Песец в тропиках
- -
- 100%
- +
Но вот попасть в число таких счастливчиков было сложнее: комплекс в отеле считался элитным и предназначался только для тугих кошельков. И раз уж Минов решил поселить нас в этом рукотворном раю, значит, при всей его показной самоуверенности у него всё же были веские основания беспокоиться за безопасность своего бизнеса и во Вьетнаме.
А местечко и вправду было райским! Бунгало на платформе были совсем небольшими, но зато утопали в настоящем тропическом саду, где на каждом шагу чувствовалась заботливая рука рачительного хозяина. Куда не кинь взгляд, здесь повсюду росли пальмы и павловнии, плодоносили различные фруктовые деревья, всеми красками радуги радовали глаз экзотические цветы, среди которых было множество орхидей. И над всеми этими эдемскими кущами разливалось несмолкаемое многоголосье птиц.
Я заметил на дереве белогрудых зимородков, по тропинкам свободно разгуливали павлины и, к моему вящему удивлению, к нам навстречу вышли два редких пород фазана – аннамский серебряный и фазан Эдвардса. Как они могли оказаться на курорте, когда их место в национальных парках? Впрочем, этим вопросом я озадачился лишь на мгновенье: у меня самого были подрезаны крылья и всё больше нарастала тревога от совершенной неопределённости собственного положения в складывающихся обстоятельствах.
Минов как совладелец отеля «Romana» сделал необходимые распоряжения, чтобы по мере высвобождения бунгало их не заселяли новыми постояльцами, а оставили два-три домика для нас. Обычные отдыхающие этого огромного гостиничного комплекса на платформу не допускались: здесь существовал свой замкнутый микромир, столы сервировались в номерах, а потому случайные встречи с нежелательными элементами вроде надоедливого старика-вьетнамца с его «песесами» и бреднями про спорные территории и сериалы исключались.
Когда поздно вечером мы вернулись на виллу, и Минов ещё не успел попрощаться, я прямиком спросил его относительно моих перспектив в нашем теперь уже общем деле в этой стране. Но он опять стал юлить, мямлить, что нужно немного обождать, пока всё не утрясётся и не устаканится… Правда, при этом вскользь обронил, что мною заинтересовались местные спецслужбы и, возможно, мне придётся с ними посотрудничать.
– В смысле? – удивился я, но он опять просил не торопить события.
– Давайте сперва обживёмся, – то и дело повторял он. – Что ты всё время бежишь впереди паровоза? Тебе что – плохо тут?
– А с интернетом что? – ответил я вопросом на вопрос. – Мы здесь совсем оторваны от жизни.
– Переберёмся на платформу – всё будет! А пока, Мельдоньич, – обратился он к учёному, – завтра утром за тобой заедут и отвезут на нашу новую базу. Нужно срочно браться за дело.
Мне же было сказано пока оставаться на вилле. Я попросил принести мне на это время каких-нибудь вьетнамских фильмов или книг, чтобы не сойти с ума от скуки и отельного телевизора. Минов истолковал это по-своему, тут же подозвал одного из своих провожатых, приказав ему приглядывать за мной и снабдить тем, что я попрошу.
– Фильмов и вьетнамских книг, – повторил я ему. Тот кивнул, и они ушли, оставив нас вдвоём с Мельдоньичем.
Хотя, что значит «вдвоём»? Когда, налив себе рому, мы вышли на террасу – у деревьев продолжали маячить тени «садовников».
Мельдоньич углубился в себя и в предвкушении скорого возобновления экспериментов с биороботами, что-то бессвязно бормоча, стал лихорадочно набрасывать в блокноте план первоочередных действий в новой лаборатории.
Отвлечь его от этого занятия досужими разговорами мне не удалось, и тогда я погрузился в размышления о превратностях судьбы. Как же кардинально изменилась моя жизнь всего за какие-то две недели!
Не далее, как в позапрошлую субботу у себя до́ма в Нижнем Новгороде я занимался привычными обыденными делами, полностью погрязнув в повседневной рутине и даже не планируя в ближайшем будущем что-то в ней поменять. А вот уже сегодня сижу у чёрта на куличиках во Вьетнаме! И сколько же событий произошло за короткое время после того, как в мою квартиру ураганом ворвался Игорь Скромный! За неполные две недели я проделал путь от желания выручить своего приятеля до предательства, побывал в Ульяновске, вознесенском Лашмане и вот теперь – во вьетнамском Муйне. А какой спектр чувств я пережил за это время! Охотничий азарт детективной ищейки, пытки и унижения пленённой жертвы, наркотический дурман! Стал свидетелем расчленения трупа, сексуальных сцен с биороботами и соучастником убийства! Бр-р-р! Разве можно было такое предполагать?
