- -
- 100%
- +
Я торопливо закивала: да-да, конечно. В эту минуту я готова была пообещать ему все, что угодно, согласилась бы, даже если бы он предложил мне принять участие в экспедиции на Марс. Визитку я запихнула во внутренний карман сумки. И к тому моменту, когда эскалатор поднял меня наверх, напрочь забыла и о карточке, и о ее владельце. Впереди меня ждал мрак, отчаяние и геенна огненная.
Рассудив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, я купила в подземном переходе сигарет на последние деньги, стараясь не думать о том, на какие шиши я буду сегодня питаться, и, в свете грядущего увольнения, удастся ли мне вообще поесть в ближайшее время, или об этом приятном и полезном занятии стоит забыть, как о мелкобуржуазном пережитке прошлого?
Выйдя из перехода, я дрожащими руками распечатала пачку и торопливо зачиркала зажигалкой. Жадно затянулась, глядя на вывеску, изображавшую гигантский – в человеческий рост, не меньше – улыбающийся зуб в залихватски сдвинутой набекрень докторской шапочке с красным крестом.
Черт бы даже с ним, с увольнением, пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, но Гангрена ведь не уволит меня сразу – нет, такого удовольствия она мне не доставит! Она примется терзать меня, как орел Прометееву печень, жечь, как пропитанная кровью шкура Немейского льва жгла плечи Геракла, превратит меня в паука, как Афина Паллада – Арахну… Короче, вся любимая мной с детства древнегреческая мифология, пересказанная профессором Куном, блекнет в сравнении с тем, что день грядущий мне готовит… Поэтому я, как всякий приговоренный к смерти, имею право на последнюю прихоть. Конечно, хотелось бы устроить небольшой пир с ананасами и рябчиками, но раз ни того, ни другого сегодня не завезли, обойдусь, так уж и быть, сигаретой…
Нырнув под зуб и потянув на себя тугую металлическую дверь, я очутилась в небольшом фойе. Металлические стрелки-указатели гласили: прямо пойдешь, в дерьмо попадешь (добро пожаловать в сортиры – справить нужду, помыть руки, покурить у заколоченного черного хода), направо пойдешь – без зубов останешься (клиника «Мультидент», лечение, протезирование, исправление прикуса и прочая, и прочая, и прочая… бороды стрижет и кровь отворяет…), налево пойдешь – голову потеряешь (редакция информационно-развлекательного дайджеста «Событие!» – сплетни, сенсации, кулинарные рецепты) … И я повернула налево.
Печально улыбнулась охраннику и помчалась по коридору.
Старейший сотрудник редакции Манечка Сергевна, бессмертная, словно Дункан Маклауд из клана Маклаудов, помахала мне рукой из своего кабинета и забарабанила по клавишам. Раньше Манечка Сергевна была машинисткой, а теперь стала наборщицей. Набирала она статьи из журналов, которые мы собирались перепечатывать в нашем дайджесте, а уже потом над этими статьями принимались трудиться редакторы – Аглая и я. Конечно, Манечку Сергевну держали в штате совсем не ради нас. В конце концов, существуют же программы для сканеров, распознающие тексты, да и на программы совсем не обязательно было бы тратиться, редакторы могли и сами бы набирать эти тексты, не развалились бы. Но наша главредша Гангрена была на «вы» с компьютером и к тому же носила длиннющие ногти, отчего ей не только набирать текст самой, но даже и резолюции подмахивать была мука мученическая. Красота, как известно, требует жертв, иногда даже человеческих. Поэтому все необходимое она диктовала Манечке Сергевне – а та печатала со скоростью мысли – а потом отдавала все тем же редакторам.
Спотыкающейся походкой смертника, идущего на казнь, вошла я в крошечный, словно чулан, кабинетик в котором с превеликим трудом помещались два письменных стола, заваленных бумагами и кипами глянцевых журналов с торчащими между страниц разноцветными закладками. По стенам висели полки, забитые папками всех сортов и видов – от классических скоросшивателей советских времен с уродливой надписью «Дело №» на серо-буром картоне до ядовито-розовых файлов на резиночках и папок с хитрыми, как швейцарские часовые механизмы, держателями внутри и фотографиями нью-йоркских пейзажей и тропических рыб снаружи. Под грузом архива все полки как-то прогнулись и скособочились, и мы с Аглаей с нетерпением ждали, когда они обвалятся, а их содержимое упадет нам на головы. Даже если Гангрена – известная жмотина – откажется выдать нам пособие по инвалидности, парочка месяцев на больничном каждой из нас наверняка обеспечены.
