- -
- 100%
- +
Предсмертное письмо
Как обычно пишут предсмертные записки?
Импульсивно. В порыве эмоций. Дрожащей рукой. Черкая бумагу кричащим почерком – с надрывами и надломами… Второпях – чтобы сразу в петлю или бритвой по венам, или пулю в висок – тут уж много вариантов…
Хотя вон Маяковский, прежде чем застрелиться, два дня носил предсмертное письмо в кармане. То самое, где карандашом нацарапал миру свои прощальные: «инцидент исперчен», «любовная лодка разбилась о быт», «я с жизнью в расчёте» и всё такое прочее…
Но сделать это так, как режиссёр Арсений Бруевич: оставить после себя лист формата А4, испещрённый с обеих сторон компьютерным курсивом Segoe Script… Такое встретишь нечасто.
Сеню нашли не сразу. Горничные «Hôtel Le Royal Vacances Bleues» в Ницце долго обходили его номер с вывешенной снаружи табличкой «Ne pas déranger» – «Просьба не беспокоить». А когда наконец вошли – обнаружили Бруевича мёртвым на кровати. Он лежал на спине раскинув руки. На столе и на полу вперемешку грудились бутылки из-под красного вина и коньяка, а рядом на тумбочке – тот самый листок:
Сегодня меня снова застала паническая атака: проснулся и подумал, что в этой жизни нужно уже просто взять и спиться. Нормально так забухать лет на десять и спиться. Честно и прочно.
В бессоннице и отчаянии думал я о своей жалкой жизни и хотел бросить снимать кино навсегда. Никто в России больше не снимает кино так, как я, да и мне пора заканчивать этот путь камикадзе – авторское кино…
Мне иногда кажется, что я сгораю в одинокой битве, гибну, варясь сам в себе. Жизнь пролетает зря.
Как всё-таки было бесчеловечно среди этого планетарного холода и камней завести человека, запустить его жить. Воистину, жесток тот, кто это придумал!
Не здоровится душе моей от перехлёста эмоций земных и дел. Недовольство жизнью копится давно и сильно, копится и подступает к горлу… С миром у меня проблемы. Я давно это понял. Тотально не совпадаю. Несинхрон.
Включил на телефоне сильнодействующее против души своей – летовское «покончить с собой, уничтожить весь мир». Это навсегда. Это русский национальный код, наша ментальность, наше ядерное оружие. Как же угадал это Летов!
Накануне я озверел: забанил человек двадцать в соцсетях, отказался от свидания с девушкой, устроил дебош на фестивале, вёл себя безобразно и обложил там всех матом. Затем на выходе меня ударила дверь, и я избил её. В общем, кризис у меня. Режим берсерка. Я разрушу этот мир!
Страшно иногда очень. Годами живу так, будто на сковороде меня жарят. В мучениях от несоответствия своей жизни тому, какой я её видеть хочу. И мучаюсь ужасно…
Всё мне другое было нужно. Всё мне другая жизнь была нужна. Страшно носить в себе такую дисгармонию, опасно думать, куда она может меня привести. Завести. Как хитро может меня убить.
В какой-то момент жизни ты просыпаешься и спрашиваешь себя – а куда я потратил свою жизнь? на что? зачем? правильно ли я всё сделал? И скорее всего ответ будет – ни хрена, слил ты свою жизнь в никуда, на эти никчёмные дела, рутину, на этих бестолковых людей, на фантазии, иллюзии, на тех, кто тебя забудет.
И понимаешь, что тебя здесь ничего не держит – ни семья, ни дети, ни работа, и нет любимого человека, нет друга, нет дела, ничего нет. Сплошное отвратительное дожитие…
Депрессия моя чёрная стала злой мерзкой старухой, которая тычет мне в глаз корявым артрозным пальцем и шепчет, что жить незачем, что жить не надо, что всё, чем занимаются люди есть мерзость и никчёмные дела, что впереди только чернота, разочарование и смерть и нет от этого спасения. и ничего кроме этого нет и не будет. и никогда не было
Все люди никчёмные обезьяны, вы все занимаетесь тленом и говном, люди. никчёмные тупые жалкие уродцы. и ты – первейший среди них
А ещё болею, болит
Паршивая весна. Чувство, что она разрушила то, что оставалось
Ладно, я сдохну сам и один.