Нынешнее же моё положение и вовсе было неопределённым и безрадостным – теперь я болтаюсь как говно в проруби: сжёг за собой все мосты в России и никому на хрен не нужен здесь во Вьетнаме. Зачем Минов вообще привёз меня с собой? Мельдоньич был прав, когда говорил, что после убийства Скромного в Лашмане, им даже не нужно стало меня ликвидировать. У них на меня железный компромат: отпечатки пальцев на рукоятке ножа в крови убитой Эльвиры Улябиной плюс бегство из экспедиции, в которую я «напросился» с липовой «киногруппой» и где бесследно исчез Гоша Скромный. Кстати, как он там? Я снова вспомнил испуганно-удивлённое выражение его лица после того, как ему свернули шею прежде чем бросить в пучину лашманских болот…
Такие мысли можно было загасить только алкоголем или…
– Мельдоньич, ты можешь раздобыть у Лыкича ганджубаса?
Тот, на мгновенье подняв глаза от блокнота, ошарашенно посмотрел на меня и отмахнулся. Мыслями он весь уже был в новой лаборатории со своими куклами. И всё же, ещё раз оторвавшись от бумаг, по-попугайски выкрикнул мне прямо в лицо, подражая старику-вьетнамцу:
– Песе́са в тропиках! Песе́са в тропиках!
Я смерил его презрительным взглядом и стал усиленно налегать на ром…
ТАКОЕ КИНО
Утром за Мельдоньичем заехали и увезли на базу, а мне помощник Минова привёз видеоплейер и целую охапку книг и дисков с фильмами.
Подборка приятно меня удивила. На обложках я увидел имена современных вьетнамских авторов – Нгуен Хюи Тхьепа и Фам Тхи Хоай, о которых только слышал, но никогда не читал. Но начать решил с романа Бао Ниня «Печаль войны». Впрочем, и его скоро отложил: практика во вьетнамском была у меня ещё не столь велика, чтобы читать такие книги без словаря, а его-то мне как раз и не привезли.
Зато подсел на фильмы: среди них оказались сразу несколько голливудских кинолент с действием во Вьетнаме, причём не только о войне. Здесь была и снятая в тридцатые годы романтическая драма с Кларком Гейблом «Красный песок», и сразу две экранизации разных лет «Тихого американца» Грэма Грина – с Оди Мёрфи и с Майклом Кейном. Были фильмы и о войне – «Апокалипсис сегодня» Фрэнсиса Форда Копполы, «Взвод» Оливера Стоуна – куда же без них! Но самое главное – все они были на английском с вьетнамскими субтитрами. Поэтому я и решил начать с них, чтобы лучше вспомнить язык.
А дальше, думаю, посмотрю и «Индокитай» Режи Варнье, и «Аромат зелёной папайи» с «Цикло» Чан Ань Хунга, и ещё фильмы каких-то неизвестных мне доселе вьетнамских режиссёров – всё это тоже мне доставили.
– Отличная подборка! – поблагодарил я миновского курьера. Тот на это ответил, что выходить за пределы виллы мне не разрешается, завтраки-обеды-ужины будут сервировать прямо в номере, а на днях ко мне заедут для беседы товарищи из министерства общественной безопасности.
Толку было с ним разговаривать? Поэтому я подключил плейер, взял побольше рому и целиком погрузился в фильмы, то и дело отматывая кадры назад, чтобы ещё и ещё раз сопоставить вьетнамские титры с английскими репликами актёров.
К обеду и ужину симпатичная вьетнамка в аозае – костюме из длинной светло-зелёной шёлковой рубахи поверх белых брюк – привозила мне в номер сервировочный столик, обильно заставленный разными блюдами. По моей просьбе она же дополнительно доставляла рому и джину. Когда становилось нестерпимо жарко, я нырял в бассейн.