– Какого черта у тебя не работает мобильник? – простонала я, разматывая шарф, пытаясь бросить его на спинку кресла и как всегда промахиваясь.
Аглая подняла глаза, сделала потише радио, переругивавшееся само с собой на два голоса, и не замечая нестерпимой душевной муки, до неузнаваемости исказившей мое некогда прекрасное лицо, ехидно заметила:
– Все-таки нахальство – второе счастье! Я вот скромно опоздала на сорок минут, но опаздывать прямо сразу на полтора часа… Совесть есть?
– А что за удобный случай? – удивилась я, чувствуя, как с лица сама собой сходит могильная бледность.
– Ты хочешь сказать, что ты опоздала нечаянно? – Аглая округлила и без того не узкие глаза.
Я, не снимая дубленки, обессилено повалилась в кресло и только кивнула в ответ.
Аглая покачала головой:
– Обалдеть можно! Похоже у тебя ангел-хранитель с во-от такими крыльями! – она широко раскинула руки. – Но одновременно и во-от такой склероз! Сегодня же светлый праздник!
Я выпрямилась в кресле. Образок с Ангелом-хранителем… Сектор Карьеры… Послушайте, но это же бред…
Аглая, заметив некоторую остекленелость, появившуюся в моем взоре, поинтересовалась, все ли со мной порядке.
– Да-да! – с преувеличенной бодростью в голосе отозвалась я. Сумасшествие все-таки явно заразная штука, что бы там не заявляла по этому поводу наука. Вечер в обществе свихнувшейся подруги явно повредил моему душевному здоровью. – Так что, какой там у нас светлый праздник?
Аглая посмотрела на меня сочувственно:
– Нет, ты что, серьезно не помнишь? Нам всю неделю полощут мозги – то Лидочка, то Фиш…
– Ой, мамочка милая…
Кажется, я вспомнила. Но на всякий случай спросила:
– Так у Гангрены что, сегодня день рождения?
– Невероятно! Прямо как в «Санта-Барбаре»! После семи лет комы Си-Си Кепвелл пришел в сознание и вспомнил номер своего счета в банке… Кстати, по случаю именин сердца у нас сегодня случилась преждевременная зарплата.
– Ух ты! – взвизгнула я.
– Но она на этот раз меньше, чем обычно.
– Почему это?
– По кочану. Мы же должны сделать подарок Гангрене…
– Опять вычли из зарплаты? Как удобно. И почем нынче праздник?
– По пятьдесят долларов.
Я так и подпрыгнула:
– Пятьдеся-ат? Но в прошлом же году было двадцать?!
Аглая пожала плечами:
– Запросы растут. Привыкай.
Не в силах смириться с потерей пятидесяти долларов, я долго выражалась нехорошими словами, а потом заявила, что знаю, как потратить собранные средства с наибольшей пользой и приятностью. Надо нанять киллера, который навсегда избавит редакцию от тяжкой обузы, и у нас еще наверняка останутся деньги на веселые поминки. Аглая шипела на меня, воровато оглядывалась и ликующе хихикала.
Итак, главного редактора, нашей любимой Гангрены в редакции не было и не предвиделось. Более того – с начала рабочего дня она позвонила только один раз, причем – потрясающий, редкий случай! – воспользовалась телефоном не для того, чтобы выяснить, кто где находится и чем занят, вернее, кого нет на месте и что не сделано (а после поставить каждому клизму по результатам проверки). Она позвонила, чтобы сообщить, что ждет всех нас в ресторане «Карагез» в пять часов вечера. И это при том, что рабочий день у нас обычно заканчивается никак не раньше шести, и тот из сотрудников, кто без должной сноровки и умения пытается удрать раньше, излавливается бдительной Гангреной собственноручно, предается публичной словесной порке, и после не одну неделю норовит засидеться в любимой редакции до полуночи. Сама Гангрена появляется и исчезает, когда хочет, но начало и конец рабочего дня – ее любимое время и любимый аттракцион, который она старается не пропускать без необходимости.
Не было никаких сомнений в том, что образок, помещенная в Сектор Карьеры, действовал самым чудотворным образом. Обычно, именно мои опоздания вызывали наибольший общественный резонанс, и именно мои, даже самые мелкие оплошности приравнивались к семи смертным грехам, совершенным одновременно. Там где другие проходили по лезвию бритвы, я поскальзывалась на банановой кожуре.
