- -
- 100%
- +
Вернувшись из Крыма, Сугробин не обнаружил привычного ажиотажа. Половина сотрудников в подразделении были в отпусках
– За пять лет первый раз так привольно, – улыбаясь и потягиваясь, говорил Василий Суматохин на своём рабочем месте перед осциллографом. – Не к добру это, но приятно. Ухожу в отпуск вместе с семьёй.
– Может и мне догулять оставшиеся полтора месяца, – ответил Леонид. – Когда ещё всё сложится.
– У тебя ещё полтора месяца? Недурственно. У меня, конечно, тоже записки о ночных бдениях есть, но Емельяныч говорит, что я «Лауреат» и должен государству прощать. Так что до октября, и не «летай в Иваново».
В городе гастролировал театр русской драмы из Ташкента. Беззаботный Сугробин посмотрел незапоминающийся спектакль, отметив хорошо игравшую главную героиню, и покинул театр, позабыл про Ташкент. На другой день был выходной, и он снова выехал в центр. На Покровке в кондитерском магазине он увидел актрису, которую отметил во вчерашнем спектакле. Она покупала конфеты Сормовской фабрики.
– Приме нравятся сормовские конфеты? – сказал Леонид, оказавшийся с ней рядом.
Женщина повернулась и посмотрела на Сугробина. Он не ошибся в своей оценке издали в театре. Она была молода, может чуток за тридцать.
– Почему Вы назвали меня «примой»?
– Я видел Вас в театре вчерашним вечером.
– И как я Вам показалась?
– Издали Вы были хороши, а вблизи несравненно лучше.
– Кто Вас научил так рассыпать комплименты?
– Женщины, сударыня! Я люблю женщин. А что может им дать простой советский инженер, кроме красивых слов и искренней любви. Правда, я почти поэт.
– Поэт и инженер – это почти артист.
Они уже вышли из магазина и шли по театральной площади.
– Так мы стоим на одной планке. Разрешите подарить Вам вот эту прелестную розовую гвоздичку, – остановился Леонид на мгновение у цветочницы, и подал цветок актрисе. – «Но он актрису любил, ту, что любила цветы».
– Откуда ты такой безмятежно очарованный? В твоём возрасте надо водить за собой тройку детей от десяти до пяти, а не рассыпать комплименты незнакомкам.
– Бог не осчастливил меня детьми, сударыня. Он отдалил от меня трёх прекрасных женщин, которые меня любили. Но он оставил мне способность не проклинать женщин, а любить их. И я всегда один, и всегда не один. Вы же чувствуете, что уже со мной.
– У меня сейчас репетиция, а вечером спектакль. Так что, прощайте, – сказала актриса из Ташкента. Посмотрела на Сугробина повнимательней, и подала ему руку для пожатия. – Попробуйте подождать меня после спектакля на этом же месте.
«Надо только выучиться ждать. Надо быть спокойным и упрямым. Чтоб порой от жизни получать, радости скупые телеграммы», – повторял шальной Сугробин мелодию Александры Пахмутовой, распрощавшись ранним утром с примой. «Театр закончил гастроли и уезжает. Не ищи меня. Это веление судьбы, как „солнечный удар“ у Бунина», – были последние её слова. Он поцеловал её пальчики, и она исчезла.
Сугробин сидел в летнем кафе на Откосе и ел сосиски с шукрутом, любуясь всегда прекрасным видом Волги с десятками судов на рейде, бескрайними далями Заволжья. И думал совсем не об актрисе, с которой расстался утром, и запахи её духов ещё сопровождали его. Голова была наполнена радостью бытия и все рубцы и противоречия государственного устройства и наполненной лицемерием жизни, казались ему легко преодолимыми, стоит лишь ему и всем его друзьям, и всему его поколению вместе взяться за их преодоление. И рухнут навороченные искусственно преграды, и навсегда войдут в жизнь принципы, предначертанные создателем и лучшими умами человечества.