Мельдоньич объявился совсем поздно, растолкав меня перед включённым телевизором. С горящими глазами, взбудораженный и взъерошенный, он всеми мыслями всё ещё оставался в своей лаборатории. На расспросы отвечал, что дела продвигаются: решено, что в одном ангаре разместят сразу и его лабораторию, и наш офис, и выставочный павильон с элитным клубом для закрытых демонстраций биороботов. Уже начали перепланировку и косметический ремонт, а сам он подключил свои аппараты и на днях «реанимирует» привезённых из Ульяновска кукол. Больше из него вытянуть ничего не удалось. Только то, что дня через три переберёмся жить на платформу.
Следующий день я опять смотрел кино, но больше пил и тупо сидел у бассейна так, что весь обгорел. Девушка в аозае привычно катала свои столики, но закусывал я всё реже. Размышляя, приходил к однозначному выводу: любыми способами нужно рвать отсюда когти – ничего другого, кроме как вечно оставаться в положении зависимого заложника, мне здесь не светит. Верить Минову и всему его бла-бла-бла – дело наивное и бестолковое. Но как бежать без паспорта и связей в чужой стране? На ум приходил только один вариант: искать контактов с любыми знакомыми, падать в ноги и просить о помощи. Да только где бы их найти?
Мельдоньич ночью и вовсе не появился, но я уже махнул на это рукой. Так и заснул у бассейна, и мне всё снилось, как мы со стариком-вьетнамцем, что называл меня «песесой», пытаемся бежать от моих пленителей тропой Хо Ши Мина. Но они постоянно нас настигали…
Сон был в руку – наутро заявился Минов с двумя вьетнамцами в штатском. Он бегло просмотрел стопки привезённых мне книг и фильмов, неодобрительно покосился на пустые бутылки и представил меня своим спутникам.
Те сказали, что хотят побеседовать со мной на включённую видеокамеру.
– Это ещё зачем? – недовольно буркнул я Лыкичу.
– Пойми: ты – иностранный гражданин и собираешься работать здесь, – разъяснил он ситуацию. – А это – товарищи из министерства общественной безопасности Вьетнама. Без их разрешения у тебя здесь ничего не получится. С Мельдоньичем они уже пообщались в лаборатории, теперь – твоя очередь.
– А где, кстати, Мельдоньич? – не удержался спросить я.
– У него аврал: на днях прилетают заказчики кукол, которых мы не успели продать в России, – ответил big boss.
Вьетнамские товарищи начали издалека. Сперва пробежались по моей биографии: где родился, где учился, кем работал? Я рассказал всё без утайки, как и то, что последнее время профессионально занимался переводами: от различной научно-технической литературы вплоть до инструкций по применению импортной электротехники, бытовой химии, медикаментов… Признался, что из восточных языков сносно знаю китайский, японский и вьетнамский, хуже – корейский и тайский. Заодно попросил у Минова принести мне побольше словарей. Тот молча кивнул.
После этого разведчики провели со мной несколько тестов, разложив на столе карточки с разными картинками и символами, чтобы я интуитивно выбрал из них понравившиеся, – это, мол, нужно для создания моего психологического портрета; попросили заполнить целую кипу опросников на совершенно не связанные друг с другом темы.
Потом в лоб спросили о моих планах: собираюсь ли я остаться во Вьетнаме или вернуться в Россию?
После вчерашних размышлений я честно ответил, что хочу домой.
На это они мне сразу обрисовали возможные варианты, из чего стало ясно, что Минов сдал меня им со всеми потрохами.
Картина маслом, как я себе и представлял, получалась безрадостной.
Де-факто существует нож в крови пропавшей Эльвиры Улябиной, на его рукоятке – отпечатки моих пальцев. Если этот вещдок попадёт в руки российского следствия, я тут же становлюсь главным подозреваемым в её исчезновении. Сыщики сравнят кровь на лезвии ножа с образцами, сохранившимися в базе данных при родах Элей дочери в ульяновской клинике, и мне потом долго придётся объяснять, где я спрятал труп женщины.
Далее. Непреложным фактом является моё бегство за границу сразу же после исчезновения в Вознесенском районе Нижегородской области Игоря Скромного. В России уже начато следствие по делу пропажи этого журналиста: несколько свидетелей показали, что именно я напросился к Скромному в экспедицию в Лашман с группой самозванцев, выдававших себя за «киношников» от режиссёра Георгия Молоканова. Тот уже опрошен и заявил, что никаких представителей от своего фильма никуда не посылал. Теперь следователи разыскивают, чтобы допросить, и меня: уже пытались связаться, но мой телефон недоступен.
