Ряженье

Потом насталивыходные, и дело чуть застопорилось. Зато у Колядина, Копейкина, Святкина иВахрушина появилось время отдышаться.

В пятницу послешколы Тряпичкин и Женя вернулись к последнему домой. Колядин почти сразу уснулот переизбытка чувств. Проснулся он уже ближе к вечеру — бодрым, веселым, ивспомнив, как пережил допрос, радостно заметался по комнате, стал от счастьякидаться на Тряпичкина и неоднократно демонстрировать ему свое главноедостижение — фотографию с плачущим в туалете Копейкиным.

Материал былорешено приберечь, хотя Женя, движимый болезненным торжеством и злорадством,едва сдержался, чтобы не разослать фотографию всему классу — бездумно ибесцеремонно. Если бы в телефоне имелась кнопка из американских фильмов —«разослать всей школе» — то он наверняка не устоял бы, но благо китайскиетехнологии такой роскоши не предусматривали.

Копейкины едвадошли до дома, держа друг друга под руку. Миша спотыкался, пропускал знакомыеповороты и почти врезался в столбы. Перешагнув порог, он упал на пол и пролежалтак, пока Фрося насильно не стянула с него куртку. Обсуждать им было нечего –они итак уже все обсудили.

Ураган эмоцийКопейкина сменился одним бесчувственным «ничего». Он лежал на кровати, почти нешевелясь, а Фрося, то и дело вздыхая, кружилась где-то рядом и занималасьсвоими делами – кажется, делала домашку за них обоих. Так продолжалось до техпор, пока Фросе не позвонила Каролина. Миша молча слушал их разговор – сперваони болтали об инспекторе, о случившемся. Фрося лаконично использовала сжатыеформулировки, стараясь сохранить остатки Мишиной чести — и от этого емустановилось только хуже. Но недостаточно плохо, чтобы в себе найти силы встатьи уйти. Потом разговор перешёл к «расследованию»: отцовским «аквафильтрам»,прочей бюрократической рутине и бессмысленной шелухе.

И эта тема быладля Миши невыносимой – хоть убей, но не мог он сейчас думать о «расследовании».Фрося нарочно поставила Каролину на громкую — чтобы Миша лучше слышал, хотязвонкий глас Карельской и без того бился о стены Фросиной комнаты.

Копейкин вдругпоймал себя на мысли: говор Каролины почти не отличается от отцовского — такойже напыщенный, такой же быстрый. Разве что слова она не зажёвывала, но и этаособенность порой проскальзывала.

«Накладные»,«бензин», «1С: Предприятие».

Они повторялиэти слова бесчисленное количество раз. И всегда ли Каролина так говорила? Или,точнее, всегда ли его так раздражал ее говор?

Когда темаизжила себя, Копейкин скрестил пальцы, надеясь, что Фрося наконец-то с нейпопрощается, но они обе пустились в вольное плавание – стали перескакивать стемы на тему, забыли о «партнёрском» тоне и заговорили как давние подружки.

Миша неожиданнозатосковал по разговору о накладных.

Теперь ониобсуждали всё, что не успели обсудить за время ссоры: волосы Марка, туфли Нины,безнадёжность одноклассников, не дотянувших до четвёрки на пробнике ОГЭ. Фросяповеселела, начала смеяться.

Миша поднялся ивышел. На всякий случай он обошел дом, чтобы убедиться в том, что не разучилсяходить и вернулся в свою комнату – закрылся, лег на кровать, закрыл глаза.Из-за стенки он не мог расслышать Каролину – но все так же слышал Фросю.

Он все ещевслушивался. И ему казалось, будто Фрося слишком часто упоминает его имя. Аиз-за того, что он теперь не слышал реплик Каролины, понять полный контекст неудавалось, и это стало его беспокоить. Но с чего бы Фросе говорить о нем плохо?К тому же, она знает, какая у них слышимость, и понимает, что он, лежа в своейкомнате, может услышать ее. И все же некоторые фразы его настораживали. Онприподнялся, прислонился ухом к стене.

