Ряженье

Глава 10

Утром следующего дня Копейкины, чьи глаза только-только высохли от слез, молча сидели за партой, не глядя друг на друга. Фрося уставилась в окно, Миша – бесчувственно смотрел перед собой, сложив руки замком. Они оба небрежно причесались, и у них обоих почти одинаково топорщились воротники, чего они не замечали. Миша пристально наблюдал, как учительница истории, Мария Анатольевна, прячась за экраном компьютера, настойчиво щелкает мышкой.

— Девятый… — Произнесла она строго, поправляя очки, и снова щелкнула мышкой. — И седьмой… Костанак и Копейкин. Вместе садимся. Вон, третья парта, третий ряд.

Миша посмотрел на Валю, сгорбившегося, поникшего, дергающего рукав своей толстовки. Костанак не шевельнулся, не обернулся, никак не отреагировал. Копейкин нахмурился, взглянул на Фросю – та вздохнула и пожала плечами – и он встал, взяв с собой только ручку. Мария Анатольевна сердито посмотрела на Валю, который все еще сидел на месте, но тот отчаянно не замечал ее, и тогда Вахрушин, смущенный тем, что она пялится на их парту, легонько толкнул соседа в плечо. Валя вздрогнул, как кошка, и инстинктивно выдвинул руку. Вахрушин кивнул на учительницу и выгнул бровь в негодовании.

— Костанак! — Повысила голос Мария Анатольевна. — Вы выходили куда-то?

— А? — Валя посмотрел с испугом и на нее и на Вахрушина. — Что?

— К Копейкину иди. — Недовольно прошептал Вахрушин.

Костанак поднялся, покрутил головой в поисках Копейкина, и, не обнаружив его на второй парте первого ряда, растерялся. Кто-то в классе тихо захихикал.

— Третья парта! — рявкнула Мария Анатольевна. — Третий ряд! Ночью спать нужно!

Костанак тут же развернулся, и увидел Копейкина – тот смотрел на него, как на дебила, с отвращением, и медленно, издевательски, махал ему рукой.

— Я… — Пробормотал Валя. — Я спал.

Он опасливо прошелся между партами, из-за всех сил стараясь никого и ничего не задеть, и наконец сел с Копейкиным. Мария Анатольевна что-то пробурчала и вернулась к монитору – полоска генератора случайных чисел стремительно побежала.

— Еще контрольная не началась, — тихо сказал Вале Копейкин, не глядя на него и также сложив руки замком, — а мы уже позоримся.

Костанак медленно поднял глаза и внимательно посмотрел на Копейкина, устало поморгав – Валя тут же приметил едва заметные полоски тонального крема у Миши под глазами и его помятый воротник. Копейкину определенно не понравился этот жест – он внимательно посмотрел на Валю - на синие, не замазанные круги у его век, грязноватые волосы – и сморщился, стиснув зубы – вид Костанака отталкивал его и не вызывал ни каплю жалости.

— Чего ты смотришь? — Ядовито прошептал Копейкин.

— Ничего. — Он отвернулся. — У тебя воротник немного… — Валя протянул пальцы к собственному воротнику. — Вот здесь…

Копейкин замер на секунду и потянулся к шее, но вдруг услышал, как Мария Анатольевна строго произнесла: «номер восьмой…». В то же мгновение он вздрогнул, поднял голову и стал нервно поправлять воротник, заминая его только хуже.

— И номер пятнадцать. — Продолжила Мария Анатольевна. — Копейкина и Тукчарская.

Миша тут же обернулся обратно к Костанаку и поправил воротник уже как следует. В результате последующего распределения получились следующие пары: Малярова и Ильская, Гутман и Малинов, Карельская и Вахрушин, Тряпичкин и Святкин, Колядин и Берг. Майский отсутствовал. Всех рассадили, как попало, а телефоны заставили сдать. Однако самым предусмотрительным эти меры были не страшны – многие таскали с собой телефоны-запаски. Колядин с облегчением выдохнул: в паре с Бергом ему вряд ли придется елозить на стуле и набирать запросы в ИИшки одним мизинцем.

Когда все расселись, Мария Анатольевна сделала обход и протянула каждой паре веер с билетами. В каждом билете был индивидуальный тест и тема для сочинения.