Идите все к чёрту!
Я первым и перевёл это письмо полицейским с русского на французский, когда меня пригласили в номер на опознание тела: служащие отеля рассказали фликам, что несколько раз видели меня вместе с мертвецом. Вечно я попадаю в истории…
Знакомство
Мы познакомились с Бруевичем за три дня до его смерти. Это произошло совершенно случайно, при заселении в «Hôtel Le Royal Vacances Bleues». Крупный, коротко стриженный моложавый мэн в голубых джинсах и лавандового цвета майке с жёлтой надписью «Mistral» стоял передо мной на ресепшн, пытаясь на ломаном английском объяснить портье, что приехал на Каннский кинофестиваль представлять свой фильм «Внутри тьмы». Но так как в самих Каннах поселиться ему не удалось: ушлые и бывалые киноманы застолбили там все гостиницы за несколько месяцев до фестиваля, – то он бронировал номер в этом отеле на Английской набережной в Ницце. Причём окна его или балкон непременно должны выходить на Лигурийское море. А на меньшее, мол, он не согласен. Режиссёр настолько ужасно коверкал английские слова, что портье никак не мог понять, чего же он хочет. Тут я и встрял со своим французским. Решил помочь на свою голову…
Кончилось тем, что Бруевичу и впрямь достался единственный на тот момент свободный номер с видом на море. Меня же поселили на одном с ним этаже, но в комнатке с окном на узкую боковую улочку с мусорными баками внизу, и только высунувшись за перила французского балкона, я мог разглядеть в просвете между домами крошечный кусочек Английской набережной… Не сунулся бы тогда ему помогать – глядишь бы сам успел занять номер с морским пейзажем из окна…
В благодарность за помощь в удачном заселении режиссёр тем же вечером пригласил меня поужинать с ним в соседний ресторанчик. И опять я зачем-то согласился…
За ужином после первого же тоста «за знакомство!» он сразу предложил перейти на «ты», великодушно разрешив называть себя Сеней или «просто Бончем»: друзья, мол, в России обратили внимание на сходство его фамилии с революционером Бонч-Бруевичем – вот прозвище и прилипло к нему. И тут же, хотя я ни о чём и не спрашивал, стал с упоением рассказывать, как он приехал на Каннский фестиваль покорять мировой кинематограф со своим шедевральным хоррором «Внутри тьмы».
Когда я из вежливости всё же поинтересовался: «Что за фильм?», – на поверку оказалось, что это короткометражка, и заявлена она на площадке «Уголок короткого метра».
– Арсений, – развёл я руками, – но ты же понимаешь, что «Уголок короткого метра» – это не совсем Каннский фестиваль…
– Ну да, – сразу сбавил гонор Бруевич, сообразив, что я не профан в мире кино, – мой фильм не попал в конкурсную программу короткометражного кино фестиваля, ну так там и конкуренция жесточайшая… Но зато он участвует в международном кинорынке параллельно с Каннским фестивалем.
– Но ты в курсе, что Золотую пальмовую ветвь тебе за это не дадут? – подколол его я.
– А, – махнул он рукой. – Главное – не победа, а участие… Чем хорош «Уголок короткого метра»? Платишь регистрационный взнос восемьдесят пять евро – и ты уже участник!
– Ну, если посмотреть с этого угла… – хмыкнув согласился я.
– Спонсоров под это дело найти несложно, – разоткровенничался Бонч. – Не все же разбираются в таких нюансах. Зато какие открываются возможности! Здесь на каждом шагу – продюсеры, кинопрокатчики, критики, актрисы. Где ещё заведёшь столько полезных знакомств? Только ходи да фоткайся со знаменитостями и почаще выкладывай в соцсетях для отчёта спонсорам… Ты, кстати, случайно не знаменитость? – неожиданно спросил он меня.