Понятно, что при таких раскладах в Россию мне лучше не возвращаться.
– «Вечная весна в одиночной камере», – понимающе кивнул я.
Тут вьетнамские товарищи предложили мне и другой вариант. Никакого ножа не существует, а, значит, и с убийством Улябиной меня ничего не связывает. На допросах в России по делу исчезновения Скромного я отвечаю, что Игорь сам попросил меня поехать с ним в экспедицию, чтобы содрать с организаторов побольше денег за участие в ней не только прессы, но и представителей киноиндустрии. Своих спутников – Ивана Цоя, Лаврентия Мутко и их «ассистента» – я до этого никогда не видел и познакомился с ними только в машине. Их, как и меня, в поездку позвал сам Скромный, подговорив для солидности выдать себя за «киногруппу». Во время всей экспедиции я пребывал в полукоматозном состоянии: отравился чем-то накануне и почти ничего не помню. По приезду домой сразу решил улететь во Вьетнам по путёвке, выигранной до этого по конкурсу. Так как тело Скромного затерялось в лашманских болотах, то если его даже и будут искать – вряд ли найдут. Тем самым от меня очень скоро отстанут и благополучно забудут.
– К чему вы клоните? – спросил я вьетнамцев.
Они тут же разъяснили, что, если я соглашаюсь на второй вариант, мне обеспечат возвращение домой, но в России я буду работать на вьетнамскую разведку.
– У вас там есть своя разведка? – искренне удивился я.
Теперь уже недоумённо переглянулись товарищи из министерства:
– А как же? В России работает очень много вьетнамцев, в том числе и нелегалов. Среди агентуры нам там очень нужны люди из местных: вьетнамцу в России путь во многие сферы закрыт, а русскому в этом плане куда проще. Тем более, что по вашему адресу мы могли бы организовать явочную квартиру.
Я вдруг сразу всё понял!
Понял, почему Минов не стал меня ликвидировать в России, как Гошу Скромного, а вывез с собою во Вьетнам! Я был для него живым товаром, «кабанчиком», разменной монетой для местных спецслужб, чтобы они позволили ему самому обосноваться здесь со своим полулегальным бизнесом! Он привёз им повязанного по рукам и ногам готового агента взамен на лояльное отношение к своим сомнительным делишкам!
– Да уж, Иван Лыкич, ловко вы меня развели! – медленно процедил я, глядя ему прямо в глаза. – Как дитё малое! Сначала уговорили предать своего друга, а теперь вот – хотите заставить и родину продать.
Тот, как мне показалось, даже немного стушевался:
– Да погоди ты! Товарищи обрисовали вариант, при котором ты сможешь вернуться в Россию. Но тебя пока никто не гонит – ты можешь остаться работать здесь.
– Ключевое слово в вашей тираде – «пока»? – сказал я, опуская голову.
– Вас никто не торопит, – вмешался один из сотрудников министерства безопасности. – Вы же предупредили дома, что уезжаете во Вьетнам на заработки. Вот и поработайте здесь с товарищем Миновым. А через несколько месяцев мы вернёмся к нашему вопросу. К тому времени, глядишь, и тема с исчезновением журналиста Скромного поуляжется и подзабудется. Тем легче будет организовать ваше возвращение.
– Нам почему-то кажется, что вам непременно захочется вернуться в Россию, – многозначительно добавил второй спецслужбист, после чего они собрали свои бумаги, пожали руку Лыкичу и откланялись.
– Завтра переселяемся на платформу, – только и нашёлся что сказать мне Минов и последовал за ними.
Вечером того же дня на виллу вернулся Мельдоньич, но не один, а с Карлом.
Я ничего не стал рассказывать об утренней встрече с товарищами из министерства, но учёный и так был в курсе.
Бородач быстро настроил своего андроида, предупредив, что тот повсюду будет следовать за мною на расстоянии двух метров.
– Пусть все думают, что это твой телохранитель! – привычно съязвил «гуманист».