— Я скажу емуоб этом. — Говорила Фрося. — Он извинится, я более, чем уверенна. — Оназамолчала, а потом рассмеялась. — Да нет же! Нет, ну это бред!.. Твой отецтоже, как что скажет…

Мишанахмурился. «Он» — это ведь, скорей всего, даже не про него. И перед кем этот«некто» должен извиниться? Перед Каролиной?

И почему Фросявдруг должна «ему» об этом сказать? Значит, «он» — это все-таки он?

Копейкинприжался к стене сильнее, тщетно пытаясь ухватиться хотя бы за что-то, но Фросянеожиданно попрощалась с Каролиной и умолкла. Миша был совершенно недоволен иобеспокоен. Бесцельно валяться на кровати с таким осадком стало почтиневыполнимой задачей – теперь он неизбежно будет перебирать в голове сценарии,искать подвох и строить догадки.

Нужно былоотвлечься. Технически он все еще мог бы пойти на каток – но его нога обещалаполностью выздороветь только к концу месяца, а к концу месяца отец обрубитфинансирование его «спортивных успехов». От этого было обидно вдвойне.

Копейкин всталс кровати, взял ноутбук. Дважды кликнув по тачпаду, он обнаружил, что на экранезастыл недосмотренный им с Фросей фильм. Миша совсем забыл о нем и, признаться,очень захотел досмотреть.

Но Фрося ведьтоже захотела бы.

Он вышел изкомнаты вместе с ноутбуком.

— Фрось, — онвысунулся из-за двери, — у нас тут Майор Гром. Досмотрим?

Фрося сидела застолом, переписывая что-то в тетрадь. Она обернулась, улыбнулась и ответилапривычно, без всяких подтекстов:

— Ой, а я изабыла… Давай. Только минут через двадцать, окей?

Он улыбнулся вответ и коротко бросил:

— Хорошо.

Миша вернулся вкомнату. Он немного успокоился, довольный ее ответом, и решил скоротатьдвадцать минут, переставляя модельки машинок, протирая на полках пыль.

Прошлопятнадцать минут. Из-за стены снова послышался Фросин голос, но теперь онаговорила тише. Миша снова прилип к стене и быстро сообразил – она опять говоритс Каролиной. Прошло пять минут, десять, а потом – почти уже час. Фрося, судя повсему, напрочь забыла о данном обещании. О чем вообще можно так долго говорить?Еще и смеяться. Еще и тихо!

Чтобы он неуслышал.

Последняянадежда медленно таяла, и через полтора часа он до мяса обгрыз все ногти.

Миша оставилпопытки подслушать что-то важное, собрал всю волю в кулак и вышел.

— Фрось. — Оноткрыл дверь без стука. — Фильм? Уже сколько времени прошло…

Он ожидал, чтоона спохватится, бросит трубку и скажет, что просто забыла, а он – мог бынапомнить и пораньше.

Она посмотрелана него рассеянно, будто с трудом вспоминала, о чём он говорит.

— Ой, извини… —Она махнула рукой. — Да уже поздно. Досмотрим как-нибудь в другой раз.

Фросяпроизнесла это своим обычным, ровным тоном. Ни одна эмоция не мелькнула в ееглазах — это был дежурный, отстранённый взгляд, предназначенный для постороннихлюдей.

Миша вылетел изкомнаты и громко хлопнул дверью.

Мама Колядина втот день снова была на смене допоздна, а потому они с Тряпичкиным отметили все,как и подобает — выпили по бутылке пива и отправились во дворы — кричать,колядовать. Незадолго до полуночи, у торгового центра, они встретили Святкина сВахрушиным в компании Кати и Нины. Они собирались в кино.

Колядин, ужепришедший в чувства, наконец рассказал им подробности допроса и туалетногостолкновения с Копейкиным – правда, соврал, что не успел сделать фото –побоялся Катю и Нину.

— И всё-таки, —встрял Вахрушин, когда Женя закончил, — не рано ли радоваться?

— Мне кажется,— Олег опередил Колядина, — что немного порадоваться можно. Признаю, шансыКопейкина на победу тают...

