Бэлла: по ту сторону лая. Голоса внутри

Глава 6.

Выученная ласка

Могла ли я тогда подумать, что после прививки придут люди? Что этот жгучий укол, от которого я взвизгнула, окажется ключом от дверей, о которых я даже не знала. Будто повернули замок – и я попала в новое, странное пространство. Оно было шумным и пахло чужими руками. Сначала – страх неизвестности, потом – кастинг. Нас с братом щупали, вертели, заглядывали в пасть, в уши, под хвост – как будто не живое существо берут, а коврик для прихожей выбирают. Кто возьмёт, кто передумает, кто оставит деньги, словно за пробу.

Мы – товар. У нас лапы, хвост, шерсть, но мы всё равно – товар. Это я поняла быстро. Очень быстро.

Мы были витриной из двух тел и двух надежд. Один уйдёт – другой останется. Каждое утро мы просыпались в сарае, пропитанном сеном и ожиданием, и ждали: кого выберут сегодня? Нас гладили, тискали, смеялись, переговаривались взрослыми голосами, иногда – шёпотом, как будто решали судьбу. Мы старались быть хорошими. Очень хорошими. Потому что вдруг – сегодня?

И я всё думала: а у людей как? Их детей тоже выбирают? Вот так же ставят в ряд и ходят вокруг, разглядывают, щёлкают языком, шепчутся: «Этот ничего, глаза светлые. А у этого улыбка шире. Этот, наверное, весёлый. А вот этот… ну, не знаю, как-то уши торчат». И потом кто-то решает: «Этого возьмём, а этого нет».

Представила, как маленьких людей трогают за щёки, заглядывают в рот, проверяют, как хвост… ой, простите, спину держит. И всё это под прибаутки: «Ну, этот – на диван, этот – во двор, а этот – в хорошие руки». Наверное, страшнее, чем прививка. Потому что укол – раз и всё, а тут ведь надо стоять, улыбаться, нравиться… и всё время гадать, не пройдут ли мимо. Ну ладно, это у людей, пусть сами разбираются со своими выборами.

А у нас всё проще. Мы – бигли. А это значило, что мы не просто «милые». Мы – предназначенные. Порода с прошивкой «Для чего ты нужен». Для охоты – если у тебя нюх острый и ноги быстрые. Для выставки – если шерсть блестит и прикус как по учебнику. Для разведения – если ты девочка, и твой живот кому-то принесёт прибыль. Я слышала эти слова. Слышала, как нас обсуждали, словно мы детали на складе: «этот – туда, этот – сюда». Но не понимала, что лучше. Быть машиной для щенков? Игрушкой на подиуме? Солдатом в лесу? Я просто хотела быть чьей-то.

И вот выбрали брата.

Пришли люди – шумные, в разноцветных куртках, с запахом улицы и чего-то сладкого, липкого, будто только что ели мороженое на бегу. Дети – двое, но визгу хватило бы на целый школьный двор. Сначала ахнули, а потом кинулись к нему, как будто он был их давно потерянная игрушка, которая вдруг ожила. Он даже всхлипнул от счастья, захлебнулся этим вниманием. Они тискали его так, что шерсть у него встала клоками, целовали в нос, визжали, перебивая друг друга. А он – вилял всем телом, от ушей до хвоста. Он всегда был светлее, игривее, как будто внутри у него лампочка. И в тот момент он был для них – самый подходящий.

– Спарки! – закричали они. – Мы назовём его Спарки!

Имя. Настоящее. Не «щенок», не «мальчик», не «этот рыженький». А имя, в котором есть выбор, признание, принятие в стаю. Они смеялись, повторяя его, пробуя на вкус, а он мгновенно согласился. Потому что умел верить.

Я смотрела, как его несут. Он ещё оборачивался, но уже принадлежал им. И я радовалась за него. По-настоящему. Так, что даже хвост предательски дёрнулся. И в то же время – завидовала. До стиснутых зубов, до горечи под языком. Хотелось, чтобы позвали и меня. Не породу, не роль, не «под щенков» или «на диван». А чтобы позвали – меня.

В ту ночь в сарае пахло пустотой. Такой, что даже солома казалась холодной. Брата не было. Совсем. Только запах остался, вмятый в сено, как эхо его тела. Я свернулась клубком в том самом месте, где он обычно спал, и прижалась носом туда, где ещё теплится его след. Не плакала. Щенки не плачут – не потому что не умеют, а потому что не знают, кому это показать. Я просто слушала – тишину. Себя. Одиночество.

