За рекой Гозан
- -
- 100%
- +
Любой взрослый тарпан – это, по сути, выродок, урод с железным здоровьем. Лишь каждый десятый дикий жеребенок доживает до пятилетнего возраста. Остальные гибнут от стужи, непогоды, бескормицы и волчьих зубов. Но зато какой боец! Если тарпан выжил в степи – ему не страшны никакие невзгоды, он вытерпит все.
Сначала Куджула по очереди «проехал» обоих коней по двору – то шагом, то рысью. Потом отвел к Балху, где на мелководье очистил стрелки и роговицу копыт от грязи деревянным ножом, обмыл копыта и берцы, а затем полностью окатил водой из бурдюка. От удовольствия тарпан заржал, подняв морду к небу… и похотливо покосился на стоящую рядом кобылу. Куджула со смехом потрепал его по жесткой торчащей гриве. Пришлось развернуть жеребца в сторону, чтобы отвлечь, пока тот не забаловал. Неподалеку Октар соломой обтирал двух бактрийских скакунов. Купать лошадей не стали, вода еще холодная.
В конюшне, разумеется, имелось все необходимое: скребницы, суконки, крючки для чистки копыт, банки с мазями, костным салом и прочее. Чувствительная кожа аравийки не терпела грубого ухода, поэтому он чистил ее конским хвостом, а не щеткой. С тарпаном дело обстояло проще – недавно объезженный трехлеток был покрыт волнистой, почти курчавой шерстью, так что не боялся никаких скребниц.
Разведя коней по стойлам, Куджула напоследок каждому положил на подошву копыт свежего коровьего навоза, а сверху обмазал смесью из желтого воска, сажи и дегтя. Зачерпнул из яслей овса, пожамкал в руке, понюхал. Хорош: с тонкой, ровной и блестящей шелухой, при разломе белый, не пахнет. Еще раз подошел к гнедой, ласково и довольно похлопал по крупу – готова!
Наконец наступило новолуние.
На рассвете за стеной шахристана загрохотали литавры, послышались призывные крики, а затем громкое хоровое пение. Ворота распахнулись. Оттуда вывалилась толпа мобадов в фетровых шапочках и длинных белых рубашках, подпоясанных священным поясом кусти. Они облепили створки ворот, заполнили всю площадь, размахивая пучками ивовых прутьев и расталкивая зевак.
Когда путь был расчищен, показалась торжественная процессия эрбадов.
Жрецы шли в окружении барабанщиков, которые охаживали ладонями подвешенные на шею цилиндрические дамамы и прижатые к боку, похожие на огромные чаши томбаки, виртуозно били в большие плоские дафы.
Сазандары цепляли ногтями струны грушевидных тамбуров и дотаров, водили смычками по струнам каманч, извлекая из них тончайшие звуки, которые сливались в затейливую, пронзительную мелодию.
Духовые деревянные неи издавали чарующее жужжание – словно где-то над головами кружится огромный пчелиный рой. Музыка завораживала, гипнотизировала, проникала в самое сердце.
Праздничная процессия, состоящая из священников и знати, двигалась от храма Артемиды-Анахиты к предместьям. Впереди вышагивал Мобад мобадов в длинном белом одеянии и высоком остроконечном колпаке с башлыком. Двое эрбадов держали над его головой привязанные к шестам страусовые перья, через каждые несколько шагов торжественно и строго выкрикивая: «Дастур! Дастур![44]»
В центре толпы четверка волов тянула украшенный дорогими тканями помост на колесах с большой деревянной фигурой Анахиты. Богиня плодородия была изображена обнаженной, лишь на голове возвышался круглый колпак, с которого на спину свешивался длинный шелковый шлейф. Руками она поддерживала маленькие груди, перетянутые лентой с золотыми бляшками и стилизованной маковой коробочкой в центре перекрестия.
Толпа росла по мере продвижения по рабаду, сквозь сады, мимо эргастериев, искусственных прудов. В нее вливались горожане, паломники, жители окрестных сел. Бактрийцы, греки, чужеземцы… Народ радовался празднику, предвкушая конные игры.
В долине Балха все было готово к состязаниям.
Вскоре статую Анахиты втащили на заранее приготовленный холм из самана, обложенный дерном и политый водой, перед которым установили алтари, да еще навалили кучу хвороста. Возле походных алтарей стояли заранее освященные кувшины для ритуальных возлияний, а также чаши для подношений.
На покрытых коврами дощатых трибунах разместились свита царя и знать.