Каждая пара действовала по-своему – кто-то сперва занялся тестом, кто-то сразу бросил все силы на сочинение, кто-то распределил задачи пополам.

Копейкин вытянул бумажку с конца и сразу обратил внимание на тему сочинения:

— Причины и значение выступления Мартина Лютера. — Зачитал он, улыбаясь. — Оценка его деятельности в исторической науке. Отлично, Костанак. Тест решай. — Он бросил ему вариант. — Я пока набросаю план.

Валя молча взял вариант в руки и пробежался глазами по вопросам. Тон Копейкина четко давал понять, что он не предусматривает обсуждения, требуемого в работе, но у Вали не было ни сил, ни желания спорить с ним. И хотя оценка зависела по большей части от сочинения, Валя скорее был готов получить кол, нежели тратить ресурсы на совместную работу с Копейкиным. Да и кол ему вряд ли грозил – Копейкин почти отличник, и его опус скорее всего обеспечит им четверку-пятерку.

Копейкин зашуршал черновиками, и быстрые, уверенные буквы поползли по листу. Миша работал молча, сосредоточенно, изредка черкая ровные, жирные линии.

Взглянув на вопросы и тему: «роль ордена иезуитов в Контрреформации», Тряпичкин и Святкин устало переглянулись. Без слов они поняли, что никто из них не знает, кто такие иезуиты, и что такое контрреформация.

— Ладно. — Прошептал Святкин. — Списывай пока вопросы.

Тряпичкин вздохнул, но вытащил телефон из кармана.

— Мы на первой парте первого ряда.

Мария Анатольевна пока ходила по классу.

— И че? — Спросил Святкин, откровенно не понимая смысл сказанного Тряпичкиным.

— Ладно. — Ответил Тряпчикин после недолгого молчания.

Святкин тоже достал телефон и, оглядываясь каждые две секунды, они принялись оперативно списывать тест и собирать по крупицам информацию для сочинения. Стоило Святкину ввести запрос, как ИИшка забежала бешеной, молниеносной строкой. Вчитываясь, Олег нахмурился.

— Короче контрреформация... — Пробурчал он себе под нос. — Ну, реформация — это когда Лютер, как я понял… А контр… Судя по всему те, кто были против Лютера! Логично. Сейчас только проверю… А то они че как скажут…

За их спиной кто‑то тихо кашлянул. Оба вздрогнули и на секунду замерли, но, убедившись, что Мария Анатольевна всё ещё на другом конце класса, они снова склонились к телефонам.

Гутман и Малинов пока разглядывали листок и не обменялись ни словом. Ксюша отводила глаза, не зная, к чему приступить, и как начать разговор. Она предполагала, что Марк не блещет знаниями в истории.

— Научное открытие Н. Коперника и его влияние на мировоззрение эпохи Возрождения. — Марк первый озвучил тему сочинения.

Ксюша кивнула.

— Я могу начать писать. — Сказал Марк и уже взялся за ручку.

— Только… пиши сначала на черновик.

Марк помолчал.

— Я знаю про Коперника. — Сказал он как-то опустошенно, не глядя на нее.

— Я верю. — Соврала Ксюша. — Но все равно, вдруг нужно будет что-то добавить? И нужно же написать все аккуратно… Может, сперва составить план? Или, может, давай вообще вместе с теста начнем?

Марк, уже собравшись что-то писать, замер и уставился куда-то перед собой.

— Я посмотрел вопросы. Я ни на один ответа не знаю. А про Коперника я знаю, что писать.

— Марк, это же задание в парах. Мы вместе должны его делать.

— Так мы будем. Я напишу сочинение, а ты решишь тест.

Ксюша нервно потянула пальцы ко рту.

— Ты боишься, что я какую-нибудь ахинею напишу? — Спросил вдруг Марк, легонько хмурясь. — Думаешь, что я тупой?

Ксюша аж вздрогнула. Она тут же опустила глаза и принялась поправлять волосы.

— Нет, Марк. — Ответила она с дрожью в голосе. — Просто сперва стоит на черновик. Ну разве я не права? Вон, посмотри – Копейкин на черновик тоже пишет…

Марк отвернулся.

— Как хочешь. — С каким-то разочарованием ответил он и придвинул к себе черновик. — Как будто ты разрешишь по-другому.