У меня уже был жёсткий опыт «общения» с Карлом, поэтому снова испытывать границы допустимого с ним поведения я не стал, как и его реакцию на возможные с моей стороны резкие телодвижения. Теперь просто всякий раз предупреждал его о всех своих последующих действиях: «иду в туалет», «пойду чего-нибудь съем» или «поплаваю в бассейне» – и он, как и был запрограммирован, послушно сопровождал меня. И я его уже совсем не стеснялся.
Мельдоньича в этот раз не пришлось даже расспрашивать: он сам похвастался, что уже подключил в ангаре все привезённые из Ульяновска аппараты, «реанимировал», как и Карла, всех других прибывших с нами биороботов, завтра – доведёт до ума недоделанных, и на днях за ними приедут заказчики.
– Хочешь какую-нибудь из кукол на пробу? – спросил он, скабрёзно подмигивая.
– Нет, спасибо, – холодно процедил я.
– Что ж, наше дело – предложить. Не хочешь – как хочешь! А я-так уже изголодался – солнце здесь шибко жарит, – осклабился он и, оставив меня с Карлом, попросил провожатых снова отвезти себя в ангар.
«Гуманист» был абсолютно уверен в том, что, однажды испытав на себе железную хватку его андроида, я теперь никуда не денусь: случись что, приказать роботу ослабить свои клешни без Мельдоньича будет некому…
НА ПЛАТФОРМЕ
По мелочам Минов не обманывал: на следующий день нас действительно переселили на платформу.
С утра снова появился Мельдоньич и, собрав свой нехитрый скарб, мы перебрались на вращающийся островок рая над морем. Меня определили в одно бунгало вместе с Карлом, учёный поселился по соседству. Через пару часов в домике рядом с нами обосновался и Иван Лыкич. Я снова оказался в плотном кольце своих «компаньонов».
При заселении наша с Карлом хижина выходила окнами в открытое море, практически паря́ над ним, а к концу дня уже начала нависать над береговой линией. Жить в движущемся доме было настолько необычно, что эти новые ощущения на первое время отвлекли меня от всего остального.
Само бунгало было небольшим, но очень уютным, по стилю оформления и отделке напомнив мне номер из бамбука и ротанга в ульяновском «Древе Хитрово». Стены комнат и здесь украшали яркие картинки с изображением рыбаков, экзотических птиц, бабочек, аллигаторов и вездесущего Хо Ши Мина. Из этого ряда резко выбивался портрет колоритного чернобородого мужика, похожего на какого-то персонажа из средневековья. Подпись под ним: «Боярин Богдан Хитрово» – поначалу озадачила меня. Впрочем, я быстро догадался, что существует какая-то логическая связь между этой совершенно инородной здесь картиной и ульяновским отелем «Древо Хитрово», откуда и начались все мои злоключения.
Чтобы не ломать голову, я зашёл в сопровождении Карла (куда ж без него!) к Минову и напрямую спросил: что бы это значило? К моему вящему удивлению и в его домике на стене висел похожий портрет. Разъяснения предводителя подтвердили мои догадки. С совладельцем этого отеля – выходцем из влиятельной вьетнамской семьи – Иван Лыкич был знаком с самого раннего детства. Их родители дружили семьями, мальчики вместе учились сначала в престижной ханойской школе, потом – в университете в Москве. Ещё во Вьетнаме Ванин друг очень привязался к его родителям, особенно восхищаясь русской мамой своего приятеля. Детские впечатления столь крепко засели в подсознании мальчика, что уже студентом, во время учёбы в МГУ, он твёрдо решил по примеру отца Ивана Лыкича всенепременно жениться на русской девушке. Его выбор пал на Марию Улябину – ту самую тётушку беспутной Эльвиры.
Всё бы ничего, да только в России какой-то шарлатан сумел втюхать оказавшейся вдруг при деньгах наивной Маше Улябиной, что она-де происходит из древнего рода основателя «Синбирска» – боярина Богдана Матвеевича Хитрово. Даже откопал ей в «тайных» архивах генеалогическое древо, в котором род Улябиных был красочно пририсован внебрачной ветвью к стволу знаменитого боярина. Из грязи в князи Маша начала трясти этой бумажкой направо и налево, пытаясь всем доказать, что по происхождению она ничуть не уступает своему жениху из сливок вьетнамского общества. Тому, в свою очередь, тоже легче было объяснить родителям, что откопал невесту не абы где.
