Не трогай кошку

ГЛАВА 14

... Дай совет! Утешь!

Это была хорошая фотография. Снимок сделали, когда близнецы вместе были в Эшли-корте. На фото они с Робом Гренджером стояли на берегу пруда, наловив угрей, и было видно, что Роб только что вывалил целое ведро извивающихся рыб на траву, а близнецы стояли рядом. Джеймс смеялся, а Эмори хмурился, глядя куда-то в сторону. Оба вышли очень похоже, хотя снимок был четырехлетней давности. Если кого-то из них видели в Бад-Тёльце, то опознать будет нетрудно.

Я завернула фотокарточку и нашла подходящий конверт. Обычное действие, но я почувствовала себя так, будто одновременно сжигаю мосты и перехожу Рубикон. Потом я села и решительно написала на конверте адрес Вальтера Готхарда. Я смутно представляла, сколько стоит отправить авиаписьмо в Бад-Тёльц, и наклеила столько марок, что хватило бы до самого Суэца. Сделав это, я заперла книгу Уильяма в столе и, не давая себе времени задуматься, отправилась к почтовому ящику.

Он находился примерно в полумиле, где окольная дорога из Уан-Эша огибала церковь и встречалась с шоссе. Я решила срезать путь через ферму.

В прежние дни, когда ферма процветала, здесь было гумно, и за голландским амбаром, до крыши набитым соломой, стояли снопы. В прохладных гротах сараев стояла крестьянская техника и жило беспокойное семейство кур, которые, кудахтая, сидели на тракторах и оглоблях телег. Куры откладывали яйца в самых неожиданных местах, и, как любила говорить миссис Гренджер, для их сбора впору было нанимать профессионального сыщика. Теперь сквозь дыры в прохудившейся крыше амбара пробивалось солнце, падая на оставленную здесь гнить ржавую борону, на выкрашенный зеленой краской культиватор Роба, груду железных бочек из-под масла и кучу цепей. Как экспонат какого-то заброшенного музея, стоял фургон со сломанной осью. У двух сараев рядом были устроены огороженные плетнем загоны; в одном на солнцепеке спали свиньи, в другом стоял сменивший по меньшей мере пятерых хозяев разбитый форд Роба, а вход в загон загораживала поленница дров. Кур теперь было меньше, но они так же важно расхаживали среди сваленной соломы и деловито копались в ней, не обращая внимания на колли Роба, который, свернувшись, спал на подстилке у дверей коттеджа. Когда я пересекла двор, собака проснулась и заулыбалась, высунув язык и стуча хвостом по земле, но не двинулась с места. Я заметила мелькнувшую в окне миссис Гендерсон, потом дверь открылась, и она появилась на крыльце, вытирая руки о передник.

– Мисс Бриони! Не зайдете ли на чашечку кофе? Чайник только что вскипел, а я напекла Робу булочек.

Письмо для Вальтера Готхарда жгло мне руки, и первым моим порывом было, извинившись, пройти мимо, но что-то заставило поколебаться. Аромат свежеиспеченных булочек таял в воздухе, смешиваясь с запахами дровяного дыма, мастики и горячего утюга. Я увидела на веревке над плитой выстиранное белье. Малозначительная деталь, но все вместе, как колокольный звон, эхом прошлого отозвалось на мои страдания, которые я сама до сих пор не замечала и пока не чувствовала боли всех этих событий: смерть отца, Джеймс, серебряная ручка, этот конверт в руке – улика против него. Прежде чем понять, что делаю, я вдруг услышала свой голос:

– Спасибо, с удовольствием, – и свернула к двери.

– Тогда поторопитесь, милая, – сказала миссис Гендерсон, – а я заварю чай. Роб только что пришел.

Она исчезла в дверях, и я вошла.

Роб в майке мыл руки у раковины. Я увидела, что левая рука его перевязана и он осторожно трет пораненный большой палец. Роб коротко поздоровался со мной, как и утром, потом глаза его остановились на мне, он выпрямился и изменившимся голосом спросил:

– Что-то случилось?

Я машинально открыла рот сказать, что все в порядке, ничего и не могло случиться, но слова как-то не сложились. Вместо обычного вежливого: «Вовсе нет. Что могло случиться?», – я обнаружила, что, словно убитая горем, говорю:

– О, Роб, все так ужасно! – и закрыла рукой глаза. Своей еще мокрой рукой он нежно взял меня под локоть и подвел к столу.

– Тебе надо выпить чаю. Сейчас все будет готово. А пока сядь и успокойся.

Не помню, ела ли я что-нибудь, но пила крепкий обжигающий чай, смотрела, как Роб и миссис Гендерсон едят булочки с ежевичным вареньем, и слушала их ничего не значащий разговор – о рубашке, которую миссис Гендерсон возьмет домой зашить, о пироге, который она испекла ему и который придется вечером разогреть, о мышиной норе, которую она нашла, подметая в задней комнате. Иногда они обращались ко мне, но я ничего не отвечала, и разговор кружился, не задевая меня, с инстинктивным тактом старой дружбы. Эти двое ограждали меня своей добротой, и я знала, почему солнце на гумне, запахи в коттедже и спокойный деревенский говор Роба внезапно вызвали во мне полный упадок сил.