— Ещё бы! —Женя чуть не подпрыгнул. — Тают? Да он с самого начала играл со всеми тузами, амы — с пустыми руками! И мы его обошли!

— А заявление?— Встряла Нина. — Ты не будешь писать заявление?

— Заявление? —Колядин фыркнул. — Его отсутствие — моя гарантия, что меня не поставят на учёт.В этом вся и соль, Нина!

— Вы это синспектором обговорили? — Уточнил Вахрушин.

— Нет, конечно!Такое не обговаривают! Это же и так понятно.

— То есть еслина учёт всё же поставят — заявление напишешь?

Женя задумалсялишь на секунду.

— Меня непоставят. В этом вся суть...

Святкин махнулрукой:

— Всё, хорош!Закрыли тему. Давайте выходные без кипиша.

Колядиносмотрелся по сторонам. Они с Тряпичкиным выхватили их компанию на улице, увхода в ТЦ, пока Олег и Катя перекуривали. Все магазины уже давно были закрыты,но торгового центра все еще лился свет.

— А вы чё, вкино? — Быстро сообразил Колядин, ехидно улыбаясь. — На ночной сеанс?

— А что такого?— Переспросил Вахрушин, ни капли не смутившись.

— Ничего. —Ответил Колядин. Он сидел на корточках чуть поодаль. — Даже рад.

Вахрушинпереглянулся со Святкиным, потом с девочками. Те зашептались, перебрасываяськороткими фразами и сдержанными смешками. Спустя почти минуту Вахрушин наконецсказал:

— Ну, хотите –с нами давайте.

Колядинудивлённо поднял глаза:

— Чего?

— Я тебе,кстати, кое-что должен сказать. — Вахрушин чуть отвел глаза. — Честно, я надопросе тупил. Инспектор меня подловил — сказал, будто Марк на Олега все грехиповесил. Я, идиот, испугался и сдуру на тебя, Жень, показал... Ну, Олегавыгораживая. Потому что последнее слово всё-таки твое. Я знаю, что надо быломолчать, а я, выходит, слова Марка подтвердил. Единственный. Так что давилитебя, наверное, и из-за меня. Я просто тупанул, честно. Так бы я тебя так неподставил…

— Добавлю, —влез Святкин, — что Саша первым был на допросе. Ну, не считая Марка, а Марк —сам понимаешь... А ещё Саша у нас, как выяснилось, — он приобнял Вахрушина, —очень тонко организованный...

— Иди ты кчёрту! — Вахрушин отпихнул его, но без злобы.

— Ему Костанакажалко. Так что прости дурака... Ну и ещё — ты мудак, Колядин. Иногда тебе так ихочется рожу скорректировать. Человеческий фактор…

Колядинпосмотрел на Тряпичкина, поднялся на ноги и, чуть улыбнувшись, протянулВахрушину руку:

— Ну спасибо. —Бросил он цинично, но вдруг продолжил уже мягче: — Спасибо, что сказали…Так и быть! Прощаю вас!

Вахрушин сделалшаг вперед и пожал ему руку.

— Так вы в кинопойдете? — Спросил Саша.

Колядинвопросительно посмотрел на Тряпичкина.

— Пойдем?

— Ну пошли. —Пожал плечами Тряпичкин.

Они купилибилеты на какой-то дешевый ужастик. Зал был пустой. Кино они почти не смотрели– только смеялись, шуршали едой, да перемалывали косточки. Женя, Катя и Нинанаконец в подробностях рассказали об истории с Копейкиными. Они хоть ипообзывали друг друга, но обижаться не стали – срок давности истории ужепрошел.

— Вы, кстати,заметили… — Сказала Катя, когда сеанс уже закончился. — Копейкины-то сКаролиной помирились.

— Нет. —Ответили Вахрушин, Святкин и Колядин хором. Они удивились своей синхронности ичуть посмеялись.

Колядинпродолжил:

— Мы былислишком заняты погружением во всепоглощающий ужас допросов.

— Ну, к вашемусведению – они помирились.

— Да? —Переспросил вдруг Тряпичкин. — Я видел, что Каролина говорила с Фросей. С Мишей– нет. Он рядом был и все еще смотрел на нее обиженно.