– Что ты, – смутился я. – Скажешь тоже…
– Но я смотрю, тоже шаришь в кино? – прищурившись сверлил меня взглядом режиссёр.
– Не то чтобы очень… – замялся я. – Сюжеты для фильмов – предлагал, было дело. В киногруппах иногда участвовал…
– Тогда сфоткай меня, пожалуйста, на фоне вон того билборда, – показал он, протянув мне свой телефон, на огромную афишу с эмблемой Каннского фестиваля на Английской набережной.
Я легко выполнил его просьбу, и как только мы вернулись за свой столик, Арсений словно капризная актриска начал придирчиво отсматривать сделанные мною фотографии – хмурил лобик, надувал губки, периодически восклицая: «а тут я классно получился!», «офигенная фотка!» и всё в таком духе. А когда наконец отобрал понравившиеся ему снимки, тут же увлечённо стал постить их в своих соцсетях, совершенно забыв про меня.
От нечего делать я тоже зашёл на его ленту и обнаружил там много интересного. Свои соцсети «просто Бонч» вёл в режиме дневника, ежедневно выкладывая по нескольку постов. При этом не щадил ни себя, ни своих подписчиков, выворачивая душу наизнанку по каждому поводу, без стеснения делясь шокирующими откровениями и потаёнными желаниями в самых интимных проявлениях своей жизни. К примеру, постоянно тусуясь на сайтах знакомств, Арсений беззастенчиво выставлял напоказ отношения со своими часто меняющимися пассиями, подружками, сожительницами или просто случайными половыми партнёршами, непременно иллюстрируя всё это фотографиями их оголённых бёдер, грудей, животов и ягодиц. Но надо отдать должное: лиц своих многочисленных дам он всё же старался не светить. Когда же они всё-таки проскакивали – поднимался жуткий срач в комментариях, но Сеня от этого, похоже, только кайфовал: словить хайп он явно любил, а хейтеров моментально банил. И ещё я заметил, что после каждого расставания с очередной девицей Бонч непременно впадал в жуткую депрессию и грозился всему миру покончить с собой – таких постов в его ленте тоже хватало. Впрочем, и про кино в соцсетях он не забывал: я даже нашёл там ссылку на его короткометражку «Внутри тьмы» и хотел было уже посмотреть её, но тут Бруевич наконец-то закончил выкладывать новые фотки, и мне пришлось прерваться…
– Скажи, классно? – обратился он ко мне, показывая на телефоне только что выложенные в сети свои фотографии на фоне афиш Каннского кинофестиваля. – Пусть спонсоры полюбуются, что я уже здесь. А завтра начну постить всё подряд…
– С «Уголка короткого метра»? – зачем-то вставил я.
– Не только, – немного обиделся Бруевич. – Там у меня всего два показа в маленьком зальчике – сколько на аренду хватило. Но бонусом за участие в кинорынке тебя вносят в списки приглашённых на фестиваль и дают билеты на конкурсные просмотры. Мне обещали два приглашения на «Субстанцию» Корали Фаржа во Дворец фестивалей на набережной Круазет, – многозначительно сказал он. – Буду искать теперь, где арендовать фрак и спутницу поэффектнее!
– А у меня таких проблем нет, – не удержался похвастаться и я. – Мне прислали контрамарки на фильм «Первая партия» в кинотеатр Cineum Cannes IMAX. Это на авеню Фрэнсиса Тоннера в районе Ла-Бокка. Там, говорят, нет никакого фейс-контроля и дресс-кода: никто и не смотрит, во что ты одет.
Арсений прикусил губу:
– А как ты достал приглашения?
– Я же говорил, что предлагал режиссёрам идеи сюжетов для кино…
– Это как? – нахмурился тоже режиссёр.
– Очень просто, – пожал я плечами. – Как Пушкин подсказал Гоголю сюжеты «Ревизора» и «Мёртвых душ», так и я подарил режиссёру Молоканову идею для фильма. Он снял его и пригласил меня в Канны на конкурсный показ. Правда, не во Дворец фестивалей, как у тебя, а ближе к окраине. Но я не в обиде.