Окрыленная начавшимися чудесами, я отправилась в бухгалтерию, расписалась в ведомости напротив скудной суммы, получила три фиолетовых бумажки и, спрятав их в кулаке, пошла к замглавреда – Филиппу Ипполитовичу Шувалову, в просторечии Фишу (хотя походил он скорее не на рыбу, а на крупную жабу). Замглавного в делах редакции участия почти не принимал, зато носил на лацкане засаленного пиджака значок с щитом и мечом и надписью «70 лет ВЧК-КГБ», а в случае необходимости мог, полистав ветхую, распадающуюся на отдельные страницы, набитую разноцветными бумажками и карточками записную книжку, набрать такие номера и назвать на ты таких Игорей и Коль, что у понимающих людей захватывало дух и закладывало уши. За эти магические способности он и получал от Гангрены неплохую зарплату.
При моем появлении Фиш неторопливо прикрыл газетой с наполовину решенным кроссвордом какой-то глянцевый журнал с не вполне одетыми девицами. Звеня ключами, открыл сейф, в глубине которого смутно угадывались очертания пузатой коньячной бутылки, и, немного пошуршав, достал пухлый конверт, подписанный моей фамилией. Увы, пухлость конверта объяснялась не значительностью лежащей в нем суммы, а всего только небольшим номиналом купюр. Я подошла поближе, изо всех сил надеясь, что на этот раз привычный ритуал не повториться. Тщетно. Вместо того, чтобы отдать мне конверт, Фиш заглянул в газету и прочитал:
– «Поэт-декадент, воспевший бледные ноги», – вопросительно поднял на меня глаза: – Шесть букв, последняя «в».
– Брюсов, – кротко отозвалась я.
Переложив конверт из правой руки в левую, Фиш взял ручку и вписал слово в клеточки.
– Подходит!
Выйдя за дверь с прижатым к сердцу заветным конвертом, я в который раз спросила себя, останусь ли я без зарплаты в тот день, когда не смогу разгадать нужное слово? И в который раз не нашла ответа…
– Предлагаю по случаю падения на наши головы золотого дождя сходить пообедать в «Иль Ристоранте», – сказала я, распечатывая конверт и заглядывая внутрь.
Предчувствие меня не обмануло – конверт был полон сторублевок, потертых и мятых.
– А тебе не кажется, что разумнее было бы немного поголодать, чтобы побольше съесть на Гангренином дне рождения? – ответила Аглая.
– Я пока вообще не уверена, пойду ли я на этот праздник жизни. Уж больно велик соблазн провести хотя бы один будний день, не созерцая Гангренину физиономию.
– Господи, да кто тебя просит на нее смотреть? – удивилась Аглая. – Там народу будет до фига, мы с тобой отсядем от нее в самый дальний угол, навернем салатиков повкусней, рыбки какой-нибудь красненькой, икорки там, осетринки!
– Ты и меню знаешь? – поразилась я.
Аглая захлопала длинными, идеально загнутыми ресницами и с невиннейшим видом произнесла:
– Да она меня к себе вызывала, а меню у нее на столе лежало. Я же не виновата, что у меня зрение хорошее! Я даже знаю, кто у нее на дне рождения петь будет!
– Пласидо Доминго? – с надеждой спросила я.
– Ага! И Хосе Каррерас с Лучано Паваротти впридачу! Гангрена, она к народу близка, понимаешь? У нее будет выступать простая русская девушка Лена Берендей!
Я сморщилась, словно мне на язык попала лимонная кислота:
– Ну вот, теперь-то я уж точно не пойду! Я ее нетленный шедевр под названием «Фигли-мигли» без содрогания слышать не могу!
Аглая всплеснула руками:
– Нет, вы только подумайте! Кого я вижу перед собой! Эстетку! Можно сказать, музыкального гурмана! Видите ли, жюльен встанет у нее поперек горла, если она услышит песню, которая все лето не опускалась ниже пятого места в хит-параде «МузТВ». Подумайте, какая цаца! А сама млеет при одном звуке…
– Аглая! – предостерегающе сказала я.
– …сиропно-сладкого голоса…
– Аглая! – я угрожающе шарила по столу в поисках тяжелого предмета.
– …Зигфрида Энгельса, – продолжала Аглая, мерзко хихикая. – Того самого Зигфрида Энгельса, про которого еще в восемьдесят девятом году «Музыкальная хроника» написала, что его манера пения воплощает в себе худшие черты западной популярной музыки, насквозь пропитанной духом наживы и чистогана!
