Подснежник. Все впервые с тобой
- -
- 100%
- +
Сижу в тачке, слежу за студентами-натуралистами, пытаюсь среди серой массы ботанического сада разглядеть ее. Толпа расступается и вижу малиновый пирожок. Никаких на ней оборочек, воланчиков и воздушных облаков. Лосины цвета «вырви глаз» обтягивают задницу как вторая кожа. Натуральный рубин, пирожное красный бархат. Гарри Поттер помогает надеть походный рюкзак. Бархан тяжелее, чем она. Перевешивает. Карамелька, чуть на спину не падает, очкарик ловит.
Дьявол.
В последний момент решаю удариться в долбанную природу. Даю по газам за автобусом, гребаный гербарий буду собирать. Себе-то что врешь? Несколько дней назад все решил, когда увидел объявление: факультет природоведения приглашает всех желающих присоединиться к двухдневному турпоходу «Тропа жизни». Сразу понял, о нем меренга толковала заикаясь. Все, что было в списке, купил, тетю предупредил, только б не понесла младенца раньше времени.
Карамелька косится с тех пор, как из тачки вышел. Гарри Поттер тоже заметил. С малиновым пирожком дистанцию держит, ближе, чем на три метра, не подходит. Пифагор.
Карл Петрович, декан факультета природоведения, инструктирует натуралистов. Важно поправляет очки указательным пальцем. Братец-кролик советского разлива.
Выдвигаемся. Петрович впереди процессии драматическим тенором завывает о матери-природе, естестве, экологии. Речь про эволюцию толкает. Натуралисты по тропинке шлепают, будто утята за гусыней.
Держу дистанцию от карамельки, близко не подхожу, но и задницу из виду не выпускаю. Вышагивает будто манекенщица на подиуме, а не походник-энтузиаст по земле-матушке.
Часа четыре идем без привала под несмолкающие динамики Петровича: чувствуйте, смотрите, слушайте, запоминайте. Ботаники флору и фауну фоткают, разглядывают цветочки, травинки, породу изучают, угадывают – какая из птиц песней заливается.
Дьявол. Скукотища.
– Привал, ребята. Ночевать будем здесь, – наконец-то, солнце уже садится.
Натуралисты приученные к походам, как по команде начинают сооружать палатки. Такой шум подняли ботаники. Красный бархат с двумя подружками желтый парашют раскладывают. Хохочет птичка-синичка, заливается.
– Молодой человек, – братец Кролик тенором свистит по ушам. – У вас есть палатка или разместить вас с кем-то из ребят?
– Есть.
– Тогда выбирайте место и приступайте к работе. Солнце уже садится, – по-твоему, я слепой?
Паркуюсь поодаль от лагеря. Первый в жизни поход, первая палатка. С тобой, карамелька, все впервые.
Дьявол, парашют не собирается. И так пробую и этак. Никак. Дурак. Зачем инструкцию, спрашивается, выкинул. Почему самораскрывающуюся палатку не взял.
– Помощь нужна? – шелестит рядом малиновый пирожок.
– Да, – из за тебя же здесь, а спать под открытым небом желания нет.
– Смотри и учись. Это не сложно, всего пять нехитрых действий.
Куртку снимает, а под ней, совсем не удивлен – разноцветный свитер с пестрыми перьями на запястьях. Радуга. Диснейленд.
– Фонарик есть? – ресницами хлопает, Жар-птица. – Ау!
– Есть, – достаю из рюкзака и свет врубаю.
– Расстилаем палатку на земле. Теперь собираем дуги и вставляем их вот в эти отверстия. Люверсы называются. Смотришь?
– Угу, – тявкаю как сова, а сам глаз от задницы оторвать не могу.
Изгибается как змея, наклоняется, садится, встает, пыхтит, река бурлящая. Когда палатку собрала, берет спальный мешок и вместе с ним внутрь ныряет:
– Посвети. Темно как в аду, – не имею в арсенале такой улыбки как у тебя, феечка розовой страны.
Сгибаюсь дугой и за ней окунаюсь. Стоит на четвереньках, рубины выпятила и шуршит спальным мешком. «Все. Рубите свет, – кричит на ухо Азазель и котел помешивает». «Аннушка уже масло разлила, – туманно шипит в другое ухо Воланд».