– Странно, – поднял брови Бруевич, – предыдущий фильм Жоржа Молоканова «Вирус в твоей голове» полностью провалился в прокате. Интересно, кто же ему после этого дал денег на новое кино?
– Не иначе, как Илон Маск… – сказал я первое, что пришло мне в голову.
После ужина, когда мы не спеша прогуливались по променаду вдоль моря от нашей гостиницы до «Le Negresco», Бруевич все мозги мне выел, чтобы я взял его с собой на показ молокановского фильма.
– Ты же понимаешь, как мне это важно для спонсоров… – беспрестанно канючил он.
Назойливость Сени начала меня раздражать. И когда он в очередной раз попросил сфоткать его рядом с фестивальным баннером у виллы Массена, я, сделав пару снимков, полушутя посоветовал ему нанять для этих целей личного фотографа. Режиссёр озадаченно посмотрел на меня, я же, изобразив деланную улыбку, сослался на неотложные дела и вежливо откланялся.
«Внутри тьмы»
Отделавшись от Бонча, я отправился прогуляться по Старому городу. В густом переплетении его пешеходных улиц я словно потерял счёт времени: среди их шума и суеты медленно бродил и рассматривал пастельные фасады узких домов, вдыхал в себя запахи цветочного рынка на бульваре Салейя, заходил послушать тишину в старых церквах и капеллах в итальянском стиле, прятался от жары и искал прохлады возле статуй дворца Ласкари и в тени деревьев парков…
Уже поздно вечером, возвращаясь с прогулки в отель на Английской набережной, я снова столкнулся нос к носу с Бруевичем: он вёл к себе в номер какую-то длинноногую лахудру. В руках у него были разбухшие от покупок полиэтиленовые пакеты, а из-под мышки торчала бутылка коньяка.
Перед сном я всё же решился из любопытства посмотреть в интернете его короткометражку «Внутри тьмы». Она небольшая – всего-то минут пятнадцать, но настроение мне испортила…
Действие в ней происходит в большой современной библиотеке. К концу года там в просторном книгохранилище установили огромные, метра три высотой, передвижные паллетные металлические стеллажи. Те, что катают по рельсам, крутя рукоять. И в самый канун новогодних праздников стали заполнять их бесчисленные секции разными книгами, подшивками газет и журналов. В последний рабочий день перед недельными выходными, когда почти все библиотекари уже разошлись по домам, в книгохранилище задержались трое: сексапильная миниатюрная брюнеточка, влюблённый в неё прыщавый юнец и их начальник – женатый мужчина постарше, к которому эта местная «Дюймовочка» липла как кошка. И вот когда им оставалось заполнить последнюю ячейку в центре стеллажей, девушка случайно выронила одну из подшивок на пол. Та разорвалась, и из неё посыпались журналы Playboy, радуя глаз полуголыми красавицами в самых разнообразных позах. Библиотекарша с начальником, взглянув на картинки, игриво перемигнулись и принялись целоваться… Наблюдая за ними из-за соседнего стеллажа, прыщавый юнец сперва, затаив дыхание, кусал губы, а потом рванул к столу, открыл заготовленную к Новому году бутылку шампанского, всыпал в неё снотворного порошка и, прихватив бокалы, вернулся к коллегам, якобы ненароком застукав их. И вовремя: начальник к тому времени успел уже задрать Дюймовочке юбку прямо на журналах. Библиотекари, конечно, стушевались и поднялись с пола. Но старший коллега от предложенной выпивки отказался, сославшись на то, что он-де за рулём и ему пора домой. А вы, мол, тут закругляйтесь, запирайте двери и тоже двигайте праздновать Новый год. И ушёл.
А Дюймовочка взяла да выпила. И минут через пять отключилась и уснула. Что тут началось! Дорвавшись до вожделенного тела, прыщавый… В общем, вы поняли – вытворял со спящей всё, как в песенке: «Нравится, не нравится – терпи моя красавица». А когда удовлетворил похоть, осознал, что натворил, и поначалу отчаялся. Но потом, покумекав, хладнокровно перенёс спящую красавицу в последнюю остававшуюся пустой ячейку в центре стеллажей, забрал у девушки мобильник и сдвинул к ней по рельсам с обеих сторон все бесчисленные громады книг… Так под Новый год миниатюрная библиотекарша оказалась замурованной тоннами томов, журналов и прочей макулатуры. Заперев дверь и сдав ключи на вахте, юнец вышел из библиотеки и отправился домой, по дороге разломав и разбросав по частям телефон спящей библиотекарши.
