нескошенных полей.

Долго лить ему? Кто знает! Успокойся. Сядь, налей.

Ни к чему тебе всё это, и былого не вернуть.

Заночуй, а там с рассветом выбирайся как-нибудь.

Оплывают воском свечи, пусто на сто вёрст вокруг,

то ли утро, то ли вечер, капель гулкий перестук.

Подступает полночь злая, и во тьме приходит страх,

кто-то прячется в сарае и шевелится в кустах.

Ждать, тоску превозмогая, нету сил. Задремлешь ты…

…Некто глянет, не мигая, на тебя из темноты.

Не упрямься, стань покорным.

Не спасёшься взаперти.

Он войдёт – огромный, чёрный —

в нежить злую превратит.

Им натаскан и послушен,

алчным демонам под стать,

будешь человечьи души в непогоды отбирать.

Станешь, мрачной силой послан,

не отбрасывая тень,

выть тоскливо на погостах мёртвых русских деревень,

страшен, никому не нужен…

…Утро. Петушиный крик.

И таращится из лужи на тебя седой старик.

Витька-киномеханик

Заполошного киномеханика Витьку Быстрова

все в деревне за глаза звали Быстрёнышем.

Жену его, флегматичную статную русскую женщину,

на щеках которой играл странный бурый румянец,

работавшую библиотекаршей, а потом завмагом,

соответственно именовали Лидкой-Быстрихой.

Ей это деревенское прозвище совсем не шло,

поскольку не ходила она, а будто павой выплывала,

но вот жуликоватому и мелкотравчатому мужу её,

которого в деревне недолюбливали за хитрость,

кличка Быстрёныш шла необычайно,

поскольку был Витька маленького роста,

шебутной, заводной и пронырливый,

вечно носился, как угорелый, на велосипеде туда и сюда

якобы по своим важным киномеханическим делам.

Деревенские прозвища – самая благодатная тема

для монографий досужих исследователей.

Прабабку Степанова Аксинью Дмитриевну Зорину

величали как положено – бабой Зоринихой,

он писал ей в детстве трогательные жалистные письма:

«Дорогая моя любимая бабушка Зоринишка…»

А вот родственников её, тоже Зориных,

сверстницу Степанова Надьку, дядю Мишу и тётю Нюру,

почему-то в деревне прозвали Христюхиными,

жила-де когда-то давно такая баба Христюха,

а почему так её саму прозвали и каким-таким боком

Зорины той Христюхе приходились, поди теперь разбери…

Прозвища закреплялись с детства, по случаю,

бедовых соседей и родственников Крыловых

вся деревня испокон веку дразнила Пистонами,

они на прозвище совсем не обижались,

носили его с гордостью, как будто медаль,

Бабушка их, тетя Нюра Крылова, в девках Мельникова,

была подругой степановской бабули, жульничала в карты,

всегда угощала Степанова конфетами и звала в гости,

но знал он её почему-то не иначе как бабу Волечиху.

Почему? Оказывается, первого мужа её звали Олегом.

Другую соседку, тётю Катю Орлову,

кряжистую сморщенную старушку,

обличьем и клыками во рту напоминавшую ведьму,

в деревне звали за глаза Катька Золотыриха.

Все боялись её – злобная Золотыриха обладала

громогласным и неимоверно зловещим голосом,

вела постоянное наблюдение за своими посевами.

Каждый раз, в тот самый момент,

когда бабкина корова Малышка, уставшая за день,

начинала по дороге домой забирать с тропинки влево,

роняя свои тёплые пахучие лепёшки

рядом с золотырихинской картошкой,

из соседского дома раздавался звериный рык:

«Ах же ты, памжа! Ах же ты, шешка такая!»

Ошалевшая рыжая корова вздрагивала всем телом,

в ужасе прижимала уши и прыжками неслась в хлев,

где ещё долго вздрагивала, кося пугливым глазом.

Дед Золотыриху с некоторых пор недолюбливал,

она платила ему взаимностью, к удовольствию зевак

частенько отпуская вслед пассажи типа:

«Опять Игнатьич напився, чорт! Ууу, змей чарвивый!»

Дед, пытавшийся добраться домой на автопилоте,

вжимал голову в плечи и ускорял было шаг,

но выпитое им зелье делало своё дело,

ноги были сами по себе, голова – сама по себе,

к тихому удовольствию зевак он спотыкался,

падал в траву, потом долго пытался подняться

под укоризненные вопли и проклятия Золотырихи,

но тут выбегала бабушка, призывала на помощь,

Степановы общими усилиями затаскивали

горько завывавшего деда на его излюбленный диван.