Малярова и Ильская, Берг и Колядин работали по схожему принципу: всю работу делал один, а другой – тактично вставлял свои пять копеек в обсуждение в момент, когда учительница проходила мимо, создавая вид бурной деятельности. Что Берг, что Малярова были не противвыполнить всю работу самостоятельно. Колядин, увидев, с какой скрупулёзностью Берг обводит верные варианты ответов и какие умные слова он использует, откинулся на стуле и принялся разглядывать ногти – хотя в первые минуты Женя даже пытался посоветовать Бергу что-то по «причинам» и «последствиям», но тот реагировал холодно и тактично намекал ему замолчать.

Копейкина и Тукчарская сперва решили тест. Точнее – решила его Фрося, а Катя его «проверила». Когда же пришло время работать над сочинением – «Варфоломеевская ночь 1572 года: причины и последствия события» – Фрося, придвинув черновик, начала набрасывать план. Катя смутно помнила тему, но все же мысли в ее голове были побогаче мыслей тех же Святкина и Тряпичкина. Комментарии Кати очень раздражали и без того уставшую Фросю. Но Тукчараская все заглядывала в ее черновик:

— Зачем первым пунктом политическую борьбу выносить? — Спросила Катя. — Там же резня по религиозным причинам была.

Фрося напряглась и посмотрела на Катю с укором:

— Ты к контрольной готовилась-то?

— Не-а. Но я это с уроков помню. И вроде на эту тему презентация у Майского была.

— Вот и молчи, раз не готовилась.

— Ой, а ты прямо всю ночь за учебниками сидела? Ну и ладно. Сами пиши тогда.

Катя упала лицом на парту и демонстративно закрылась руками, но очень скоро поднялась – Мария Анатольевна сделала ей замечание. Фрося все строчила и строчила. Катя принялась от скуки качаться на стуле, и все же заглянула в работу Копейкиной:

— Блин, ну что ты про одну только политику пишешь… Я, конечно, не знаток, но ты подумай: все эти слухи, сплетни, что католики хотят всех перерезать… может, стоит начать с того, как народ был недоволен?

Фрося с силой сжала ручку и смахнула со лба седую прядь.

— Народное недовольство — это следствие, а не причина, — отрезала Фрося, стараясь говорить ровно, хотя внутри все уже кипело, — всё началось с политической борьбы за власть. Гугеноты, католики, дворцовые интриги…

— Да ладно тебе, — махнула рукой Катя, — это была просто кровавая резня! Люди друг друга резали из‑за веры.

— Люди резали друг друга, потому что их натравили. — Фрося провела линию под первым пунктом плана, подчёркивая свою правоту. — Это не с бухты барахты. Это спланированная акция.

Катя лишь закатила глаза.

Карельская и Вахрушин пока справлялись. Каролина решила тест, оставив одну ошибку для вида. Потом она наконец взглянула на тему:

— Внутренняя и внешняя политика Филиппа Второго: противоречия испанского «золотого века».

— Кто такой Филипп Второй? — Тут же спросил Вахрушин. — Ты знаешь?

— Да. — Пренебрежительно ответила Каролина. — Приблизительно.

Она поправила волосы и уверенно схватила ручку, но замерла над чистым листом. Каролина стала мысленно перебирать обрывки знаний, но никак не могла связать их.

— Ну, он правил Испанией… — Начала она. — И у него было много проблем…

— Короче, понятно. — Вздохнул Вахрушин и, оглядевшись, осторожно достал телефон.

Каролина резко накрыла его руку ладонью.

— Да подожди ты. — Прошипела она. — Успеешь еще списать.

— Не факт. И вообще я не мастер списывания. А сейчас удобный момент.

— Раз не мастер – то вообще не списывай.

Марк, тем временем, набросал пару фраз на черновике, но очень скоро закончил тем, что совсем отстранился от Ксюши и стал рисовать. Она же, в свою очередь, только закончила пыхтеть над тестом.

— Ну что там? — Спросила она то ли с опаской, то ли с надеждой.

— Ничего. — Отмахнулся Марк, не отрываясь от своих каракулей. — На черновик мысли не идут.

Она внимательно посмотрела на него – недовольного, насупленного, никак не желающего посмотреть ей в глаза, и вдруг почувствовала легкое раздражение, смешанное с досадой.

— Ты обижаешься из-за вальса? — Спросила она в лоб.