Поодаль расположился лагерь паломников – над многочисленными шатрами курился сизый дымок. Гонимый ветром, он метался по долине, сливаясь в вышине в полупрозрачное марево. Еще дальше, уперев оглобли в землю, теснились тысячи повозок – с большими колесами, крытые шкурами или рогожей.
Не все скифские племена, завоевав чужую страну, перешли на оседлый образ жизни и построили города. Многие продолжали заниматься скотоводством, кочевали в кибитках вместе со стадами овец и табунами лошадей по межгорью Паропамиса да пустынным равнинам Арахосии. В Бактру они пришли с зимовок в низовьях Хирменда.
За трибунами слуги разбили шатер для провизии, амфор с вином и посуды. Царские повара прямо на земле рубили освежеванные бараньи туши на куски, закидывали мясо в большие котлы, размешивали варево палками.
Едкий дым костров смешивался с дразнящим запахом вареной баранины, щекотал ноздри людей, сводил с ума голодных псов.
Шум, гвалт, ржанье лошадей, лай собак – долина продолжала заполняться людьми и животными. Воины окружили поле кольцом, не позволяя зрителям подойти вплотную к манежу, удерживали их тычками палок, взмахами плетей, грозными окриками.
Перед трибунами выстроились участники скачек.
Куджула огляделся: бока лошадей покрывают попоны с вышитой тамгой рода, узда украшена золотыми и серебряными пронизями, позолоченными налобниками, на ветру развеваются цветные штандарты с изображением культового животного или священного символа. У саков из Арии на попонах – круг со стрелой, а на флаге – грифон, у парфян – буква арамейского алфавита и фаравахар[45], у хорасмиев – знак Анахиты: три черных кружка, а также маковая коробочка, у гандареев из Таксилы – свастика и слоновья голова, у согдийцев – греческая буква и синий волк.
Все наездники из княжеских родов, молодая поросль, рядом с каждым оруженосец. Куджула сжимал в руке древко копья с флажком, на котором скалила пасть собачья голова, тотем Герая. Тамгой рода служил круг с топорами, символизирующий объединение под властью асиев четырех других кушанских племен.
Бок о бок с молодым хозяином находился Октар. По лицу кангюйца никогда не скажешь, что он чувствует: всегда спокоен и уверен в себе.
Справа от Куджулы в нетерпении фыркали кони Пакоры и его слуги, потрясая гривами с вплетенными в них лентами. Царский сын сидел на бактрийской кобыле неподвижно, словно каменный, а мощный, как будто раздутый, оруженосец с бычьей шеей то и дело бросал на кушана косые взгляды. Его чалая лошадь была под стать всаднику: рослая гривастая колхидка с полугорбатой головой, широкой грудью, ноги с короткими бабками – некрасивая, но жуть какая сильная. Где только раздобыли такую?
Наконец загрохотали дамамы, затем вступили дафы, постепенно ускоряясь, сбиваясь то на ритмичный дробный рокот, то на рассыпчатый звон, то на все сразу, и из задрапированного красной тканью прохода в центре трибуны появился Гондофар.
Полы голубого халата были обшиты золотыми ромбиками и пирамидками, а ворот обсыпан самоцветами. На голове царя красовался мягкий кулах[46] с вышитой канителью птицей Варган. В руке он держал железный шестопер с позолоченным втоком – символ власти.
Благосклонно выслушав ликующие крики толпы, Гондофар опустился на покрытый львиной шкурой трон. Справа от него восседала ассакенская знать: родственники царя и главы кланов. Эта часть трибуны поражала роскошью одежды, лисьими и собольими мехами, блеском золота.
По левую руку располагались вожди эллинской диаспоры: архонты, зажиточные клерухи, гиппархи[47], настоятели храмов. Золотые фибулы с крупными самоцветами, схватывающие ткань у шеи, говорили о достатке и высоком положении македонян, однако в однотонных гиматиях они выглядели скромно – кичиться богатством перед варварами считалось среди коренных жителей Бактры неприличным.
Зато их жены и дочери не уступали ассакенским женщинам в обилии и изяществе золотых диадем, брошей и браслетов. Некоторые закрывали лица и плечи от яркого солнца широкими полями соломенных шляп.
Эллины Бактры присутствовали на празднике по принуждению. А куда денешься – свита царя обязана сопровождать его на всех церемониях, даже устроенных во славу языческого божества.