– Да, помню эту статейку, – задумчиво сказала я. – Фотографию из нее я вырезала, а остальной журнал вынесла во двор и сожгла. Еще и сплясала на пепле… А ты-то откуда все знаешь? Шпаришь прямо наизусть!
– Ну, не одна же ты любила дуэт «Маркс&Энгельс». Я, хотя уже девица на выданье была, тоже увлекалась зарубежными коллективами. Я статью всю целиком вырезала и положила под стекло на письменном столе. Фотографией любовалась, а статью перечитывала, когда плохое настроение было, и ржала. Я не такая чувствительная, как ты. Ты ведь у нас, поди, за Зигфрида замуж собиралась по достижении брачного возраста…
– Как можешь ты насмехаться над самыми светлыми чувствами! Посягать на святое – любовь моей пионерской юности!
– Да-да! И комсомольской зрелости! И беспартийной старости!
– Между прочим, в комсомол я не вступала! – заявила я. – Потому что как раз отменили пятую статью Конституции!
И швырнула в Аглаю ластик – ничего тяжелее не нашла. Аглая поймала ластик на лету и бросила обратно. Я пригнулась и ластик, просвистев мимо уха, ударился о стену за моей спиной и отпрыгнул куда-то под стол. Аглая тем временем говорила:
– Я понимаю, что ты просто ищешь повод, чтобы пропустить вечеринку, и таких поводов можно накопать вагон, но есть маленькая тележка, а в ней довод в пользу того, чтобы пойти, и этот довод перевешивает все поводы!
– Назови же мне его, мудрейшая из мудрых! – кряхтя, отозвалась я из-под стола. – А заодно поведай мне, о волшебница, куда улетел из-за тебя чертов ластик!
– Всякий, кто без нужды выпускает из рук принадлежащую ему вещь, рискует потерять ее навсегда! – назидательно провещала Аглая. Мудрое высказывание поразило меня в самую макушку – я стукнулась головой о ножку стола и тихонько прошипела несколько любимых ругательств, приводить которые здесь не решусь из-за их сугубой неблагозвучности.
– А довод такой, – не обращая внимания на мои словесные экзерсисы, глаголила Аглая (мизансцена много теряла от отсутствия кафедры и графина с водой). – Пора тебе начинать вращаться в приличном обществе!
Охая и отряхиваясь, вылезла я из-под стола, положила ластик в лоточек для канцелярских мелочей, и с недоумением уставилась на Аглаю:
– Ты хочешь сказать, моя жизнь не может считаться полноценной, если я не вращаюсь в обществе Гангрены?
– Отцепись от Гангрены! Сама по себе она нам задаром не сдалась! Но ведь на ее дне рождения будет куча мужиков – богатых, интересных, а может, даже и неженатых!
– И все они, как один, сгорают от желания познакомиться со мной, – хмыкнула я.
– А может, они и впрямь начнут сгорать! Но для этого им надо тебя увидеть! Ведь ты как мышь какая-то – сделаешь два шага из норы – и бегом обратно!
Помнится, не далее, как вчера, я уже слышала очень похожую песню. Только в той песне меня называли не мышью, а лягушкой.
– Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка, – пробормотала я.
– Что? – не поняла Аглая.
– Я говорю: на черта я сдалась богатым мужикам, особенно неженатым? Зачем я им?
– Затем же, зачем и бедным, – объяснила Аглая. – И запомни: как только ты начнешь считать себя умницей и красавицей, в это поверят все вокруг, а не только те, кому умницей и красавицей кажутся все бабы старше пятнадцати и моложе пятидесяти пяти лет. А как только ты поймешь, что мужчина должен не только болтать и тащить тебя в койку, но еще и как-то по-другому проявлять свои чувства, ты сразу сможешь найти себе подходящего мужика…
Я открыла рот, чтобы сообщить Аглае, что наши с ней представления о подходящем мужике кардинально различаются. Чего стоит хотя бы вчерашняя дискуссия по поводу растительности на мужской груди. Аглая ратовала за хорошую густую шерсть, а я морщилась и заявляла, что обезьянам место в зоопарке, а не в постели с женщиной, и в какой-то момент в глазах Аглаи мне почудилось мучительно сдерживаемое желание двинуть меня сумкой. Много чего могла я сказать, но вместо этого только спросила:
– Так ты идешь в «Иль Ристоранте»?