Марк пожал плечами.

— Нет. — Ответил он почти сразу. — Ни капли. Ну не хочешь ты со мной танцевать – подумаешь? Я уже вообще об этом забыл.

— Тогда что с тобой?

— В каком смысле?

— Ты ничего не написал, Марк.

— Ну извини. — Бросил Марк равнодушно.

Костанак закончил решать тест. Он перечитал все вопросы несколько раз и все перепроверил. Копейкин уже вовсю писал сочинение на приложенный лист. Валя старался сидеть тихо и не мешать, но любопытство и выстраданный интерес к теме – их с Марком доклада – заставили его заглянуть пускай не в работу, но в черновик Копейкина. В нем он разглядел кучу размашистых тезисов: «...ключевая причина — злоупотребления католической церкви, продажа индульгенций...», «...значение — раскол западного христианства, рождение протестантизма...», «...оценка: прогрессивная фигура, бросивший вызов догматизму...»

Валя прищурился.

— Миша... — Робко выдавил он. — Можно я посмотрю, что ты пишешь?

— Зачем?

Костанак опешил. Он даже и не знал, что ответить.

— Это наша общая работа. — Выдавил он из себя.

— И ты, как я вижу, уже сделал свою часть. Молодец, Костанак. Дай мне две минуты.

Миша снова принялся бешено строчить. Прошло еще около минуты.

— Просто… — продолжил Валя, уткнувшись в черновик, — прогрессивная фигура… Все ведь немного не так однозначно… А то, что он потом... резко выступил против крестьян... и призвал дворянство их усмирять... это ведь тоже важная часть оценки? Он же... он не хотел такой уж свободы для всех… Только для своей веры.

Рука Копейкина зависла над листком, и он медленно поднял голову на Валю.

— Что? — Переспросил он холодно.

— Я просто... — Валя сглотнул, чувствуя, как горит все лицо. — Это же показывает противоречивость. Что его выступление было не таким уж... однозначным...

— Я смотрю, ты главный эксперт по Лютеру. — Перебил Копейкин наигранно сладким голосом. Он отложил ручку. — Ты думаешь, я не готовился?

— Нет, я не…

— Думаешь, я не знаю, что Лютер был против крестьянской войны? Ты думаешь, я не в курсе? — Он наклонился ближе. — Это не входит в критерии, понял? Нам нужно раскрыть причины и значение. А не блистать эрудицией. Ты своей «помощью» сейчас нам гарантированно испортишь оценку.

Валя отвернулся. Он сложил руки на парте, принялся ковырять ногти.

— Хорошо. — Сказал он мягко-мягко, но с ноткой печали в голосе.

Начал считать предметы: фонарь, три скамейки, пять голубей… Дышал под счёт: раз — вдох, два — выдох… Копейкин не отворачивался – он смотрел ему в затылок и с каждой секундой все больше злился на Валю. Это самое «хорошо» Костанак произнес так, как будто едва сдерживал слезы. Копейкин подумал, что отвернулся он, вероятно, по той же причине – чтобы не заплакать. Но это вымораживало Копейкина – выходит, что Костанак снова строит из себя жертву, а Миша – виноватый. Виноватый, в том, что вновь сказал очевидное?

Какая-то бешеная, иррациональная волна гнева нахлынула на Копейкина.

— Что хорошо? — Переспросил он полушепотом. — Ты рыдать собрался? Да ради бога!

Валя не смотрел на него, но когда услышал, как Копейкин громко и яростно что-то черкает, испуганно повернул голову. Костанак опустил глаза в работу – Миша вычеркнул все строчки про «оценку деятельности». Листок слегка порвался.

— Всё. — Произнес Копейкин, тяжело дыша. — Вообще уберем это. Не будет у нас никакой оценки, раз тебе не нравится.

Валя встретился взглядом с Мишей и инстинктивно отодвинулся – Копейкин неиронично выглядел так, будто из-за всех сил сдерживался, чтобы его не ударить. Костанак еще раз посмотрел на работу – и на этот раз на его глазах по-настоящему навернулись слезы.

— Зачем? — Спросил он шепотом, сглотнув. — Зачем ты это сделал?

Копейкин хотел что-то ответить, но вдруг заметил рядом стоящую Марию Анатольевну. Он посмотрел на нее, на Костанака, схватил листы встал, и тут же понес их к учительскому столу. Валя опустил глаза в пол.