Это была обычная русская деревня семидесятых,

с её пыльными улицами, степенными людьми,

бесконечными будничными заботами,

закатами и рассветами над рыжим сосновым бором,

под журчание вечно холодной речки Велесы —

край, где затерялось неприметное детство Степанова.

Но речь вот о чём – именно Витьку Быстрёныша,

маленького, кривоногого сельского киномеханика

с ясными есенинскими глазёнками,

он считал тогда полубогом, искренне завидуя ему,

мечтал поскорее вырасти и стать киномехаником.

Раз в неделю с попуткой Быстрёныш уезжал в район,

чтобы явиться к вечеру посланцем городского мира.

Шофёр тормозил, Витька скидывал на песок

пару железных банок, где лежали бобины с плёнками,

лихо спрыгивал сам через борт попутки,

красуясь и прохаживаясь этаким фертом

в коротких лакированных резиновых сапожках.

Слегка подвыпивший, раздухарённый, злой,

ещё не городской, но уже как бы почти нездешний,

киномеханик Витька, злобно и витиевато матерясь,

вешал на стене магазина простенькую блеклую афишку

с названием добытого и привезённого им фильма,

что-нибудь наподобие «Дело было в Пенькове»,

и зрители с замиранием сердца ожидали сеанса.

Развлечений в те годы на селе особенно не имелось,

поэтому показ кинофильма был всегда событием.

Кто с кем пойдёт в кино? Вот он, вопрос вопросов!

Целый день шла переписка с местными девчонками

через тайники в кирпичах на задней стене магазина,

но селянки были жеманны, насмешливы и глуповаты,

зато на лето приезжали бледные снулые москвичи

и зажигательные москвички в открытых сарафанчиках.

В избах, где жили городские, играла незнакомая музыка,

голоса страстно вздыхали о чём-то на импортных языках.

Мальчишки фланировали мимо окон, мечтая пригласить

этих непонятных жителей другой планеты и не решаясь.

Жизнь для детей летом в деревне кипела страстями,

через дядьку подростки покупали тайком вино «агдам»,

покуривали всякую дрянь вроде вьетнамской «птички».

Прошли годы, клуб давно закрыт, деревня вымерла,

и только постаревший, но шустрый Быстрёныш

оживляет унылый сельский пейзаж.

Вечно раздражённый чем-то, крикливый,

Витька яростно вымогает по утрам «бутылочку»

у молчаливой и неприступной жены-продавщицы,

сбивая с панталыку незадачливого соседа Мишку.

Дядюшка Степанова, сельский философ и алкоголик,

живёт отшельником в бабушкиной бане (их две у них),

куда Витька упорно шастает почти ежедневно

с целью «замануть» дядьку в какую-нибудь авантюру,

в деревне калыма навалом, колоть-пилить дрова,

а ещё москвичи приезжие рыбки любят откушать,

при том что рыболовы из них, как правило, никакущие,

а дядька мой наипервейший рыбак в деревне,

Вверху – он, Витька-киномеханик, справа – закрытый клуб, слева – деревенская улица, внизу – мой дядя Миша, рыбак и философ.

наловит, продаст – городские расплачиваются щедро.

Грибочки, ягодки тоже всегда пристроить можно.

Обработает, втянет вот так хитрован-Витька

моего простодырного дядьку в очередную «халтурку»,

сам через час смоется под благовидным предлогом,

а к расчёту вот он, нарисовался хрен сотрёшь,

дышит тяжко с устатку – натрудился человек! –

тянет потную ладошку за денежкой, за стаканом,

доверчиво смотрит «иисусиковыми глазёнками»,

умильно улыбается котиком – и вечно в наваре, гад.

А ежели кому водку купить в неурочный час надо,

то тащит Витька клиента скорее к себе домой,

подпрыгивая от нетерпения, то и дело забегая вперёд,

раскрывает перед гостем двери, суетится мелким бесом,

кричит: «Лидка! Да где ты там подевалась, зараза?!»

Всё это только ради того, чтоб, масляно улыбаясь,

выпросить у покупателя стакашочек «беленькой».

Царственная Быстриха, будучи продавцом магазина,

торгует водкой и самогоном на дому в любое время,

она невинно улыбается и в то же время густо краснеет,

подобно парочке Сашхен-Альхен Ильфа-Петрова,

но к покупателям «казёнки» относится уважительно,

поскольку заводскую водку пьют в этих краях ВИПы,

клиенты состоятельные, здоровье берегущие.

А вот мужа Лида ни во что не ставит, косится,

кривится, морщится, только что «брысь» не говорит.

Витька Быстрёныш – деталь местного пейзажа,

человек нахальный, неуёмный и любопытный,

он в день раз по пять обходит полупустую деревню,

всё вынюхивая, выглядывая, подслушивая…

…Он повесится прямо в собственном доме на матице,

как будто назло жене, споившей всю деревню —

Лида так и не даст мужу опохмелиться в то утро.