Аглая посмотрела на часы, на мгновение призадумалась, махнула рукой и, достав косметичку из сумки, пошла к зеркалу, чтобы освежить макияж. Я хотела, по обыкновению, пренебречь этой полезной процедурой, но перед моими глазами внезапно встало укоризненное лицо Катьки и снова прозвучали вчерашние слова, сказанные за несколько минут до погружения в сон: «Если тебе лень потратить пять минут на то, чтобы выглядеть привлекательной, как ты можешь рассчитывать на то, что какой-то мужчина захочет потратить несколько часов, не говоря уж о днях и неделях, на ухаживания за тобой? А что касается долгой жизни вдвоем и смерти в один день, об этом не стоит и мечтать!». Вздохнув, я вооружилась карандашом для глаз и зубной подводкой и провела реставрацию лицевой росписи. Для довершения образа несколько раз прошлась по волосам массажной щеткой, чтобы ликвидировать беспорядок в прическе, вызванный интенсивными поисковыми работами под столом.
Конечно, все это зря, но хотя бы совесть моя чиста – и перед Катькой, и перед мужчинами.
4
Только не надо думать, что рядовые сотрудники журнала «Событие!», вроде нас с Аглаей, по уровню доходов относятся к так называемому среднему классу и по такому случаю могут позволить себе ежедневно питаться в таких заведениях, как «Иль Ристоранте». Во-первых средний класс, как известно, выдуман журналом «Анонс» и программой «Надысь», а в природе распространен примерно как снежный человек – кто-то видел следы, кто-то слышал рев, но чтобы поближе подойти, за ручку поздороваться, фото на память сделать, не говоря уж о поимке и триумфальной доставке в Московский зоопарк – такого ни разу не случалось. Во-вторых, зарплата в журнале «Событие!» – тема отдельная, исполняется печально, с нотами безысходности. Гангрена, как всякая деловая женщина, обладает, по отзывам видных представителей отечественного издательского дела, невообразимым количеством похвальных качеств, вполне достаточным, чтобы причислить ее к лику святых еще при жизни, однако щедрость в число оных добродетелей, к сожалению, не входит. Получаем мы все заметно меньше, чем собратья по цеху, трудящиеся в других изданиях. Поэтому обеды наши обычно проходят прямо в редакции «События!» и представляют собой гармоничную комбинацию растворимых каш и принесенных из дома бутербродов. Манечка Сергевна иногда пытается угостить кого-нибудь курицей, запеченной в фольге, но меньше нее в редакции получает разве что курьер, так что все, имеющие совесть, стыдливо отказываются. Тогда, зажав подмышкой фольгу с загубленной птицей, Манечка Сергевна отправляется в кабинет Фиша, где они запираются вдвоем, а после обеденного перерыва приступает к работе с удвоенным энтузиазмом, и каждому, кто заглядывает в ее закуток, в нос ударяет крепкий запах мятных конфет и пробивающийся сквозь мяту отчетливый аромат недавно выпитого коньяка. Иногда коньяка оказывается слишком много, и тогда Манечка Сергевна, случается, в пылу работы ставит пальцы не на опорный ряд клавиатуры, а выше – или ниже. Получившуюся в результате такой слепой печати абракадабру она с полнейшей безмятежностью называет «набор букв!» и за секунды все переделывает. А мы с Аглаей, унылые и трезвые, тем временем старательно моем в туалете перепачканные кашей бульонные чашки.
Аглаино долготерпение объяснимо. Ее семья существует за счет доходов мужа – преуспевающего дизайнера интерьеров. А я… Со мной все сложнее. Как вы уже догадались, я сочиняю детективные романы и мечтаю, что в конце концов у меня получился бестселлер, отчего я прославлюсь и страшно разбогатею. Однако у того, кто все вечера – а иногда и ночи напролет проливает воображаемую кровь, путает следы, подбрасывает улики, нет ни желания, ни сил вкладывать душу в карьеру редактора, тем более перебегать из одного журнала в другой. Надеяться на грядущее повышение зарплаты, которое я заслужу неустанным и плодотворным протиранием брюк и юбок на вверенном мне Гангреною трудовом посту, куда проще, чем искать себе другое место. Надежда слабеет с каждым днем, буквально стоит одной ногой в могиле, но пока она, закатив глаза, не сложила руки на груди, не окоченела и не покрылась трупными пятнами, я продолжаю работать в «Событии!».