– Что ты делаешь! – палатку на замок застегиваю, фонарь тушу. Последнее, что вижу испуг в глазах. И все. Тьма. То ли в колодец рухнули. То ли в космос воспарили.
Птичка-синичка в клетке. Царевна в темнице. Персефона в преисподней у Аида.
– Выпусти меня. Сейчас же. Иначе буду кричать.
– Я тебя не держу, зефирка.
– Сам ты! Сам ты пирожное. Блин. Я помочь тебе хотела, а ты… – задыхается. – Ты извращенец!
Глаза к темноте привыкли. Вижу, тянется в мою сторону на четвереньках. Что делать буду, когда доползет? Сам выход загораживаю как трехглазый цербер.
Остановилась возле, спину выпрямила и шелестит:
– Дай выйду, – молчу. Руки назад убрал и вбиваю в череп «Не дотронусь до нее. Не дотронусь». – Оглох что-ли?
– Я тебя не держу. Лети, птичка.
Шумно выдыхает, как радиопомехи. Прижимается, руку мне за спину заводит, пытается до молнии на палатке дотянутся. Перьями на рукавах кулаки щекочет, волосами по лицу линии рисует. Губы прикусил, чтоб приступ избежать. Ерзает, пыхтит, будто ежик в тумане. Еще ближе. Еще, синичка.
Шумно вдыхаю ее запах. Будто аромат другой. Заглатываю еще раз, парфюмер, дьявол. Все в порядке – ваниль на месте. Пытается скрыться за горькими нотками цитруса. Не спрячешься, пряная фабрика, не убежишь.
Ладони жарятся в печке кулаков, стреляют пылающими искрами по всему телу. Разжимаю пальцы и хватаю задницу. Никакого приступа – холода, ледников, вечной мерзлоты и белых медведей. Как стейк на углях жарюсь. Как рыба на щепках копчусь.
Вырывается птичка, кулаками машет, куда-то даже попадает, но не кричит. Еще раз мну ягодицы и крепко прижимаю к возбужденному члену.
– Поймал, синичка.
Двигаю спальный мешок и осторожно, будто она хрустальный алмаз кладу на мягкую ткань.
– Отпусти, – выдыхает. – Пожалуйста.
Завожу руки над головой, фиксирую перья ладонями. Раздвигаю ноги коленями и зависаю над ней.
А что делать дальше, я, дьявол, не знаю. Ни руками, ни губами прикоснуться к обнаженной коже не могу. Ни наслаждения дать, ни удовольствия доставить, ни до оргазма довести. Могу трахнуть. Но сильно сомневаюсь, что она по доброй воле штаны снимет.
Глава 6
Все впервые с тобой, подснежник. Все в первый раз
Наклоняюсь и выдыхаю:
– Ты меня или я тебя?
Губы, дьявол, вибрируют. Дыхание ее ловят. Атомами мурашек покрываются. Дрожью по всему телу растекаются. Эпицентр внутреннего землетрясения.
– Отпусти! – кричит красный бархат. Вот только никто ее не слышит. Ботаники-натуралисты диско-шар врубили. Лесных хищников отпугивают.
– Замри, зефирка. Больно не будет, – не слушает, продолжает бесполезные попытки вырваться.
Обвожу носом по контуру лица, карамелька замирает. Прижимаюсь к волосам, проглатываю знакомый аромат – ванильный, дьявол, коктейль с терпкими нотками ликера. И закусываю все горчинкой грейпфрута. О нос ее трусь, как конченый наркоман. Проводка трещит, по всему телу зарядами электронов стреляет.
Ослабляю захват рук, не дергается пирожное, опускаю ладонь к заднице, сжимаю. Качается сахарная вата в мою сторону, притягиваю к возбужденному члену. Улетаю, дьявол, на саму Луну, ловлю губами ее выдох. Напряжение зашкаливает. Лампочки внутри лопаются. Все защитные барьеры как петарды взрываются.
Медленно тяну руку к радужному свитеру, молюсь, кто услышит, чтоб под ним была одежда. Да! Издаю гортанный вздох облегчения и медленно скольжу по спортивной гладкой ткани к вершине мира. Добираюсь до груди, сжимаю и в унисон выдыхаем. Ловлю губами каждую выпущенную частичку, будто недостаточно трясет.
Рисую по телу Джоконду, узоры кончиками пальцев вывожу, скульптуру из глины леплю. Экстаз ловлю, где-то между небом и землей горю, плавлюсь от ее жара. Звоните пожарным!