— Копейкин, вы уже все? — Спросила Мария Анатольевна. — Еще пять минут.

— Да. — Ответил Копейкин. — Я могу выйти?

— Можешь.

Копейкин, не глядя ни на кого, вылетел из класса и хлопнул дверью. Валя остался за партой один. Он все также считал предметы, все также дышал на раз-два-три, но мир все расплывался, а слезы подступали все сильнее. Валя поднял трясущуюся руку и еле слышно окликнул учительницу:

— А можно… Можно тоже выйти?

— Копейкин только что вышел.

Валя опустил руку. Он протер глаза, смахнул слезы и лег на парту, закрывшись руками. В последние минуты по классу поползли шуршания, переговоры – все засуетились. Когда прозвенел звонок, Мария Анатольевна шустро собрала работы и вышла из класса.

Копейкин вернулся в класс с влажным лицом и чуть мокрыми волосами. Он ожидал увидеть Валю на втором ряду, но тот даже не пересел, и все также лежал на парте. Пока все менялись местами и раскладывались, Копейкин, выпрямив спину, прошелся меж рядами и остановился у парты Костанака.

— Встань. — Сказал он грубо. — Костанак, встань!

Валя поднял голову. Все в классе притихли, прислушались.

— Пошли в коридор. — Продолжил Копейкин. — Поговорить.

— Ну что тебе нужно…? — Пробормотал Валя, вздыхая.

— Я повторять не буду, ты все услышал.

Копейкин взмахнул рукой для демонстрации собственного авторитета, но Костанак вдруг пригнулся и закрылся руками. Миша замер, глядя на его жалкую, сгорбленную фигуру. Он сделал полшага назад и горько усмехнулся:

— Ты ненормальный? Ты думаешь я тебя бить буду? Собственно, я об этом поговорить и хотел! Ты на кого похож!? Ты на кой черт из себя вечно жертву строишь!? Тебе самому от себя не противно!?

Колядин, наблюдая боковым зрением, улыбнулся. Тукчарская и Ильская тут же зашушукались.

— Это нужно снимать, снимать… — Прошептала Катя и уже потянулась за телефоном.

Из-за их спин бесшумно вылетела Фрося. Она схватила Катю за руку, больно сжала ее запястье и посмотрела на нее так, что та побледнела пуще Вали.

— Только попробуй. — Прошипела Фрося. — Если начнешь снимать, я тебе пальцы переломаю. Или расскажу всем, что ты в туалете одноразки толкаешь.

Катя кивнула, замерев на месте, и тут же спрятала телефон.

Каролина, которая до этого раскладывалась на парте, пробурчала себе что-то под нос и вышла из класса гордой походкой, чуть не задев Фросю плечом. Вахрушин и Святкин переглянулись и отошли на расстояние, встав у подоконника.

Валя медленно опустил руки.

— Я не строю из себя жертву. — Сказал он тихо. — А ты... — он посмотрел прямо на Мишу с какой-то горечью. — ...ты почему так злишься? Что я тебе такого сделал?

— Да ты одним видом меня выводишь! И не только меня – всех! На контрольной черти что устроил! Я ему про Лютера, а он – сразу плакать! Чего ты, черт возьми, добиваешься!?

Валя протер глаза. Он уже совсем не понимал сути разговора.

— Я… Я ничего не добиваюсь… Я… просто не совсем понимаю, почему у большинства из вас, — он запнулся, — такое ко мне… отношение…

Копейкина чуть ли не передернуло. Он тут же вспомнил, как это слово, «отношение», ровно в том же ключе произнесла Алиса Дмитриевна.

— Какое? — спросил Копейкин, рассмеявшись. — Я тебе могу все рассказать, Костанак. Я могу тебе рассказать, как все было, если ты вдруг забыл. Сначала, помнишь, было просто... настороженно. Да, ребята? — Он обернулся к одноклассникам, ища подтверждения. — Никто тебя не трогал. Просто... боялись. Ну, знаешь, как с собакой, которая раз куснула. Родители так говорили. Избегать тебя. Не одного же меня предостерегали?

Тукчарская, над которой все еще нависала Фрося, вдруг сказала:

— Да… — она замялась. — Было… Это правда. Мои родители тогда испугались.