– Кому не пропасть, – услышал он сзади знакомый голос. К его столику подошли Макс Воскобойников с Пашей Шурановым. Оба с несвежими лицами, возбуждённо весёлые, они явно вышли на Сугробина после большого бодуна, закончивщегося под утро.
– Вот нам и четвёртый, – сказал Макс, усаживаясь рядом.
– Подожди с делами, – остановил его Паша, – сначала выпить.
Официант принёс водку и сосиски.
– Тебе налить, – спросил Паша Леонида.
– Нет, мне и так хорошо.
– В отпуск ушли, и вчера весь день до позднего вечера готовили машину в экспедицию. А потом посидели по случаю. Хотим по северу области пройти. Сначала через Воскресенск на Шарангу, а оттуда на Ветлугу.
– В Шаранге Курмышов памятник воинам ставит.
– Вот и его навестим. Нас трое. Я с Татьяной и Паша. Неплохо бы ещё мужика. Машину толкать в болотах не раз придётся.
– Надо позвонить Жаркову. Отпустит он меня в отгулы на недельку?
– Лучше на две, – подсказал Паша.
В Шарангу от Воскресенска пробивались через леса и болота три дня. У Воскресенска на пароме форсировали Ветлугу. В селе Воздвиженском, последнем населённом местечке перед лесным массивом, Паша купил три банки кильки в томате.
– Если дичи на нашем столе не окажется, будем варить рыбный суп, – сказал он.
До Шаранги по азимуту было семьдесят километров. До Йошкар-Олы сто пятьдесят. В баках было бензина на шестьсот километров шоссейного пути.
– Закройте окна, занавесьте. Я не могу смотреть, – чуть не плача говорила Татьяна, отворачиваясь от окон и закрывая лицо платком. И было отчего. Машина шла по сухой песчаной колее, пробитой не одним поколением лесовозов, но застаревшей от многих лет бездействия. Отличный сосновый лес здесь рубили с первого года войны, На левом берегу Ветлуги на крутом обрыве был заложен леспромхоз. В центре страны с отличной возможностью сплава плотами. по реке до Волги. А там в любую сторону измученной войной страны. Река была судоходна весь сезон. В лесные урочища были проложены узкоколейные железные дороги, и местечко процветало. Экспедиция пробивалась в Шарангу по местам, где рубки были закончены. Лесовозы не ходили здесь несколько лет. Да и другие машины тоже. И на выбитых колёсами бордюрах, уже оплывших, но ещё заметных, шеренгами стояли грибы. Подосиновики краснели мощными головками как светофоры, белые, прикрывались шляпами в суповую тарелку и звали к себе. В первые минуты две корзины и мешок отборных грибов были набиты, и другие были просто не нужны. Но как было обидно проезжать мимо такого богатства природы. Таня требовала остановки и, набив авоськи, кидала грибы на пол машины под ноги себе и охотников. «Одними грибами буду питаться», – говорила она и закрывала глаза от лесных красавцев.
– Давайте встанем и сделаем грибной ужин, – предложил Макс. – Куда нам торопиться.
– Мы на охоту поехали, а не за грибами, – строго сказал Паша и остановил машину. – Макс, доставай оружие, а мы с Леонидом откроем переднюю рампу. Сейчас, когда у нас ничего нет, не до охотничьего этикета. Глухари и тетерева любят по дорогам бродить и камешки ковырять.
Мы открыли и подняли переднее стекло. Паша передал руль Максу, а сам сел рядом с водителем, положив на капот куртку и на неё заряженное ружьё. Глухарь не заставил себя ждать. Вальяжно шаркая ногой, он подпустил машину на тридцать метров и не успел удивиться, когда прогремел выстрел.
– Вот теперь можно определять место для стоянки. Доедем до первого ручейка и встанем, – сказал Паша. – И килька не потребуется.