Я бывала здесь раньше. Маленькой девочкой я часто заходила к Гренджерам, иногда для утешения и убежища от мальчишеских игр, иногда просто навестить миссис Гренджер в дни, когда отец Роба отсутствовал – был на рынке или пьянствовал в «Быке». Тогда еще здесь была просто кухня фермы, а не коттедж, но все было так же – полинявший половик, старая сушилка с голубыми и зелеными тарелками, коричневый заварочный чайник, запах выпечки и только что проглаженного белья, тепло и уют, которые и создают все это. Я любила такие визиты, чай с покупными кексами (которые в детстве казались вкуснее всего, что мы ели дома), жареные сардинки, консервированные компоты и сгущенное молоко. Миссис Гренджер слушала, как мы с Робом хвастаем, что успели натворить за день в школе и в деревне, и мне была непонятна ее нервозность, когда она прислушивалась к неожиданным шагам – я тогда не понимала почему. Если меня заставал мистер Гренджер, мне полагалось встать и идти домой. И угрюмость Роба означала просто, что «Роб дуется». Что происходило в доме ночью после прихода Мэтью Гренджера, держалось в тайне и никогда не доходило до маленькой мисс Бриони.

Что ж, теперь все было в прошлом, и знакомое место убаюкивало, на меня снизошли утешение и покой.

Попив чаю, я помогла миссис Гендерсон прибраться и помыть посуду, а Роб откинул скатерть со своего края, разложил на столе учетную книгу и бумаги и погрузился в расчеты. Он считал удивительно быстро и аккуратно. Подсчеты выглядели непростыми, но задолго до того, как я вытерла и поставила на место посуду, он уже закрыл книгу, отодвинул в сторону бумаги и, взяв что-то вроде ярко расцвеченного каталога или праздничной брошюры, стал внимательно читать, не обращая внимания на двух женщин рядом. Он как будто был один в комнате, и это удивительно успокаивало.

Миссис Гендерсон сняла передник и повесила на дверь.

– Ну вот, на сегодня все. Рубашка будет к концу недели, Роб. Покормить кур?

– Спасибо, буду очень признателен.

Она попрощалась со мной, а я поблагодарила ее за чай. Миссис Гендерсон, очевидно, заметила мое удрученное состояние и отнесла его на счет смерти отца и одиночества в первую ночь по возвращении в Эшли. Слишком деликатная от природы, чтобы прямо что-то сказать, она все же была близка к этому.

– У вас в коттедже все в порядке, мисс Бриони? Не нужно еще что-нибудь?

– Нет, нет, спасибо, миссис Гендерсон. Все прекрасно. Вы чудесно все приготовили.

И она ушла, оставив меня с Робом. Он отложил бумаги в сторону.

– Так что случилось? Ты расскажешь мне? Думаю, лишь серьезное несчастье могло тебя так расстроить.

– Возможно.

Я села за стол напротив него. Он смотрел на меня, ничего не говоря.

Это сильно отличалось от недавнего tete-a-tete с Эмори – никакого напряжения, никакой осторожной сдержанности, попыток разглядеть скрытый смысл за явным. И так же отличалось от разговора с Джеймсом – там были повышенные тона и сложные чувства, личное горе. И в обоих разговорах я чувствовала давление, удвоенное сильным желанием и расчетливым стремлением вынудить меня отказаться от траста.

Здесь же не было ничего такого. Темные глаза, спокойно смотревшие на меня, не были глазами Эшли – настороженными, умными, с их холодной самодостаточностью и погруженностью в себя. В Робе не было никакой корысти, он не стремился чего-то добиться, ничего от меня не хотел. И он, в отличие от викария, не был связан твердыми правилами, которые толкали бы меня на чуждое моему характеру предательство, которое я собиралась совершить. Роб был просто старый друг, часть Эшли-корта, знавший его, да и меня, и Джона Эшли, всю жизнь. Реальный человек, добрый, простой, который выслушает и не выскажет своего суждения, пока не попросишь, а потом даст ответ, ясный, верный, полный здравого смысла и лишенный какой-либо корысти. Мне казалось, Роб любит наше поместье, которое я сама не знала так, как знал он; и так же он знал меня. Ни страха, ни корысти... Он никогда ничего не боялся, Роб Гренджер, разве что в детстве, возможно, своего скотину-отца. И теперь, когда моего отца больше не было, у Роба не осталось причин для привязанности к нам, только к самому поместью. Или мне так казалось.

– Роб, – сказала я, – это ужасно, и я не должна бы тебе рассказывать, но мне нужно с кем-то поделиться, а больше не с кем.