— Не… —протянула Катя, — ты не понимаешь: так не бывает. Когда они рядом – а это почтивсегда – нельзя говорить или с Фросей, или с Мишей. Можно только с ними обоими.Так что, если Фрося говорила с Каролиной – это значит, что они помирились. Аэто значит, что Миша тоже с ней автоматически помирился.

Повислонедолгое молчание.

— Я думалвообще, — начал Вахрушин, — что вы, — он окинул взглядом Катю и Нину, — сКопейкиными в более-менее нормальных отношениях. Думал, что вы даже поройобщаетесь. Вы, помню, в кафе ходили с Фросей не так давно… Вы же говорили.

Нина покачалаголовой.

— Мы стараемсяподдерживать отношения со всеми. — Ответила она.

— А в кафе мыходили не «с Фросей», а «девочками», — уточнила Катя, — как ритуал. И да, ониобычно платят… Но мы не дуры, мы видим, что они с Каролиной смотрят на нассвысока. Ну и хрен с ними. Зато сплетен узнаём. А, и вальс обсуждали — кого скем ставить…

— И? — ВстрялСвяткин.

— А тебе всёдоложи? Сошлись на том, что вы все дебилы. Каролина, кстати, так ни с кем и нетанцует…

— А Фросевообще пофиг было, — добавила Нина, — смотрела так, будто мы не партнеров навальс выбираем, а сорта помидоров на рынке.

— Ага! — Катяразвела руками. — Сразу заявила: «Ой, а я буду танцевать со своим любимымМишей!». Вот это привилегия! Готовый приват. А ничего, что он самый симпатичныйв классе? Он, конечно, мудак полный… Но представьте, как это могло бы быть: мнелет девяносто, я открываю альбом, показываю внукам фото с выпускного и такая:«Дети, а я танцевала с самым красивым мальчиком в классе!».

Святкин, доэтого мрачно слушавший, нахмурился и уставился на Катю.

— Че блин? —Выдавил он.

Нина хихикнула.

— Ну че? —Фыркнула Катя в ответ. — Успокойся, это я тебе не в обиду. Ну ты скажи честно,ты бы не хотел танцевать с Фросей? Или с Каролиной?

— Да я вообщени с кем не хотел танцевать! — Выдал он обиженно.

Катя сдраматичным видом схватилась за голову.

— Ну а я быхотела. Вальс – это событие статусное. Мне не нравится Копейкин, но танцевать сним – это статусно…

— А! А со мной,значит – не статусно? — Возмутился Олег. — Ну я понял, я понял! И зачем тытогда со мной танцуешь?

Вахрушин встрахе переглянулся с Ниной, Колядин – с Тряпичкиным.

— Что ты какмаленький! — Катя закатила глаза. — Ты сам меня еле позвал!

— Потому что явообще танцевать не хотел! А иду — только из-за тебя!

— И я с тобой —потому что хочу с тобой! Но Копейкин — это же просто другая лига! Это как…машина крутая. Не для того, чтобы на ней ездить, а чтоб все видели, что она утебя есть!

— А! То естьКопейкин у нас – новенький мерс, а я так – лихая девятка!

— Да при чёмтут ты! — Катя чуть не подпрыгнула от раздражения. — Речь не про нас! Речь проних! Они поставили себя выше всех, заняв друг друга! Они не дали никому шансаих завоевать! Понимаешь? Это нечестно!

Олег смотрел нанеё с искренним, неподдельным непониманием.

— Я не понимаю.— Честно сказал он. — Какой шанс? Какой статус? Это же просто танец.

— Колядин! —Рыкнула Катя, обернувшись к Жене. — Вот объясни ему, зачем тебе танцевать сКопейкиной! Ну уж явно ты все это вытворял не потому, что жить без нее неможешь!

Колядин сопаской сделал шаг вперед:

— Ну… Катяпытается тебе сказать, что Копейкины поступили неправильно, встав в пару друг сдругом. Они – смазливые детишки богатеньких родителей. И все согласятся с тем,что Фрося – красивая… Вальс – это не танец. Это позиция. А они, встав друг сдругом, убили конкуренцию. Украли у всего класса возможность… возможность… — Онзапнулся, не находя нужного слова.