Веду ладонью вниз живота, вздрагивает карамелька, а у меня внутри фейерверки лопаются, шипит, стреляет десерт. Медленно. Я, дьявол, все вынужден делать медленно. Провожу по спрятанной за лосиными промежности, спускаюсь к внутренней поверхности бедер, и снова вверх. Глажу, надавливаю, шлепаю. Выгибается красный бархат как кобра. Хватаю двумя руками за ягодицы и прижимаю к возбужденному члену. Качаюсь на ее волнах, рябью покрываюсь, Нептун играет, русалка внутри поет.
Жадно хватаю ее стон, шепчу на ухо, а сам в двух шагах от Олимпа – волосы губы щекочут, второй раз ловлю ими контакт за десять лет:
– Замри, зефирка. Не двигайся.
Перехожу все пределы дозволенного. Все впервые с тобой, подснежник. Все в первый раз. Расстегиваю ширинку и беру за руку.
Я ошибся. Проводка взрывается только сейчас. Электрическим зарядом прошибает. Оголенный провод по сердцу бьет. Медленно вдыхаю запах кондитерской, на месте шоколадная фабрика.
Кладу ее ладонь на член, ахает, вырваться пытается. Крепко держу. Сгорю, если отпущу. Взорвусь.
– Нет, – выдыхает жалобно. – Пожалуйста, – не отпускаю.
Носом щекочу ухо, дую на шею, утыкаюсь лбом в переносицу и шепчу губам:
– Не смогу, зефирка. Горю от тебя.
Сжимаю запястье и вожу по всей поверхности члена, направляю, ритм задаю. Сам дыхание ее ловлю, каждый химический элемент чувствую. Внутри сердце литаврами грохочет, отправляя звенящие вибрации по всему телу. Кровь бурлит раскаленной лавой, концентрируя электрические потоки у единственной цели.
Прошибает током, сотрясаюсь всем телом и с хриплым стоном кончаю ей в руку. Карамелька приподнимает подбородок и задевает легким, практически неуловим, но не для моих обугленных губ, прикосновением.
Резко отстраняюсь, хватаю ртом воздух. После пекла, в котором расплавила, обрушила в ледяной прорубь. Чувствую, как змея подкрадывается, запах кондитерской пропадает.
– Свободна, птичка. Лети отсюда! – дыши, дыши, только дыши.
Извращенец!
Чтобы я еще раз оказалась с ним наедине. Никогда. Ни за что. Я не знаю, как ему в глаза теперь смотреть. Не знаю, как я на себя в зеркало взгляну.
Как вулкан изверг мне на ладонь горячую сперму и говорит: – Свободна, птичка. Проваливай. Мудак! Извращенец!
А ты, Ева? Сама не лучше. Прекрасно осознавала, чем все закончится. Но что делала? Все, что приказывал или просил (фиг его разберешь). Как спичка горела в его руках, дрожала как в лихорадке, весь разум потеряла. Расплавилась. Тряпка!
Дышать в этом мешке не могу, будто бетонная плита на грудь давит. Буравлю взглядом пустоту, думать способен только о ней. Запачкал белую скатерть, нарушил непорочную святыню. Невинность. Мадонна.
Больше и близко не подойду. Погружаюсь рядом с ней в раскаленную лаву, разрывает на атомы, задыхаюсь от ванили. Со дна царства Аида все чувства поднимает, от которых бегу.
Все. Выбираюсь из мешка и ползу на свободу. Свежего воздуха глотнуть. Мир почувствовать. Убедится, что небо все еще на месте, а Земля по орбите вращается.
Дьявол.
Первое, что вижу – она.
Только рассвет забрезжил, а одуванчик уже на ногах. Летит в сторону леса. Натурально летит. Не шагает – подпрыгивает, так как только дети умеют. Крылья еще не потеряли, в грешную землю корнями не вросли.
Делаю шаг за ней. Торможу себя. Не пойду. Пусть летит синичка. Внутри сердце что ли трепещет. Давай, говорит, еще раз вдохнем аромат капкейка, закусим горчинкой грейпфрута. Губы вторят – напоследок к волосам прикоснемся. Ладони тлеющими углями соглашаются. Только разум сопротивляется какое-то время, пока и он под натиском трескающих искрами нервных окончаний не сдается.