Как прошли на машине остальной путь, не описать. Начались болота. И только полное безрассудство под лозунгом «Всё нипочём!» не оставили вездеход и всю экспедицию зимовать. Бесчисленные лесные дороги за многие годы были пробиты и зимой, и летом. И которая из них была проходимой, определить было невозможно. Два ведущих моста и три ваги из соснового ядрёного сухостоя определили нашу проходимость. Когда сели первый раз и, приподнимая машину на вагах, выбрались, то ваги остались на месте приключения. Когда через полкилометра сели снова, ваги далее поехали с нами на крыше. Бывали места, когда на вагах проходили непрерывно десятки метров, пробираясь по колено в воде, и для упора под ваги не было твёрдого бугорка. Тогда ставили в трясину обрубки брёвен и поднимали машину. Мужская троица была в грязи, шишках и синяках, но не грустила. Ночевали на сухих бугорках, доедали грибы и глухаря и спали крепко. Бензина у них по прибытию в Шарангу оставалось в баках на сто километров.
Курмышов и Сугробин сидели в импровизированной мастерской в пристрое при клубе, и лениво обсуждали творение художника. Макс с Пашей и коллега Курмышова ушли с ружьями в конец длинного пруда, на берегу которого стоял клуб. На пруду водились утки, и местные правила не запрещали их пошугать. Татьяна проверяла районные магазины. Они гостили у Курмышова третий день, приели все запасённые грибы и куриц с базара, и собирались назавтра уехать в сторону Костромской области, к Ветлуге.
– Халтурщик ты, Курмышов, – сказал Сугробин, осмотрев скульптуру подробно. – В Одессе бы любой одессит сказал тебе, что «в Одессе все так могут, но только стесняются».
– Не так и важно, что в Одессе или Москве скажут. У нас, в России за всю тысячелетнюю историю ничего в память о бойцах не создавали. Строили храмы, памятники императорам, возносили хвалу господу, а о ратниках не помнили. А сейчас встанет этот солдат на людном месте, и будут на пьедестале выбиты фамилии всех, кто ушёл и не вернулся. И ни какой-то великий советский солдат из Трептов – парка50, а свой Иван с деревенской улицы имени Сталина. И кто-то вздохнёт, кто-то перекрестится.
В начале января неожиданно в одночасье умерла мама Тина. На новый год к родителям приехал Валентин Иванович вместе с женой. Леонид решил продлить родительские праздники и сообщил, что приедет на Рождество. И спокойно отгулял новогодние праздники в компании Курмышова с Алиной, четой Воскобойниковых, ещё с кем-то. И пришёл на работу довольный, в хорошем настроении. Через минуту после восьми зазвенел городской телефон.
– Тебя, Леонид Иванович, – поднял трубку Жарков.
– Здравствуй, Леонид, – послышался тихий голос Валентина Ивановича. – Приезжай срочно. Мама умерла. – И затих. Только слышались глухие всхлипывания. Потом снова тихо брат повторил, – приезжай, ждём.
– Леонид положил трубку и присел на стул у стола начальника..
– Мама умерла, Максим Петрович, – сказал негромко Леонид, и голова у него наклонилась к столу.
– Кто у тебя там? – спросил Петрович.
– Сейчас брат с женой, сестра.
– Может, помощь нужна? Давай двоих мужиков отправим с тобой.
– Спасибо, Максим Петрович. Всё так неожиданно. Мы-то ведь всё думаем, что родители вечные. И я ещё ничего не осознал, ничего не понимаю. Только душа куда-то спряталась. Одну пустоту в груди ощущаю.
– Держись, Лёня. Давай, я тебе пятьдесят граммов налью. – Петрович открыл сейф. Леонид разбавил спирт водой и выпил.
– Поезжай и держись, – сказал Петрович. – Сколько дней тебе будет надо, столько и бери.