К моему удивлению, он не спросил: «Что-то о вашей семье?» или «Что-то с викарием?», а только кивнул: мол, это разумно, – и снова стал ждать. Я глотнула.

– Я думаю, это Джеймс сбил папу. Думаю, он был там, в Бад-Тёльце. На месте происшествия подобрали серебряную ручку с инициалами Дж. Э. Когда мне дали папины вещи, я решила, что и ручка его, хотя раньше никогда ее у него не видела. А вчера... вчера Джеймс увидел ее у меня и сказал, что это его ручка. Он не знал, откуда она у меня, но это его ручка...

До того Роб слушал, не двигаясь, но теперь пошевелился и спросил тоном, слишком резким для него:

– Ты сказала ему, откуда она у тебя?

– Нет. О нет! Я сказала, что подобрала ее в церковном дворе накануне ночью.

– И он поверил? – И вроде бы даже не удивился.

– Значит, в ту ночь это он был в ризнице – или, по крайней мере, во дворе.

– Да, значит, так. Когда я спрашивала его раньше, он отрицал это, но я знаю Джеймса и уверена: он лгал, – и он понял, что я не поверила. Он все обратил в шутку. А вчера даже не потрудился притвориться. И я знаю, что он там делал, хотя до конца не понимаю всего этого. Но все равно, это не важно по сравнению с остальным.

– Важно, чтобы он не узнал о твоих подозрениях о том, что он был в Бад-Тёльце, – прямо сказал Роб. – И что у тебя есть для этого основания.

– Он не догадывается. Все это выяснилось совершенно случайно. Он просто положил ручку в карман и ушел.

– Погоди минутку. – Роб нахмурился. – Какого числа твоего отца сбили? Тринадцатого апреля, так? Нет, Джеймс тогда был здесь. По крайней мере, в Англии.

Я резко выпрямилась.

– Ты уверен?

– Вполне. Я видел его. Он заезжал за девушкой Андерхиллов.

– Роб, ты уверен, что это был не Эмори?

– Пожалуй, не уверен. Могло быть и так. Я не говорил с ним – я работал на аллее. Но Андерхиллы потом говорили, что это был Джеймс. Я запомнил, потому что сначала, конечно, принял его за Эмори – ты знаешь, они гуляют с Кэти.

– Да, – сказала я задумчиво и добавила: – И он в тот день звонил брату? Интересно зачем?

Я говорила тихо, сама с собой, но Роб не только услышал, но и с электронной быстротой все понял.

– Значит, это сделали они? И можно предположить, что вчера здесь был не Эмори?

– Да, это был Джеймс. А сегодня Эмори. – Я посмотрела на него через стол. – Роб, ты понял? Вероятно, в тот день с Кэти был Эмори. А значит, Джеймс был в Бад-Тёльце.

– А так ли уж важно, кто из них был в Бад-Тёльце? – резонно заметил Роб. – Главное, что один из них вел ту машину.

Я не ответила, уставившись на свои руки, лежащие на столе передо мной, прикрывая письмо, словно я хотела спрятать его. Потом я взглянула на Роба, понимая, что все мои волнения и сомнения – да и надежды тоже – видны по моему лицу и глазам. Но мне было все равно. Я видела, что Роб все понял, бросив на меня один быстрый оценивающий взгляд. Стараясь избежать сочувственного тона, он проговорил:

– Да, все могло быть так. Но чтобы что-то предпринимать, нужно узнать побольше.

Это несколько успокоило меня, как Роб и рассчитывал. Откинувшись на стуле, я положила руки на колени.

– Извини. Извини, что взвалила все это на тебя. Знаешь, ты сам виноват: с тобой так легко!

– Наверное, потому что я всего лишь часть обстановки. Я вроде как часть сада, как деревья. – В его словах не было горечи. Роб улыбнулся. – Ладно, все в порядке. Можешь мне все рассказывать – ничего, если я буду знать и это, все равно я в курсе всех дел.

– Как говорить в дупло?

– Пожалуй, – сказал он беззаботно.

Роб потянулся, встал и прислонился к камину. Его взгляд снова стал серьезным и слегка помрачнел.

– Ну что ж, вот ты и рассказала. Не важно, почему тебе не хочется, чтобы это был Джеймс. Но ты не можешь и оставить все это так. Придется разобраться. Кто бы из них это ни был, даже если тебе не хочется знать ответ, нужно продолжить это дело и все выяснить. Так, правильно?

– Думаю, да. Но...

– И придется признать еще кое-что. – Он поколебался, а потом решительно закончил: – Насколько я понял, Бриони, кто бы это ни совершил, одинаково замешаны оба.

– Это не Джеймс, – сказала я, понимая всю бессмысленность своего ответа.

Я явно выгораживала Джеймса. Но Роб слушал не слова, а суть.

– Может быть, и не Джеймс. Но как говорится, он всегда был за кадром. И все равно нужно все вы яснить, правда?

Но я была не в состоянии смотреть на него и уставилась на свои руки.