Последний раз подойду. Попрощаюсь. Нуждаюсь в прощание. И все. Больше ни шагу в ее сторону. Отключу весь ток, высеку все рубильники, свежим бетоном все трещины затоплю. Все в первые с тобой, красный бархат. И прощание в первый раз.
Держу дистанцию. Вдруг синичке уединение необходимо, нужду вышла справить. А тут я. Далеко в чащу не заходит, останавливается у кромки леса возле сломанного дерева. Рубины сажает, ноги под себя подбирает в позу йога. Будда. Ладошки на колени кладет внутренней стороной вверх, глаза закрывает.
И сидит – дзен ловит. Вся спокойная как удав, умиротворенная, в нирване парит, Шамбалу нашла. А я после внутреннего землетрясения восстановиться не могу, до сих пор магнитудами долбит.
Даже мысль извиниться проскользнула. Не за то, что разложила на химические элементы и вознесла к богам на Олимп. Не за космический кайф Урана от одного только прикосновения к обнаженной коже рук. Не за крылья, которыми щекотала душу. Не за минуту умиротворения, которое так отчаянно ищу. За грубость хотел извиниться. Передумал.
Глава 7
– Ты для меня особенная, одуванчик, – сам не верю, что говорю это. – Единственная
– Утро доброе, птичка, – глаза распахивает. Ресницами машет бабочка: колышет волны внутри, пыльцой саднящие трещины посыпает.
– Чего хочешь, извращенец? – шаг к ней делаю. – Ближе не подходи, – руку вперед выставляет.
Смотрю в глаза: стрелы ищу, искры. Нет там их. Бочки с водой выкатила, и вот-вот польются соленые реки. Океан там вижу, а в нем звезды отражаются.
– Улетишь? – сам останавливаюсь.
– Говори, чего хотел и проваливай. Зачем ходишь за мной? Чего тебе от меня нужно? Тебе все мало!
– Тихо, пирожок, не заводись, – а то затопишь все. – Я только хотел… – мнусь, дьявол, как девка. – Если ты пропадешь, быть уверенным волки тебя сожрали или медведи.
– Здесь безопасно. Я каждый год по этой тропе жизни хожу. Нет в этом лесу ни волков ни медведей. Иди уже! Проваливай! – кричит птичка-синичка, сама с занимаемой жердочки не двигается.
И как мне уйти? Когда ты так близко.
– Ты проваливай, пирожок. Мне здесь нравится. Чувствуешь воздух какой в этом месте? Силушкой русской пахнет.
– А знаешь, я пойду. Ты все равно своим появлением весь воздух испортил, – улыбаюсь, нет, скорее скалюсь. Хищник на охоте.
– Ты куда? – виляет рубиновой задницей в чащу леса. – Выход в другой стороне.
– Вот именно, Адам, – принципиально, красный бархат, ударение на второй слог ставит. – Тебе как раз в ту сторону.
Догоняю в два шага, хватаю за рукав дутой куртки одного из ярких оттенков розового и дергаю на себя. Глазами сталкиваемся. В черную дыру засасывает, накрывает, дьявол, бесконечностью.
Гореть заставила, землетрясение устроила, на вершину мира вознесла и скинула. А сейчас затопить решила, Золотая Рыбка. Тону в глазах.
– Отпусти, – плечом дергает.
Пальцы сами разжимаются, когда щеки тыльной стороной ладони вытирает. Рука безжизненно падает, когда отворачивается. Колени немеют, когда уходит. Идет в обратную сторону от лагеря. Не летит больше птичка, едва ноги переставляет.
– Я буду вынужден за тобой тащится, карамелька, – только плечами надутыми пожимает.
Далеко в чащу не заходит, петляет между деревьями по кромке леса. В сторону лагеря поглядывает, листья ногами раскидывает. На меня не оборачивается, но уверен – чувствует, что поблизости маячу.
Минут тридцать бродит не меньше. Резко останавливается, на часы смотрит и быстрым шагом в сторону лагеря стартует. Я за ней на почтительной дистанции. Не выдержу этот океан. Лучше пусть стреляет.
Под ноги не смотрю, как умалишенный на рубины пялюсь. Кроссовок в камень врезается, ничего сделать не успеваю, лечу с поклоном к земле-матушке. Острая боль в правой лодыжке прошибает, до самого горла пробивает. Со сдавленным стоном сажусь и пытаюсь пошевелить ногой, боль только усиливается. Пробую подняться, кое-как выходит. На ступню наступить не могу. Опракидываюсь обратно и смотрю на удаляющуюся красный бархат.