У Степанова к тому времени появятся к висельнику

свои счёты – Витька оказался явно причастен

к странной смерти того самого степановского дядьки,

по крайней мере, пили с вечера они вместе,

а утром дядьку нашли мёртвым в его любимой баньке.

Выходило так, что дядька, человек крепкого здоровья,

умер в страшных мучениях, было ему шестьдесят три,

по деревенским меркам жить бы ему ещё да жить,

а что там вышло на самом деле, отчего да почему,

следователи разбираться особенно не стали.

Странно было вот что – собутыльники дядькины,

сам Витька да московский пенсионер Закудыкин,

человек нелюдимый, неприятный и очень злой,

ни на похороны, ни на поминки так и не пришли.

В деревне шушукались, мол, дело явно нечисто.

Степанов, как человек грозный во хмелю,

выхватил Быстрёныша в малолюдном месте,

прижал за горло и пригрозил тому расправой,

на что Витька повёл себя очень странно —

заплакал и убежал, не проронив при этом ни слова.

Через пару месяцев после Витькиных похорон

повесился у себя в доме и москвич Закудыкин,

бывший, по слухам, из служилых государевых людей.

Ему-то чего не жилось, с такой-то пенсией – пей, не хочу!

А добротный дом Быстровых давно уже пуст,

хозяйка уехала в город к дочери,

дом решила продать и сбавляла цену уже не раз,

только найти покупателя всё равно никак не может,

хоть и стоит дом посреди деревни,

и колодец хороший рядом, и место сухое —

картошка там растёт прямо на зависть,

но как прослышат покупатели про историю с Витькой,

так больше в дом быстровский ни ногой – страшно им.

Добавить к сказанному остаётся совсем немного.

Начались у Степанова ни с того, ни с сего

с некоторых пор странные серые сны,

слепленные из обрывков старых советских фильмов,

летят они кусками, без конца и без начала,

стрекочет киноплёнка, белеет замызганный экран,

и злорадно хихикает кто-то, нашёптывая Степанову

до боли знакомым сладеньким ядовитым голоском:

«Ти не нальёшь, сынок, дядьке граммульку беленькой, а?»

Кому это быть, как не Быстрёнышу,

который, наверное, хорошо пристроился на том свете,

видать, доверили ему крутить ночами кино

где-нибудь там, на небесной периферии,

так сказать, для соответствующей категории граждан.

Наверняка точно так же бегает он с утра по облакам,

выклянчивая у Боженьки «на бутылочку»,

на что Великий Терпеливец наш

с тоскою возводит скорбные очи к небесам,

а может статься, даже навешивает иногда

нечестивцу в малолюдном месте хорошего «пенделя».

Хорошо всё-таки иметь диплом киномеханика!

Вот закончит Степанов свои земные дела,

заменит наконец-то этого очумевшего паразита

станет показывать в ночь с четверга на пятницу

людям нормальные пророческие сны,

ясные, конкретные и понятные,

без двойных толкований и сцен тяжёлого арт-хауса,

чтобы люди на земле, просыпаясь, точно знали:

потоп – к пожару, пожар – к потопу,

а Лёня Голубков – сами понимаете к чему…

Баллада о пулемётном заслоне

Седой ветеран, за столом выпив водочки лишку,

спросил:

– Обелиск? Та история, в общем, проста…

Тогда, в сорок первом, прислали в деревню мальчишек —

колонна врага появилась в районе моста.

Войну далеко унесло за четыре недели,

троих новобранцев всего и нашёл военком.

Река глубока, да мосты подорвать не успели.

С одним пулемётом врага задержать нелегко.

Но немцы им в рупор картаво грозят из тумана:

«Сдавайтесь к утру! А иначе деревню сожжём…»

Вокруг тишина. Речка вьётся в откосах песчаных,

кукует кукушка, и мокнут стога под дождём.

Получен приказ, и солдат над собою не волен.

Втроём веселей, хоть не видно ни зги в темноте.

…А ночью их местные вилами перекололи.

И немцы не тронули баб, стариков и детей.

Убили мальчишек, и все получили, что надо.

Крестились старухи, свечами паля образа.

Лежал пулемётчик, прижавшись щекою к прикладу,

и таял рассвет в удивленно раскрытых глазах.

Бойцов схоронили, представив в геройском обличье,

мол, пали в неравном бою при защите моста.

Я помню под фото фамилии – Сахаров, Спичкин…

Деревня родная, свята ли твоя простота?!

То время мне трудно понять. Мир по-новому скроен.