— Возможностьпочувствовать себя победителем. — Тихо, но чётко закончила Нина. — Даже на пятьминут.

Святкин молчасмотрел на них всех.

— Нет. — Сказалон вдруг. — Всем плевать на Копейкиных! Никто не собирался за них драться. Покавы все это говорите, Каролина — на минуточку, тоже красивая девочка — ни с кемне танцует.

— Это потому,что все наши мальчики – неуверенные в себя затупки. — Ответила Катя.

— Короче, все!— Фыркнул Олег. — Все, мы вас до дома провели! Пока!

Он подхватилВахрушина под локоть и пошел прячь, кивнув Колядину, чтобы он тоже не медлил.Саша смущенно помахал Нине на прощание.

— Спокойнойночи! — Крикнула Катя ядовито.

— Сладких снов!— Также ядовито ответил Святкин.

Колядин иТряпичкин кивнули девочкам и побежали догонять Олега с Сашей.

Они шли потемным улицам, и Святкин зачем-то все еще держал Вахрушина под руку. Тот непытался отстраниться, хотя идти в таком положении было крайне нелепо инеудобно. Первым на пути был дом Колядина. Когда пришло время сворачивать, Женявдруг оступился.

— Знаете, —начал вдруг он, — вот вы... Олег, Сань... вы же меня не переносите. По ясным, вобщем-то, причинам. Я это понимаю. Катя с Ниной... мало того, что слышали, какя их уродинами обозвал, так ещё и из-за моей истории с Копейкиным чуть неполучили по ушам. А вы всё равно... прикрываете. Лишнего не несёте.

— Ну, извиниуж, — Святкин усмехнулся, — пока что ресурсов хватает, чтобы разбираться безментов. Свои драки — своими руками.

— Вот! Вотименно! — Колядин оживился. — А есть же люди, которым на это вообще плевать. Теже Марк с Ксюшей. Им-то что? А они лезут. Сдают, подставляют... Как у нихсовести хватает? Я-то думал, это чисто бабская херня — у них понятие«справедливости» всегда какое-то волшебное, вывернутое. Но вот же Марк есть ...И твоя Катя...

— Она не моя. —Перебил Святкин.

— И вот,говоришь, заявление… — Колядин повернулся к Вахрушину. — Так мне аж... стыдноего писать, что ли? Понимаете? Хотя это Копейкин! Но я, блин, че – совсемнемощный на него писать?

— Нет. —Покачал головой Вахрушин. — Я боюсь, что Копейкин – немощный. И его все равновыгородят. Нагло, лицемерно. И пока ты тут в свои принципы упираешься, он всеравно белым и пушистым выйдет. По-европейски.

— Так должен жебыть какой-то предел. Нельзя же выгораживать до последнего.

— Я не знаю. —Ответил Вахрушин спустя несколько секунд молчания. — В любом случае, держалисьмы достойно.

— Тряпичкин. —Окликнул Мишу Женя. — А ты че думаешь?

— Согласен сВахрушиным. — Ответил он ровно. — Вы как можно правильнее старались сделать. Исделали. Сейчас уже ничего не решить. Сейчас – только ждать…

***

Валя бродил ужелезнодорожных путей минут десять, теряясь среди платформ, ящиков и ржавыхкоробок. Грузовые поезда стояли вдали от пассажирских — здесь всё было иначе:оглушительный грохот сцеплений, едкие запахи солярки и металла.

Всё ещёшатаясь, как в полусне, он высматривал составы один за другим. Вагоны снадписью «НЕФТЬ», платформы с углём, цистерны с нечитаемыми маркировками — всёэто медленно проплывало мимо. Он юркнул за контейнер, завидев людей в форме:сердце колотилось, но он следил за ними с лихорадочной сосредоточенностью.

Забрёл он сюдапочти случайно. Исходил весь город и оказался здесь — на задворках станции.Состояние его всё ещё нельзя было назвать адекватным, и неожиданно проснувшийсяинтерес к поездам на деле был интересом к их колёсам.