Как говорят в таких случаях, смерти не ждала мама Сугробиных, и не мучилась. Вечером удар и потеря сознания. А утром в шесть часов умерла, не приходя в сознание. Похороны стариков, не отмеченных историей, просты и торжественно грустны. Дети и самые близкие родственники, пожелавшие проститься, несколько соседей и землекопы на кладбище. День похорон был морозный, под тридцать градусов. Валентин Иванович, как старший, распорядился шапки не снимать.
– Прощай, мама! – сказал Леонид, бросил горсть земли и надел шапку на закуржевевшие волосы. И, поддерживая падающую от горя сестру Татьяну, стоял перед засыпаемой могилой с окаменевшим лицом. Он только сейчас начал понимать, что у него окончательно ушло детство, ушла юность и закончилась молодость. И нет у него больше самой доброй на свете материнской руки.
ХIII
1976 год. 6 сентября. С авиабазы Чугуевка в Приморье в плановый полёт поднялся новейший истребитель МИГ-25, пилотируемый старшим лейтенантом Виктором Беленко. На базу самолёт не вернулся. Виктор Беленко предал Родину, семью, ребёнка и приземлился в Японии в аэропорту Хокадате, и попросил политического убежища в США. Индюки не проявили жёсткости по отношению к Японии и Япония не вернула сразу секретнейший самолёт, лучший в мире истребитель – перехватчик того времени. Что двигало предателем? Он не был куплен заранее, не получил никаких денег и после перелёта и передачи самолёта. Возможно, лучшему лётчику полка не давали хода полковые индюки? Ему было 30 лет, а он был только ст. лейтенантом. Может его не устраивали верховные индюки, как генерала Поляков не устраивал Хрущёв, которого он презирал и оттого стал агентом США. Беленко понимал, что нанесёт огромный ущерб своей стране, а уж полковому начальству совершенно точно. И нанёс. Самолёт вернули в разобранном до последнего винтика, виде. Министерству обороны пришлось во всей авиации менять коды «свой – чужой» и многое другое, что стоило миллиарды полновесных рублей. В 2005 году Беленко погиб с США в ДТП.
1976 год. 18 декабря. Осуждённого диссидента В. Буковского советские власти обменяли на генерального секретаря компартии Чили Луиса Корлована.
1977 год, 8 января. В московском метро на перегоне от станции Измайловской к станции Первомайская был совершён первый террористический акт. Семь человек убитых, двадцать пять раненых. Мудрости это индюкам не прибавило. Они продолжали почивать на лаврах.
1977 год. Умер король рок энд ролла Элвис Пресли 42 лет. Гении умирают молодыми.
Жена Володьки Зверева считала, что Сугробин терпит неудачи оттого, что за красавицами гоняется. А он ни за кем не гонялся. Вручил свою жизнь в божественные руки и не ставил перед собой никаких рамочных целей. А после смерти мамы Тины Леонид совсем отошёл от активной позиции самца и, приглашённый на вечеринки, равнодушно взирал на «миг между прошлым и будущим». «Что ты, какой серый!» – упрекал его Слава Ласкаев. – Нельзя же быть таким потерянным. Девушки к тебе хорошо относятся, а ты их если и не отталкиваешь, то и не прижимаешь. Сугробин выпивал вместе со Славой Ласкаевым и его начальником отдела Стасом Басиковым, где Слава служил начальником лаборатории. Ребята вошли в круг друзей Сугробина в последние годы по совместной работе, по семейному состоянию, и по отношению к окружающему миру. Все они были разведены, и у них было много общего в порядке жизни. Они сидели в квартире Ласкаева на Ошаре и отмечали возведение Сугробина в ранг начальника отдела. Предполагались работы грандиозные, и Рустайлин перевёл часть конструкторов к себе в личное подчинение. Жарков в это же время пошёл на повышение.