Когда-то жрецы Артемиды скрепя сердце согласились на установку в святилище фигуры Анахиты из соображений здравого смысла: ничего, что статуи стоят рядом, зато храм останется целым и невредимым. Новые поколения эллинов успели привыкнуть к странному соседству богинь и часто приносили дары обеим сразу. Тем более, что и та, и другая помогают при родах, а также наполняют груди женщин молоком. Только ассакены называли кумирню по-своему – «храмом Воды».
Ближе всех к царю сидел стратег[48] с семьей – крепкий бородатый мужчина средних лет. Величественная осанка и волевой подбородок выдавали в нем уверенного в себе воина. Его жена и дочери оживленно переговаривались, поглядывая на всадников.
Одна из девушек, совсем юная, с вьющимися русыми волосами, собранными на затылке в лампадион, что-то увлеченно рассказывала соседке, трогательно сложив перед собой ладошки. Светлые пряди спадали с висков, обрамляя не тронутое загаром лицо с высоким лбом. Даже на расстоянии Куджула заметил ее беззащитную, удивительно милую улыбку.
Отшумели мартовские ливни, отгремели грозы, земля напиталась влагой и покрылась сочным разнотравьем. Пастухи за несколько дней до игр прогнали по полю стада коз, которые срезали траву до корней. Животные съели бы и корни, раскопав землю копытами, но козопасы не дремали, не давали животным застояться на одном месте: без корней грунт пересохнет, потеряет упругость.
Затем по долине цепью прошли рабы, собирая в мешки все лишнее, ненужное, опасное – коряги, булыжники, керамические черепки. Они срезали бугры, заливали отравой кротовые норы, после чего засыпали землей.
Апрельское солнце жадно впивалось лучами в почву, вытягивая из нее остатки влаги, а поле наливалось силой, твердело, готовясь к безжалостным ударам лошадиных копыт, азарту и ярости схватки.
5
После того, как участники состязания по очереди поприветствовали Гондофара, глашатаи объявили перерыв – царь и свита должны перед началом скачек по традиции выпить вина. Виночерпии засуетились, забегали между рядами, раздавая ритоны, подтаскивая кувшины, в то время как наездники вместе с конями ожидали возле трибун.
Выскочили два карлика-шута, забрались на баранов, схватились руками, кривляясь и дурачась. Свита покатывалась со смеху, глядя на потешных борцов.
Тем временем жрецы запалили хворост и начали принимать жертвы от паломников: голубей и всякую птицу – от бедных; ягнят и бычков – от тех, кто побогаче. Предназначенные богине куски мяса и содранные шкуры с молитвой бросали в горящий хворост, а остальные части туши зажаривали на вертелах, раздавая всем желающим.
Обреченно кричали животные, мелькали в воздухе тесаки, кромсая шеи, топоры с хрустом разрубали кости, кровь лилась рекой по алтарям…
День был ясным, хотя и ветреным. Со стороны степи ветер приносил не различимую для глаза, но ощутимую на коже и во рту сухую пыль. В бездонном лазоревом небе мелкие барашки облаков плыли рядами друг за другом, словно там уже начались скачки, и теперь белые кони несутся к солнцу, управляемые невидимыми всадниками.
Оруженосцы еще раз проверили сбрую – не сбились ли ремни уздечки, нет ли трещин в пронизях-застежках, насколько туго схвачены подпруги. Тут важно, чтобы хитрая лошадь не надула живот, когда затягиваешь трок. Если появится слабина, седло от тряски может сползти набок, тогда всаднику будет трудно удержаться на коне.
Теперь на лошадях были только чепраки и седла. Наездники сняли с себя все лишнее, оставшись в туниках и легких сандалиях. Распорядитель в красном тюрбане и длинном парчовом халате ходил от одного участника к другому, справлялся, все ли в порядке, нет ли просьб.
Следом поспевал вертлявый помощник, всюду совал нос, дергал подпруги, угодливо скалясь. В суматохе подготовки на него никто не обращал внимания. А зря! Поднырнув под одну из лошадей, он ножиком быстро подрезал трок, а затем бросился в сторону, словно его тут и не было. Но дело сделано – эллин долго не продержится в седле, а значит, одним серьезным соперником меньше.
Как и всякий степняк, Куджула был прирожденным наездником. Сколько он себя помнил, лошади всегда были рядом.