– Малиновый пирожок! – ноль эмоций с ее стороны. – Мне помощь нужна! – самого паника накрывает. – Птичка, я встать не могу! – продолжает идти, даже ухом не ведет. – Безе-е-е! Блять. – все дальше и дальше уходит. – Ева! – замирает, карамелька. Паника отпускает. – Ева. Помоги!
Оборачивается, стоит несколько секунд, смотря сквозь меня. Моргает крылышками Жар-птица и двигается в мою сторону. Не знаю, то ли мир замер, планета с орбиты сошла, то ли малиновый пирожок так медленно идет, будто на казнь.
– Что с тобой? – дистанцию держит, близко не подходит.
– Упал, – не очевидно разве. – Не могу на ногу наступить.
– Сейчас вернусь в лагерь и пришлю помощь.
– Нет! – резче чем следовало говорю.
– Что тогда ты от меня хочешь? – злится, щеки розовыми пятнами покрываются, ноздри раздувает. Драконица.
– Найди палку, чтоб я мог опереться.
– Нет, – категорически заявляет и для достоверности мотает головой. – Пришлю помощь из лагеря. Вдруг тебе носилки нужны.
– Просто найди мне палку!
Не слушает, разворачивается и уходит. Ко мне уже змея подкрадывается, чувствую, как сверкают глаза, готовой напасть кобры. Только от мысли, что сюда придет толпа студентов, и будут пытаться меня транспортировать, приступ подкатывает.
– Ева! Остановись, – шаг замедляет. – Пожалуйста.
– Говори, что хочешь сказать, – не оборачивается.
– Если позовешь на помощь, я умереть могу, – выдавливаю из себя со скрипом.
– Что за чушь ты несешь! – оборачивается и стрелами, наконец, целится. Артемида.
– Подойди ближе. Я все расскажу. Это не чушь.
Слушается, приближается, но дистанцию в два шага держит.
– У меня фобия, – нехотя выдавливаю. – Я не могу прикасаться, – показываю ладони и пальцем в губы тычу. – К другим людям. Приступ начинается, от которого могу умереть.
– Чушь! Как же ты меня… – дышит тяжело, щеки румянцем наливаются, то ли от злости, то ли в этот раз от смущения. – Тогда трогал?
– Ты для меня особенная, одуванчик, – сам не верю, что говорю это. – Единственная.
Стоит – ресницами хлопает. Волны внутри поднимает, цунами собирает, крыльями все нутро щекочет.
– Что стало причиной? – неужели не видит: и так еле все это из себя выдавливаю. Добить хочет.
Как рассказать такое? Мыслями возвращаюсь в прошлое. Озноб пробивает, ребра трещат, ломает всего. Снова и снова. Старая картинка десятилетней давности, спрятанная на самом дне сундука подсознания, перед глазами встает.
В окно рвется яркий луч, рассвет озаряет комнату. Чувствую – улыбаюсь, спрыгиваю с кровати и к маме несусь. В темном коридоре, где вечный подлунный мир, поскальзываюсь на линолеуме. Падаю с глухим шлепком, скольжу немного, будто на санках. Маму зову, не от боли – от обиды и досады. Но в ответ только тишина отзывается. И в голове голос отца звенит: «Ты мальчик взрослый. Я в десять лет уже работал. А ты нюни постоянно распускаешь». И за ремень всегда хватается. А он у него кожаный, чертовски лупит, следы остаются. Не успевают ссадины зажить, он по новой хлещет. А так еще больней.
К физической боли привыкаешь, рано или поздно раны заживают. А кто сердце заштопает, кто детскую душу, рассеченную на тысячи кусочков, пазлом соберет. Да и надо ли?
Встаю и медленно на цыпочках иду в комнату родителей, прохладный пол впивается осколками в пальцы. Мама увидит, будет ругаться, что носки не надел. На стареньком диване лежит моя спящая красавица. Утренние лучи играют бликами на бледном лице. Забираюсь к ней и прижимаюсь ладошками к щекам, а они ледяные как снег на улице. Глажу лицо, тихо зову. Прикасаюсь губами к холодному лбу, в точности, как она меня будит по утрам. Но мама не просыпается.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.