– Надеюсь, перестанешь меня скоблить в душе, что голым на пожар уехал, – сказал Рустайлин, подав подписанный приказ для ознакомления.
– Это было в прошлой жизни, когда я хотел поступить в юридический, – ответил Леонид. – И это моё назначение просто обязывает меня делать невозможное имеющимися силами.
– Это ты правильно понимаешь. Я надеялся на твоё понимание.
– Предлагаю отметить это втроём – мы и Максим Петрович.
– Что ж, Леонид Иванович! – сказал Жарков. – Родина ждёт от тебя новых свершений. Комната собственная у тебя есть, должность получил достойную, направление работ самое боевое. На таких работах и госпремию заслужить можно. Так что вперёд! Желаем тебе успеха.
Это было вчера. А сегодня Слава после второй принялся за воспитание. Сугробина.
– Даже назначение никак не расшевелило. Что, совсем безразлично? Зарплата на сотню поднялась. Цветы девушкам без раздумий покупать можешь.
– Ты, Слава, как Петька Василия Ивановича, допрашиваешь.51 Можешь, можешь? Могу, Слава. Но сейчас не хочу.
– Тогда ты, по определению агенства ОБС, подлец.52
– Да отстань ты от человека, – сказал Стас. – Коньяк он поставил. Уже кончается.– Пошарил в нагрудном кармане и вынул червонец. – Теперь мы ему поставим за его успехи, – пошарил в кармане и вынул ещё червонец. – И возьми две. Завтра выходной. Если что, то у тебя и останемся. Давай, Лёня! Это наша последняя беспартийная должность. Да и партия далее не поможет, если нет в её рядах близкой тебе волосатой лапы. Да, по правде, предложил бы мне всемогущий должность директора института, я бы не пошёл. Очень много начальникам приходиться делать противозаконных поступков, поступать против совести. Недаром же у нас говорится, что любого самостоятельного руководителя с численностью предприятия от ста человек, можно на десять лет садить без суда и следствия. Оттого часто тоскливо и бывает. А если начальника от его неправедных поступков не коробит, значит, он уже не человек, а индюк, например, как Леонид обзывается. А ты всё про девушек. Не могут девушки заслонить собой остальную жизнь.
– Что же мне делать, если я девушек люблю, – сказал Слава, и взял деньги у Стаса.– А если коньяка нет?
– Венгерский всегда есть. Или болгарскую Плиску» в крайнем случае, – подтолкнул его Стас. И когда тот ушёл, сказал: «Вот чего бабам надо? Не он ведь ушёл. Жена его уела. А думаешь, сама нашла кого? Никто не нашёлся. И кусает сейчас локоть, да не получается. А он дочку любит, тоскует. И всем нам скоро будет по сорок лет… А сорок лет не букет из ландышей».
И увидал Бог, что не ищет больше женщин Сугробин. И решил, что пришло время поставить Сугробина на предназначенную ему дорожку.
ХIV
Лена, Леночка, Елена Максимовна жила далеко не первые дни на свете, имела почти взрослую дочь и потеряла мужа в ДТП на улицах города. Боль потери притупилась за десять лет, дочка подросла. И никто Лену не подхватил на руки за эти годы, не решился взять ответственность за чужую судьбу. Женщина она была привлекательная, в соискателях любви не была обижена и жизнь не казалась ей серой, несмотря на многие неустроенности и материальные недостатки. Окончив музыкальное училище и театральный институт, она поработала на разных должностях в объектах культуры, вращаясь в среде музыкантов, журналистов, актёров. Ни о чём она не задумывалась и в тот день, в который всевышний назначил ей встречу с Сугробиным.