Он внимательно осмотрел коней соперников. Этот мощный, горячий, но задирает голову. Может, и выносливый, но вряд ли быстрый, да и управлять таким конем трудно. У этого шея слишком толстая и вообще передняя часть туловища тяжелее задней, значит, передние ноги сильнее, поэтому нагрузка будет неравномерной, и он быстро устанет. Вон та кобыла вдруг сникла, голову вытягивает вперед. Под ноздрями корка – похоже на мыт, видно, болезнь внезапно обострилась после дальнего перегона. Всадник удрученно постоял рядом, успокаивая лошадь, поглаживая по шее, затем решительно повел прочь. Навстречу торопится оруженосец с запасным скакуном.
«Это на руку, – отметил для себя Куджула. – Подъездок обычно рысак, не самый лучший конь».
А вот у эллина конь отличный – согдийский аргамак, крупный, с сухими крепкими ногами, глаза блестящие. У царского сына конь тоже хорош: ноги сильные, длинные, голова горбоносая, уши маленькие и подвижные. С этими двумя, похоже, и придется побороться.
Гнедая кушана горячилась, пританцовывала, чуя, что вот-вот начнутся скачки, нервничала.
«Скорей бы уже к шесту, – подумал Куджула, – плохо, если конь застоится».
Тут же глухо ударили дамамы, глашатаи вызвали участников на исходную позицию. Распорядитель восседал на коне возле шеста, торжественно держа перед собой на вытянутой руке увитый разноцветными лентами жезл.
Семеро княжичей выстроились в ряд.
Всадники и кони напряжены, лошади нервно прядут ушами и грызут удила, перебирая ногами. Музыка стихла, но шум усилился: с трибун доносятся возбужденные голоса почетных гостей, а возгласы в толпе зрителей сливаются в монотонный гул, не то радостный, не то тревожный.
Распорядитель резко взмахнул жезлом.
Мгновение – и наездники с криками, горловыми руладами, свистом заработали локтями и коленями. Кони рванулись вперед, выбрасывая копытами куски дерна. Вначале они мчались по краю поля, почти прижавшись друг к другу, пролетая шесты ограждения с красными флажками. Слева и справа от Куджулы мелькали, раскачиваясь в ритме бега, оскаленные лошадиные морды с сумасшедшими глазами, перекошенные азартом лица всадников.
К концу первого круга участники все еще скакали кучей, поочередно то вырываясь вперед, то отставая на пол-крупа. Пронеслись мимо трибун бешеным галопом, сотрясая землю ударами копыт, обдав гостей вихрем из горячего дыхания, натужных хрипов и пыли.
Аравийская гнедая шла широким махом, вытянувшись над землей. Куджула вжался в шею, словно слился с ней. Он не принуждал кобылу хлыстом, а дал волю, лишь слегка касаясь кожи поводьями.
Кони пролетели второй круг, третий…
Наконец определились лидеры и отставшие. Впереди мчался эллин на аргамаке, за ним Куджула. Следом во весь опор скакал Пакора, нахлестывая скакуна камчой, но расстояние между ним и конем Куджулы заметно увеличивалось.
Оставался последний круг.
Внезапно эллин ухватился за луку седла, словно пытаясь удержаться. Через секунду седло сползло набок, а всадник вцепился в гриву коня, чтобы не упасть. Конь сбился с ритма, завилял, отчего эллин сразу съехал вниз. Седло повисло на шейной подпруге, мешая всаднику забраться на спину аргамака. Эллин изо всех сил старался подтянуть ноги, которые теперь волочились по земле. Еще миг – и он, обессилев, рухнет под копыта настигавших его лошадей.
Куджула поравнялся с аргамаком, на всем скаку наклонился в седле и схватил эллина за хитон, удерживая над землей словно тюк. Соперники промчались мимо, заляпав обоих ошметками дерна. Над полем пронесся стон – тысячи глоток разом выдохнули в изумлении.
Обе лошади перешли на рысь, потом на шаг и, наконец, остановились.
Подбежали слуги, переложили эллина на конскую попону. Тот не мог идти – ноги ниже колен были покрыты грязью и кровью. Он старался казаться невозмутимым, но предательски побелевшее лицо выдавало настоящие чувства.
Воины расчистили путь сквозь толпу зрителей к ближайшему шатру, а затем встали вокруг в оцепление. Вскоре в шатер ворвался стратег. Опустившись на колени перед сыном, он с тревогой посмотрел ему в лицо.
– Гермей, ты жив, слава Зевсу Арею!
– Повезло, что грудной ремень выдержал, – раненый слабо улыбнулся.
– Что с ногами?