Иногда, зажатая толпой в вагоне метро, я представляю себе, как стала известной писательницей, как я выхожу из красного «Мерседеса» – непременно красного! мечты моего детства! – возле какого-нибудь модного ресторана, где за каждым столиком сидит по две-три знаменитости, и все знаменитости начинают выворачивать шеи, увидев меня, а за одним из столиков сидит Гангрена и, увидев меня, от зависти и потрясения насмерть давится фуа-грой, или что они там едят, в своих модных ресторанах…
А потом наступает ночь, и я, закрывая глаза, думаю о том, что нет ничего на свете вульгарнее красного «Мерседеса», что я никогда не пойду в модный ресторан, потому что боюсь официантов, что знаменитости ни за что не узнают меня, потому что большинство из них не читает ничего, кроме меню и надписей на ценниках, и что, наконец, обскакать Гангрену кишка у меня тонка, потому что железные леди не ржавеют.
Особенно, если на самом деле они из нержавеющей стали.
Лет пятнадцать назад, втянув чутким носом запахи, принесенные ветром перемен в редакцию солидного, но скучного журнала «Бытовая химия», молодой специалист Галина Гремина, не проработавшая в редакции и года, предложила главному редактору на свой страх и риск затеять издание ежеквартального приложения к журналу. В приложении публиковать переводы детективов и фантастики – об авторских правах тогда и разговоров не было, так что идея была беспроигрышная. Любители дефицитного развлекательного чтения оформляли бы подписку на журнал ради приложения, а то, что двенадцать номеров журнала наверняка отправлялись бы в помойку, вряд ли кого-нибудь огорчило бы. Слава богу, бумажная промышленность у нас работает отлично. Главный редактор, выслушав Гремину, похмыкал, повертел в руках очки с толстыми линзами, водрузил их обратно на крупный лиловый нос и пообещал поговорить с вышестоящими инстанциями. Инстанции проект одобрили и выделили газетную бумагу и типографию. А вот денег на оплату труда не нашлось. Вероятно, инстанции решили, что альманах «События в мире быта» – такое неуклюжее название закрепилось за новорожденным приложением – будет выпускаться сотрудниками «Бытовой химии» в порядке развлечения в часы личного досуга. Сотрудники придерживались другого мнения, и вся работа свалилась на плечи Греминой.
Гангрена выдержала. Работала сутками. Неделями ночевала на раскладушке в редакции. Похудела на десять килограммов. Легенды о тех временах до сих пор передаются из уст в уста. Говорят, часть денег, выделенных на бумагу, осела в ее карманах. Рассказывают, что материалы для журнала она добывала всеми возможными способами, законными и не очень. И еще много, много чего шептали друг другу недобрые голоса – и шепчут до сих пор. Но точно известно только то, что Гангрена в одиночку выпустила тринадцать номеров приложения и в два раза подняла тираж «Бытовой химии».
Но судьба «одного из старейших и авторитетнейших журналов Советского Союза» была решена, и никакие альманахи не могли ему помочь – впрочем, так же, как и самому Советскому Союзу. Для плаванья в бурном море рыночных отношений, в котором с большим или меньшим успехом барахталась пресса на заре ельцинской эпохи, «Бытовая химия», не годилась, поэтому в конце концов села на финансовую мель и разлетелась на мелкие досточки при первом же шторме. А когда мутная вода схлынула, из прибрежных волн, словно Венера из пены морской, появился дайджест «Событие» (восклицательный знак в конце названия возник лет через девять, на пороге нового тысячелетия, незадолго до моего прихода). На капитанском мостике под черным флагом с черепом и скрещенными костями стояла торжествующая Гангрена.
Что до прозвища, то оно приклеилось к ней незадолго до безвременной кончины «Бытовой химии». В те легендарные временя редакция журнала, в отличие от нынешних, рукописи возвращала, да еще их и рецензировала – руками многострадального молодого специалиста Греминой, которой приходилось вступать с авторами в переписку и телефонные переговоры. Беда в том, что среди подопечных Греминой было немало людей не только творчески окрыленных, но и психически поврежденных. Один из таких неизвестных широкой общественности гениев заваливал «Бытовую химию» статьями, в которых поднимал такие животрепещущие вопросы, как превращение человеческих фекалий в полезные, а главное – вкусные пищевые продукты. Гремина мужественно прочитывала статьи и возвращала их автору с подробно мотивированным отказом. Когда отказ доходил до гения, тот звонил Греминой и жаловался на происки мировой закулисы, задумавшей уморить человечество голодом, и недальновидность «Бытовой химии», не желающей придти человечеству на помощь. Итогом бесед и переписки стал необъявленный визит гения в редакцию.