Мишка Курмышов и его гость из Вологды врач Алексей Лисицкий выпивали во второй половине дня на веранде кафе «Нижегородское», когда там появились и присоединились к ним Лена с журналистом Гошей Поломкиным, её близким другом, и ещё двумя репортёрами из молодёжки. Журналисты выпили по стаканчику и удалились по делам. А Лена дала уговорить себя Лисицкому и Курмышову, и поехала к ним в гости, не зная зачем. Ей стало скучно уже в дороге, а в обычной компании совсем заскучала. За ней ухаживали, но никто не был интересен. И Лена придумывала предлог, чтобы покинуть собрание. На улице темнело. Лена подошла к хозяйке Алине Метелиной, жене Курмышова, и только собралась сказать, что уходит, как в комнату вошёл Сугробин. В доме уже давно висел дым, на который можно было повесить всё что угодно. Никто никого не слушал, и особенно никто никому не был нужен.
– А вот и Сугробин, – сказала Алина.– Познакомься, Лена. Он технарь, но ужасно хороший. Его зовут «Победитель резонанса». Он в своём институте всё время чего-то побеждает.
Лена посмотрела на мужчину, который внимательно слушал и смотрел на неё.
– А у вас уже за середину празднование перевалило, – оценил обстановку мужчина и представился. – Леонид Сугробин. Технарь, как сказала наша милая хозяйка.
– Отчего так поздно, – спросила Алина.
– В делах запутался. Босс перед отпуском в две командировки меня запустил. В это воскресенье еду в Москву, а в следующее воскресенье в Пензу. И свободен. Но сейчас я здесь и, отчего бы нам не выпить за знакомство.
– Едва ли что найдём, – сказала Алина. – Одни пьяницы сегодня собрались, лопают и лопают. Даже Лёшка Лисицкий едва сидит.
– Один момент, – сказал Сугробин и вынул из – за дверей портфель. – Это хозяйке, – протянул он Алине букет ромашек, – а это всем нам. И поставил на стол бутылку коньяка.
– Однако, – подумала Лена.
– За Вас, милые дамы, – сказал Сугробин, подняв бокал.
– Ну, зачем же за нас, – сказала Лена. – Мы сами. Правда, Алина. —И выпила всю большую рюмку. И задохнулась.
– Ах, закусить у нас нечем. Держите, – сказал Сугробин, обнял Лену за талию и поцеловал быстрым сочным поцелуем.
– Однако, – сказала Лена, но ничуть не обиделась.
– Ты доставишь меня домой? – спросила Лена часа через полтора. За это время у компании окончательно закончились все напитки. И только магнитофон не уставал, и крутилась катушка, и сменялись мелодии, под которые можно было обниматься, не забираясь в угол. Лена за это время успела познакомиться с Сугробиным так, что он ей казался давнишним знакомым, на какой-то период выпавшим из её жизни, а сейчас объявившимся. Она пожаловалась на свою жизнь, и довела до сведения полное отсутствие поддержки твёрдой мужской руки. Она и сама не понимала, почему говорила ему слова, которые никому и никогда не говорила. А ему сказала. Он улыбался и целовал в такт каждому её признанию, и ей было приятно.
– В порядке первой поддержки я могу устроить нам медовый месяц, т.е. свадебное путешествие, – ответил Сугробин на её слова. – А там поймём, годимся ли мы друг для друга. Я получил приличную премию и через две недели у меня отпуск.
Подошёл качающийся Лисицкий.
– Сугробин! Ты не отходишь от этой женщины весь вечер. Когда мы с Мишкой её уговаривали, то не предполагали, что отдадим её тебе. Но если ты хочешь взять её навсегда, то тогда мы возражать не будем. Михаил! Иди сюда. Сугробин забрал нашу женщину. У тебя найдутся перчатки. Пусть одна. Мне не носить, только кинуть в эту образину, – обнял Лёшка Сугробина.
– Не надо перчатки, Лёшенька., – подошёл Курмышов. – Считай, что ты подарил женщину Сугробину. Ты ощути приятность от такого поступка. Ты дарил кому—нибудь женщин? Нет! А сейчас подари. И ты же помнишь, как он говорил нам, что был боксёром. Ты ему перчатку, а он пинёт тебя в пах и вся медицина Вологды тебя не вылечит. Дари ему женщину, и пойдём выпьем. Я нашёл в шкапчике остаточки.