Эта идея фикс с годами так крепко засела в мозгу уже замужней Марии, что как только родители её супруга стали вкладываться в развитие гостиничного бизнеса, она к месту и не к месту всюду старалась приплести в качестве бренда и имя своего мифического предка. Во Вьетнаме это ограничивалось его портретами в некоторых номерах принадлежащих семье отелей, а в родном для неё Ульяновске, теша своё тщеславие, она уговорила мужа назвать именем «предка» целый гостиничный комплекс. Впрочем, с точки зрения бизнеса ход был совершенно здравым: Хитрово в Ульяновске знали всё-таки больше, чем Хо Ши Мина.
Удовлетворившись этими разъяснениями, я более не испытывал возникшего было дискомфорта от соседства в моём бунгало портретов столь разнопазловых исторических деятелей. Но главное: пока только что въехавший в новое жилище Минов рассказывал всю эту историю, рассеянно раскладывая по шкафам, тумбочкам и ящичкам привезённые с собой вещи, – даже при беглом рассмотрении я успел определить, какой из них предназначался для хранения документов, в том числе и – чем чёрт не шутит! – экспроприированного у меня загранпаспорта.
С такими наблюдениями я и вышел от Лыкича, твёрдо решив, что «теперь надо действовать осторожнее, прикидываясь наивным дурачком, всеми средствами усыпляя бдительность своих «компаньонов» и не давая им поводов для малейших подозрений».
– Правильно, Карл? – словно ища одобрения своим мыслям, игриво спросил я тенью следовавшего за мной биоробота.
Тот на секунду замедлил шаг, пытаясь переварить мои слова. Поняв, что такими своими вопросами могу сбить программу настройки андроида в ущерб только что выработанной тактике собственного поведения, я тут же добавил:
– Идём в наше бунгало!
Первый месяц пребывания на платформе стал, пожалуй, самым спокойным периодом в моей жизни с начала всей этой сумасшедшей истории. «Компаньоны» на время словно подзабыли обо мне и тревожили мало. Про товарищей из министерства общественной безопасности я и сам старался не вспоминать. А к Карлу быстро приспособился и даже привык, избрав максимально комфортную для себя модель поведения с биороботом в условиях вынужденного с ним сосуществования.
Мельдоньич ещё раз доходчиво разъяснил мне, что любая попытка сойти с платформы на берег без его разрешения будет предельно жёстко пресекаться Карлом. А так как вызволить меня из железных объятий андроида сможет только сам учёный, то мне в таком случае придётся мучительно больно дожидаться его возвращения – так что лучше не рисковать. По самой же платформе я могу передвигаться в сопровождении куклы без особых ограничений, но заранее предупреждая её о своих последующих действиях. В остальном – никаких табу.
Минов, правда, добавил, что еду мне будут доставлять исключительно в домик, и потому появляться в общем ресторане (а он располагался здесь на вращающейся террасе в самом верху маяка) мне также запрещено. И вообще, по настоятельной рекомендации товарищей из министерства безопасности, общение с проживающей на платформе отдыхающей публикой необходимо свести к минимуму.
Вскоре Иван Лыкич, как и обещал, установил мне в бунгало компьютер с выходом в интернет, сразу предупредив, что все мои действия в сети будут внимательно отслеживаться сотрудниками спецслужб: на какие сайты заходил, с кем пытался списаться – всё это станет известно в ту же секунду.
– Ты под колпаком, поэтому выводы делай сам, – многозначительно добавил главный босс.
Через несколько дней Мельдоньич принёс мне текст инструкции по эксплуатации его биороботов – для перевода покупателям на все языки, что я знаю. Чуть позже – ещё кучу бумаг: бланки договоров на покупку андроидов, регламент работы элитного эротического клуба, условия участия в его акциях и VIP-мероприятиях, приглашения для адресной рассылки постоянным клиентам и прочую подобную ерунду.
Так как переводить тексты приходилось на многие европейские и восточные языки, не все из которых я знал в необходимом объёме, а специфика темы предполагала предельно точное владение особого рода терминологией, то мне пришлось изрядно попотеть, восполняя пробелы в своих лингвистических познаниях…
Для точности перевода я не раз обращался к учёному за разъяснениями некоторых принципов действия его изделий. Он, конечно, не посвящал меня во все тонкости своих изобретений, но даже поверхностное знакомство с ними заставило меня безоговорочно признать, что в своей сфере Мельдоньич – бесспорный гений нашего времени.