Вахрушин резко опустил голову и отвернулся к подоконнику. Он постоял так пару секунд, и вдруг даже попытался уйти, но Святкин грубо схватил его за локоть. Колядин переглянулся с Тряпичкиным. Фрося смотрела на Мишу молча, не вставляя ни слова.

Копейкин, воодушевленный молчаливым согласием, продолжил:

— Но потом, знаешь, что случилось? — Он уперся руками в парту Вали. — Ты самначал вживаться в эту роль. Ты самстал подставляться, ходить с таким видом, будто твоя жизнь – сплошная трагедия. Ты самначал искать жалость! Это уже не мы к тебе так относимся, Костанак. Это ты себя так представляешь. И всем надоело ходить вокруг тебя на цыпочках. Ты не вызываешь жалости. Ты вызываешь раздражение. Понимаешь? Обычное, человеческое раздражение.

Лицо Костанака теряло последние краски. Он весь затрясся, сжался, и тут же попытался привстать, не поднимая головы.

— Сам? — Переспросил он дрожащим голосом. По его щеке скатилась слеза.

— Сам! — Прокричал Копейкин ему прямо в лицо.

Костанак приподнял голову. Его большие, заплаканные глаза забегали по одноклассникам. Святкин тут же отвернулся, Колядин – сделал вид, что роется в рюкзаке, а Вахрушин – то ли случайно, то ли специально посмотрел ему в глаза. На лице Саши мелькнуло что-то жалостливое, что-то глубоко виноватое, но он так ничего и не сказал. Костанак все еще выискивал поддержку – посмотрел на Ксюшу, но то молчала, посмотрел на Марка – и тот посмотрел на него с сожалением, молча. Валя наткнулся на взгляд Фроси – бесчувственный холодный, и на этом – все. Берг, Малярова, Карельская – все уже вышли из класса. Тряпичкин же пристально смотрел на Колядина.

Костанак, надрываясь, резко вдохнул.

— Я… Я сам? — Повторил он, обращаясь как бы ко всем, и вот – вторая слеза потекла по щеке.

Колядин встал из-за парты и как-то неуверенно переместился к двери. Оперевшись на косяк он, не оборачиваясь на Валю, произнес четко:

— Сам!

И тут же выбежал из класса.

Костанак громко всхлипнул. Он резко схватил рюкзак и вдруг толкнул Копейкина в сторону, что было сил, просто для того, чтобы освободить дорогу. Он побежал так быстро, как только мог, вылетел в коридор – и оттуда вниз по лестнице…

Все в классе замерли, но тут же ожили. Катя и Нина первыми сорвались с места. Тукчарская, все еще бледная от страха перед Фросей, схватила Нину за руку, и они, как испуганные грызуны, юркнули в коридор, а оттуда — в женский туалет. Следом за ними Марк взмахнул головой и вышел из класса, осматриваясь.

— Черт… — сказал он себе под нос и бросился бежать в сторону лестницы.

Святкин наблюдал, как и Ксюша выходит из класса. Вахрушин не мог и пошевелиться. Он внимательно смотрел на Копейкиных, но те, кажется, не собирались никуда уходить.

— Пойдем. — Сказал он Святкину. — Просто пойдем…

Святкин кивнул, и вот – и они тоже покинули класс.

В кабинете воцарилась тишина. Копейкины остались вдвоем, и оба застыли на месте. Миша так и стоял у парты, спиной к Фросе, а Фрося молча глядела ему в затылок.

— Ну и что это было? — Спросила она строго, но без упрека.

Миша обернулся, неловко отвел глаза и прикусил губу.

— Так… — сказал он глухо, — я, блин… Фрося, ты просто не слышала, как он… —Он поправил волосы и бессильно махнул рукой. — Так… Насколько все плохо?

Фрося выдержала паузу. Она смотрела на него, оценивала, взвешивала каждое движение, каждую ноту в его голосе.

— Наверное, плохо. — Сказала она наконец. — Но и ладно, наверное…

— И ладно? — Миша резко поднял глаза, полные растерянности, недоумения. — Ты серьёзно? — Он шагнул ближе, будто ждал, что она скажет что-то, что он не мог сформулировать сам. — Это же не «и ладно». Я… я не хотел, чтобы так. Но он… он всегда так, Фрося. Всегда!