– Дарю тебе, Сугробин, женщину. Носи. На руках носи, дурачина. – И Лисицкий поковылял за Курмышовым.
– Так ты доставишь меня домой? – повторила вопрос Лена.
– Как я могу бросить подарок. Хотя меня самого впору доставлять. У меня сегодня был длинный день, – сказал Сугробин.
– Он был тяжеловат, но держался строго; отыскал свой портфель, и они покинули дом Курмышовых. В такси Лене захотелось, чтобы он поцеловал её, и когда он нашёл её губы, ответила ему со всей страстью.
– У меня должно быть что—нибудь выпить, – сказала Лена, усадив Сугробина на диван. – И не беспокойся. В такое время и такого тёплого я никуда не отпущу.
В доме действительно нашлось. Они выпили за ласковый вечер. Лена включила телевизор, налила ему рюмку и ушла в ванну. Когда она вернулась, блестя мокрыми волосами, Сугробин, оставив не выпитую рюмку, сладко спал, свернувшись калачиком.
– Надо же!? – сказала сама себе Лена – Или чрезвычайно перебрал и держался на последнем нерве. Или настолько морально здоров, что сон ему милее женщины. Она закрыла Сугробина пледом, поцеловала и выключила свет.
Утром Лену разбудил звонок. Она быстро поднялась, не желая, чтобы трубку поднял Сугробин, и прошла к телефону. Сугробин действительно озирался, пытаясь определить, где находится телефон. Она кивнула ему, прижав палец к губам, и подняла трубку.
– Куда пропала? Я весь вечер пытался тебя отыскать. У меня была полная свобода до утра.
Звонил милый друг Гоша Поломкин. Он был женат, растил детей, но жил по женской логике. «Я женат, – говорил он себе. – Но она красивая, и мила со мной. Значит…» Лене он нравился. И пусть она не собиралась разрушать его семью, он был для неё близок ещё и как человек, с которым можно поговорить и посоветоваться.
– Ловила своё счастье, – ответила Лена и улыбнулась Сугробину.
– И как?
– Держусь за одно пёрышко и боюсь, что может вырваться.
– Не дёргай резко, – засмеялся Гоша. – А жаль, что вчера мы не встретились. Такое настроение на тебя было. Позвони, как время придёт.
– С работы интересовались расписанием моего дня, – сказала Лена, подсаживаясь рядом на диван и обнимая Сугробина. – Как спалось?
– Как младенцу. И ни капельки даже подсознания не коснулось, что я в доме, где находится красивая женщина. Но это не значит, что если ты будешь со мной, я равнодушно буду смотреть на твоих знакомых и друзей, желающих ангажировать тебя на ночку. Условие твёрдое: я с тобой, ты со мной. Идёт. В отпуске мы будем представляться мужем и женой.
– А куда мы едем в отпуск?
– Чтобы не быть похожим на твоих друзей, свадебный месяц ты проведёшь на Иссык-куле. Пока я в Москве, уточнишь расписание самолётов и цены на билеты.
– Как скажешь. Я вчера ещё сказала, что согласна. А сегодня предлагаю посетить театр. Что сегодня гастролёры из Москвы дают, не знаю, но подходи за полчаса до начала, разберёмся. А после… После и разберёмся.
– Согласен, – ответил Сугробин. – А сейчас я полетел. Времени нет даже на то, чтобы назвать тебя своей. Пока, нареченная.
Он поцеловал Лену в губки и вылетел из квартиры, переваривая откуда-то выскользнувший Иссык-куль со свадебным путешествием. Лена тоже сидела задумчиво, осознавая сказанное нечаянным знакомым, который проспал у неё ночь и даже не попытался приставать.