Я представляла, какой у него теперь дом. Я не знала, что такое «уют» или «семья», но пыталась вообразить. Может, у него теперь есть мягкая лежанка? Может, его кормят из красивой миски? Может, он бегает с детьми по зелёному двору и ловит мяч, и все смеются, и никто не кричит «фу» или «уйди»? Я надеялась, что его гладят каждый день. Что у него теперь – своё место. Что его зовут по имени, и он откликается, счастливый.

И где-то там, в этой надежде, было и то, чего я не говорила даже себе: я хотела, чтобы он был счастлив – навсегда. Чтобы играл с ними до самой смерти. Без боли. Без разлук. Без клеток.

Но от этой мысли я почувствовала себя более одинокой. Так, наверное, чувствуют себя только люди. Но они не признаются. А мы – не умеем прятать.

Я долго не могла заснуть. В голове крутились обрывки воспоминаний, каким он был. Весёлым. Быстрым. Легко шёл к людям, легко им верил.

Он умел нравиться. Его все сразу хотели потрогать. Я вспомнила, как он вилял хвостом, не просто в стороны – а вверх, чуть с поворотом, как будто рисовал в воздухе «я свой». Как он слегка поднимал уши, когда кто-то говорил высоким голосом. Как делал тот самый щенячий взгляд – снизу вверх, с лёгким наклоном головы. Будто говорил: «Я понимаю тебя. Я уже твой».

На следующее утро я попробовала делать всё так же. Не быть собой – быть им. Его мимика, его реакция, его походка. Даже виляние хвостом я старалась скопировать точно – по траектории, по ритму. Я надеялась, что это поможет. Что если я – как он, значит, меня тоже заметят. Тоже выберут. Тоже дадут имя.

Но копировать – это как лаять в пустоту. Эхо возвращается, а ты всё равно одна.

Стать «правильной». Я сделала всё, как училась ночью. Подбежала в нужный момент, не слишком резко, но с азартом. Виляла активно, но не назойливо. Села красиво, как брат – чуть на бок, будто случайно, будто я такая всегда. Посмотрела снизу вверх – взглядом, который говорит: я своя, я уже твоя, просто скажи слово.

Женщина улыбнулась. Мужчина наклонился. Их запахи приблизились, сердце забилось быстрее. Я уже почти слышала, как меня зовут. Почти… Но потом – они пошли дальше. Просто. Мимо. Как будто я – картинка, которую полистали и перелистнули.

Я осталась сидеть. Хвост ещё двигался – по инерции. Как стрелка на выключенном компасе. Я смотрела в спину уходящим. И внутри что-то упало.

Не громко. Не драматично. Просто – перестало дышать. В тот момент я впервые поняла: можно очень стараться. Притворяться. Быть «удобной», «милой», «как надо». И всё равно остаться в клетке. Не потому что ты плохая. А потому что – не подошла. И это было больнее всего. Не быть плохой. А быть – лишней.

Тогда я впервые подумала: а если быть собой не хватит? А если всё, что во мне живое, настоящее, честное – не нужно никому?

От этой мысли стало по-настоящему страшно. Потому что даже щенок чувствует: если ты перестала быть собой, старалась, гнулась, подстраивалась – и всё равно осталась в клетке… тогда ты остаёшься одна. Совсем. Без роли. Без надежды. Без себя. Потому что любовь, которую нужно вымолить, – это не любовь.

А ещё я поняла, как быстро можно исчезнуть. Просто… перестать быть. Когда хочешь нравиться. Когда играешь. Когда всё делаешь правильно – но уже не от себя, а от страха. Внутри становится тихо. Очень тихо. Как будто ты сама от себя отвернулась. Чтобы выжить.

Так я и училась. Не командам. Не трюкам. А выученной ласке.

Искусству быть удобной. Чтобы не прогнали. Чтобы не забыли. Чтобы просто – остаться. Но в глубине, где ещё тлела та, настоящая я, всё равно жила мысль – как огонёк под кожей: может, в следующий раз выберут меня.

Настоящую. И тогда… может быть… имя достанется мне. С голосом. С теплом. С навсегда.

Глава 7. Начало

Сколько дней прошло? Пять? Десять? Или целая жизнь, с тех пор как он ушёл?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.