Валя не моготорваться: заворожённо следил, как они грохочут по стыкам, как вагоныпокачиваются, а солнце слепит в металлических бортах. Очередной состав медленнотронулся, и Валя невольно шагнул ближе.

Вдруг кто‑торезко хлопнул его по спине.

— Там не полныйвагон! — Послышалось сзади.

Он обернулся.Перед ним стояла невысокая девочка, бритая наголо. Её худое лицо было усыпановеснушками, а руки сияли ссадинами и царапинами. Взгляд у нее был острый,цепкий.

— Ну давай!Быстро‑быстро, ты успеешь! — Она кивнула на удаляющийся состав.

Валя замер,совершенно не понимая, что происходит.

— Ты чегостоишь? — Она шагнула ближе, схватила его за рукав. — Если сейчас не прыгнешь,следующий поезд только через час!

— Я… я не… — Онзапнулся, глядя на движущийся вагон, на расстояние, которое нужно преодолеть.

— Да не бойся!— она уже тянула его за собой. — Главное — разбежаться, прыгнуть, и налестницу! Я Аня, кстати!

Она рвануласьвперёд.

Аня ловковзобралась по рыжей лестнице и исчезла в вагоне. На ней была огромная, не поразмеру, коричневая куртка и, видимо для контраста, облегающие джинсы. Ноги еепо сравнению с курткой-мешком смотрелись совсем спичками.

Валя,испуганный и растерянный, последовал за ней: цеплялся за перекладины, медленнои неловко переставлял руки, боясь сорваться. Поезд набирал скорость — земляуплывала вниз, грохот колёс усиливался, и он замирал от каждого толчка. Валяужасно боялся отпустить поручни, но и подниматься выше было не легче. Ветер билв лицо, трепал волосы, и оттого он почти ничего не видел.

— Ну что тытелишься? — Недовольно бросила Аня, протягивая руку.

Он схватился занеё, и она рывком втащила его наверх. Валя перемахнул через бортик вагона испрыгнул на гравий. Камни заскользили под ногами — он не удержал равновесия,повалился назад и упал.

Солнце билопрямо в лицо. Он щурился — и от удара, и от яркого света. Аня рассмеялась,отыскала ямку поудобнее и уселась неподалёку, пока он поднимался.

— Ну ты тип… —Улыбнулась она.

— И давно… тытак катаешься? — Спросил Валя.

— Где‑то смесяц уже.

Аня сбросиларюкзак, принялась теребить заедающую молнию. Валя внимательно следил за еёдвижениями. Она достала из рюкзака пару пакетиков с едой.

— Ты естьхочешь?

— Нет… —Отмахнулся Валя, хотя не ел уже очень давно.

Аня не сталауговаривать — пожала плечами, выхватила из пакета огурец и с громким хрустомоткусила кусок.

— А куда мыедем? — Наконец спросил Валя.

Аня сновапожала плечами.

— Как, ты незнаешь?

— А как яузнаю?

— Ну а куда тытогда едешь?

— А ты кудаедешь?

— Я с тобойеду…

— Смело. Тызнаешь меня пять минут и запрыгнул со мной в вагон, даже не поинтересовавшись,куда я направляюсь.

— Ты сама… Самаменя потащила.

— Ну, ты ведьзацепер?

— Нет. —Ответил он после недолгого молчания.

Она посмотрелана него с удивлением и сделала вид, что сплюнула.

— Так нужнобыло сразу так и сказать.

— Хорошо… Явсе-таки еще раз спрошу: куда мы…

— Нужноговорить не «спрошу», а «поинтересуюсь». За «спросил» с тебя так спросят — малоне покажется…

Валя замолчал —она сбила его с мысли. Через минуту он продолжил:

— И зачем тыедешь, не зная куда?

— Я еду некуда, а откуда.

— И откуда?

— Из Магадана.

— А гдегарантии, что мы не приедем обратно в Магадан?

— Нет гарантий.