– Не знаю, кажется, повредил правую стопу, жутко болит. Левая просто ободрана. Если бы не кушан…
– Ничего, как только я привезу тебя домой, тобой займется Бассарей.
Стратег протянул Куджуле руку.
– Меня зовут Деимах, я предводитель эллинов Бактры. Ты спас жизнь моему сыну, и я прикажу заколоть быка в храме Зевса в благодарность богу и тебе – его посланнику. Как только Гермей поправится, я буду рад видеть тебя в моем доме.
Сказав это, он обнял кушана.
Вскоре раненого погрузили на повозку и отправили в город.
Куджула вышел из шатра. Он не жалел о том, что спас соперника, просто сердился, что все закончилось так неудачно и непредсказуемо. А ведь на последнем круге шел вторым. Нахмурившись, он смотрел, как царь чествует на трибуне победителя скачек – своего сына: сначала возложил на голову золотой венок, затем обнял и усадил рядом с троном.
Кушан решил, что надо взять себя в руки – впереди козлодрание. Даже хорошо, что он злится, это правильное состояние перед дракой.
Кое-как справившись с чувствами, Куджула двинулся к своему шатру. Царское бузкаши – это еще один турнир для отпрысков из княжеских родов. Но таких приехало мало, так что козлодрание не будет зрелищным. Настоящее столпотворение начнется, когда царь покинет ристалище, а на поле ринутся все желающие – сотни мастеров. Состязание будет длиться несколько дней, и от рассвета до заката долина будет похожа на кишащий муравейник.
Октар вывел под уздцы коней для козлодрания – тарпана и бактрийца. Оба рысака зло жевали грызла и перебирали ногами: чувствовали, что схватка вот-вот начнется, им не терпелось ринуться в бой.
Седла на них особенные – деревянные, с высокими луками – для лучшей опоры всадника, а сбруя усилена хвостовым ремнем.
Вновь глухо ударили дамамы.
Участники вышли на поле, держа коней в поводу. Княжичи в одежде желтого цвета, оруженосцы – в черном. Задача оруженосца заключалась в том, чтобы мешать соперникам и защищать хозяина. Поднять руку на желтого нельзя – за это он ответит головой, но ударить его коня своим конем, смять, оттолкнуть в сторону – можно.
Царские слуги обошли рысаков, проверили, чтобы на копытах не было железных пластин, иначе, лягаясь, они покалечат друг друга и всадников. Это было единственным ограничением в козлодрании, все остальное разрешалось. Игра древняя, правила не менялись столетиями: пусть лучше княжичи лупят друг друга плетками, чем рубят мечами. Победителем станет тот, кто сбросит тушу в круг на противоположном конце поля.
Поперек седла чапандаза – распорядителя турнира – лежала туша черного козла. За два дня до бузкаши его закололи, отрубили голову и ноги ниже колен, а затем вымочили в соленой воде, чтобы он стал тяжелее и крепче. У козла шкура более прочная, чем у барана, поэтому его труднее разорвать на части. А еще у него холодное дыхание, ведь он создан дэвами ручьев и пещер, а значит, считается нечистым животным. Его можно трепать и валять в грязи – не жалко.
Участники вскочили в седла.
Чапандаз швырнул тушу на землю перед собой, после чего, развернув рысака, быстро поехал к краю поля. Мгновение – и всадники, бросив коней в карьер, сгрудились вокруг козла. То один, то другой из них наклонялся к земле, обняв шею лошади, чтобы подобрать тушу. Но его били камчой, пинали ногами.
Куджула боролся в центре желтой кучи – оруженосцы пока держались на расстоянии. Кони кусали друг друга, лягались и вставали на дыбы. Не все лезли к туше – в такой свалке легко покалечиться. Зато тот, кто первым схватит козла, имеет преимущество, потому что отобрать его на скаку труднее, чем поднять с земли.
Удача улыбнулась согдийцу – он бросился в сторону, держа тушу за ногу.
Оруженосцы не дремлют: один из них метнулся наперерез желтому, мешает, а сзади уже догоняют соперники. Гандарей прилип сбоку, схватил козла за другую ногу, дергает. Согдиец упирается, хотя ударить не может – руки заняты. Гандарей цапнул поводья его лошади, тянет на себя. С другой стороны подскочил Пакора, замахнулся камчой. Согдиец поднял плечо, закрылся, но выпустил козла…
Вот уже гандарей несется с тушей по полю, остальные с гиканьем устремились следом. Но перед ним выскочил черный парфянин, подставил коня, не объехать. Чтобы избежать столкновения, гандарей поднял рысака на дыбы. Как тут удержаться в седле! – он вместе с тушей свалился на землю. Подлетел оруженосец, оттеснил соперников, дав возможность хозяину вскочить на коня. Но козел был уже у сака, который рванулся вперед. Внезапно на него налетел черный хорасмий. Сак закричал от боли – удар лошадиной груди пришелся на ногу – и выпустил тушу.
Куджула с камчой в зубах резко нагнулся, подхватил козла.
Пустив тарпана в галоп, он помчался к заветному краю поля. Но с боков налетели двое желтых, зажали в тиски, остановили коня. И тут спереди, словно из засады, на него помчался кто-то огромный, черный. Всадник уже рядом, Куджула видел его перекошенное от ярости лицо, пену на морде коня. Еще миг! – сейчас эта дикая, неудержимая масса налетит на него, сомнет, опрокинет, раздавит.
Наперерез ассакену бросился Октар.
Встав на седло и оттолкнувшись обеими ногами, он как тигр прыгнул на черного всадника. Оба покатились по земле комом из живых тел прямо под копыта беснующихся лошадей.
Верный слуга не видел, как Куджула отпихнул ногой одного желтого, ударил камчой другого, а затем рванулся вперед. Доскакав до круга, швырнул козла на траву и восторженно вскинул руки. Он не видел, как Гондофар сжал побелевшие от досады губы. Не слышал, как сотни глоток заревели в восторге, выкрикивая имя победителя.
Октар неподвижно лежал на земле, а рядом с ним на боку застыл мертвый ассакен с проломленной ударом лошадиного копыта головой.
Глава 2
Бактриана, 113-й год Кушанской эры, месяц Аша-Вахишта[49]
1
Куджула сидел на ковре, облокотившись спиной на одну из четырех деревянных колонн, которые поддерживали крышу ойкоса[50]. Из прямоугольного отверстия бил солнечный свет, освещая кушана и его собеседника.
Напротив расположился молодой иудей со спутанными вьющимися волосами, по виду ровесник хозяина. Худое изможденное лицо, а также темные круги под глазами говорили о том, что последнее время ему пришлось несладко.
Общались на греческом.
Между молодыми людьми стояло блюдо с миндалем и кувшин кумыса. Заметив, как жадно гость смотрит на орехи, Куджула сказал:
– Ешь… Если голоден, скажи. Я прикажу принести еще еды.
– Спасибо, друг, – ответил иудей приятным баритоном, – этого достаточно, ты очень добр ко мне.
Зачерпнув целую горсть орехов, он отправил ее в рот, энергично заработал челюстями. Куджула улыбнулся и рывком встал. Распахнув резные створки двери, вышел в коридор. До гостя еле слышно донеслось: «Принеси сыр, хлеб, холодное мясо… и еще кумыса».
Вскоре хозяин вернулся. Закрыв за собой дверь, уселся на старое место.
– Рассказывай, – обратился он к иудею.
– Что ты хочешь услышать?
– Мне все интересно знать: кто ты, откуда, где научился врачевать, как попал сюда. Чем больше расскажешь, тем меньше вопросов мне придется задавать. Я уже знаю, что тебя зовут Иешуа. Еще знаю, что ты здесь недавно, – это не трудно, твоя одежда выглядит так, словно тебя целый фарсах волочили по земле.
– Мы пришли несколько дней назад.
– Кто это – мы?
– Я и мои друзья из Хагматаны: Иона, Шаддай, Ицхак. С нами был еще Лаван, но он погиб… упал в реку… унесло течением.
– Из Парфии? – удивился Куджула. – А сюда-то зачем?
Иудей замялся, не зная, может ли он доверять хозяину, а врать не хотелось. Но тот все понял по выражению его лица и серьезно сказал:
– Говори не таясь, я тебя не сдам, даже если ты сделал что-то плохое. Когда придет время, твоим судьей станет Митра. За то, что ты спас Октара, я должен тебя озолотить, но у меня нет золота, я сам пленник. Так что отплатить могу только дружбой. Ну, вот еще орехами…
Теперь улыбнулся гость.
– Я уже сказал, что ты добр ко мне. Я это оценил. А насчет Митры не уверен, все-таки я иври.
Раздался стук в дверь, после чего в комнату вошел слуга с подносом и поставил его на ковер. Кушан подвинул поднос к иудею. Тот виновато улыбнулся, затем стал жадно запихивать куски мяса в рот, запивая кумысом.