Поезд трещалкак бешеный, а в вагоне с гравием грохот ощущался особенно сильно — колёсавыбивали дробь, и всё вокруг гудело и дрожало, как живое.

— А если мыприедем обратно в Магадан? — не унимался Валя.

— Ну, блин,тогда я сяду на другой поезд! Из Магадана в Магадан я уж точно не приеду!

Аня откусилаещё кусок огурца, и вдруг — все же протянула остаток Вале.

— На!

Валя осторожновзял подношение. Немного помедлив, он откусил. Огурец оказался невыносимогорьким — он сморщился и едва сдержался, чтобы не выплюнуть. С трудом проглотивкусок, он заметил, что Аня смотрит с ухмылкой, а в руке у него — ещёполовина злосчастного огурца.

— Ну как? —Спросила она.

Валя не могпонять: то ли она издевается, то ли всерьёз считает, что есть такую горечь — впорядке вещей.

— Горько. —Ответил он честно.

— Горько! —Вдруг закричала Аня, заливаясь смехом и раскинув руки к солнцу. — Так насвадьбе кричат, ты знал?

Он глупопоморгал – понимая, что запрыгнул в вагон с гравием вместе с этой странной,почти лысой, девочкой‑замарашкой, бежавшей из Магадана. Почему‑то он был почтиуверен, что поезд идёт на север — а значит, шансы вернуться в Магадандействительно велики.

Её небрежностьи лёгкость вызывали в нём смешанные чувства интереса и страха. Если она с такойпростотой вытворяет подобное, где гарантия, что в следующий момент она невытащит из кармана ножичек?

— Нет гарантий…— Вдруг повторила Аня, словно читая его мысли. — Ну если обратно в Магадан —капец.

В большем шоке,чем с нее, Валя был только с себя и неожиданной импульсивности.

— Говоришь, ужемесяц так ездишь? — Переспросил Валя. — А родители твои что?

— Ой, им всеравно. — Махнула рукой Аня. — Они алкаши. Что их заботит? Да они и сами тобольше года на месте не задерживаются... А твои родители что?

Валя опешил.

— А мои... Уменя мама с дедушкой... Им, наверное, не все равно... А где... — Он запнулся. —Где ты берешь деньги?

— Зачем мнеденьги?

— Ну на еду...

Она посмотрелана него, как на самого наивного в мире дурачка, и снова рассмеялась.

— Ты воруешь? —Спросил он прежде, чем она успела ответить.

— Да ты этот...Эпштейн!

— Эйнштейн? —Переспросил Валя, улыбаясь.

— Я так исказала.

— Нет, тысказала: «Эпштейн». Джефри Эпштейн — это Американский сексуальный маньяк. Ондетьми торговал. А Альберт Эйнштейн — он теорию относительности придумал... Тыне знаешь Альберта Эйнштейна?

— И че тыприцепился? — Нахмурилась она. — Я знаю его! Я же так и сказала — пошутитьхотела, мол ты умный. Какой сексуальный маньяк?

Валя смутился,но не отступил:

— Просто… ну,странно звучит. Ты ведь даже не подумала, что можно перепутать.

Аня фыркнула,откинула голову назад, снова уставилась на солнце.

— А зачемдумать? Я сказала — ты умный. Всё. Чего ещё надо?

Он хотел быловозразить, но она перебила:

— Слушай, тыкак маленький, ей‑богу. В жизни полно вещей, которые не надо разжёвывать. Вотпоезд — он едет. Вот солнце — оно светит. Вот у тебя огурец. Всё просто. Тыесть его, кстати, будешь?

Он не успелответить, как она вдруг заскользила по гравию, приблизилась к нему и быстрымдвижением выхватила огурец.

— Ладно. —Сказал он. — Просто… мне непривычно. Я никогда так не жил.

— Как «так»?

— Без плана.Без правил. Без… — Он замялся, подбирая слово. — без «надо».

— Это для тех,кто боится.

— А ты небоишься?

— Конечно, нет!

— А если тебяпоймают? Когда воровать будешь.

— Убегу. — Онапожала плечами.

— Почему ты мнеэто рассказываешь?