Но это было ещё не так страшно: ужасы в фильме начались, когда девица очнулась одна в кромешной тьме… Фонарика с телефоном, чтобы посветить, у неё не было, но Дюймовочка быстро догадалась, где находится: лёжа на холодной железной полке и вытянув вверх руки, она упёрлась ими в металл. В него же она билась головой и стучала ногами. Справа и слева плотными рядами её тесно сжимали бесчисленные груды пахнущих плесенью книг. Сначала библиотекарша дико кричала в темноте от ужаса, надеясь, что кто-то её услышит. Но нет: во всей огромной библиотеке на долгие новогодние каникулы оставался один только вахтёр на входе. Сторожа в эти бесконечные выходные, конечно, менялись, но от каптёрки с пультом сигнализации далеко не отходили.
Немного успокоившись, девушка попыталась проложить себе туннель среди залежей книг, перекладывая их с соседней правой полки на свою. Но плотно сдвинутых стеллажей было так много, что, продвинувшись на пару метров, библиотекарша поняла тщетность своей затеи: как ни пыталась она сдвинуть многочисленные тома и подшивки, это ей не удавалось – впереди не виделось даже просвета. Она начала задыхаться в книжной пыли, и тут ей пришло в голову, что в обратную сторону путь к свободе, возможно, короче. В панике и отчаянии попятилась она назад, снова добралась до своей ячейки и в темноте на ощупь принялась перекладывать к себе на полку подшивки с левой стороны. Но и там надолго сил ей не хватило: она снова упёрлась словно в бетонную стену. Тут ей нестерпимо захотелось пить, и, затрепыхавшись в ворохе навалившихся на неё старых книг и подшивок, она, словно гусеница, в горячке и беспамятстве принялась жевать их. А потом силы вконец оставили её, и в непроглядном мраке она умерла от жажды и удушья в пыли старых книг, газет и журналов…
По иронии судьбы, когда вернувшиеся с долгих новогодних каникул сотрудники обнаружили в стеллажах скрюченное тельце маленькой библиотекарши с выпученными от ужаса глазами, изо рта у неё торчала вся изжёванная обложка Playboy.
Уснуть после такого кино было невозможно, а потому я оделся и, захватив полотенце, вышел подышать к морю. Оглянувшись на фасад отеля, увидел, как высунувшийся с балкона с голым торсом Бруевич курит сигарету, а из глубины его номера раздаётся задорный женский смех. Сеня приветливо помахал мне рукой: давай, мол, заходи – у нас тут весело! В благодарность за приглашение я приложил правую ладонь к сердцу, после чего, сомкнув кисти в рукопожатии, потряс ими над головой и пошёл искупаться в море.
В это время суток плавал я в одиночестве, испытав неимоверное наслаждение: ласковые волны прогревшегося за день Лигурийского моря с мягко мерцающими на его поверхности отблесками бесчисленных огней вечерней Ниццы быстро вернули меня в благостное расположение духа.
Ночью я снова зашёл на Сенину страницу в соцсетях и ожидаемо обнаружил там фотографии голых ляжек очередной его подружки с подписью: «Познакомился на фестивале с известной итальянской актрисой. Это полный улёт! Не скажу пока кто она, но все её знают. Гадайте и завидуйте!»
Вспомнив про давешнюю лахудру, что он тащил к себе в номер, я прямо-таки «позеленел от зависти». Хотел было поделиться своими догадками в комментариях под его постом, но удержался…
Рыбный день
Утром я встретил Бруевича за завтраком в отельном ресторане. Увидев меня, он кивнул и без приглашения уселся напротив. Режиссёр выглядел хмурым и подавленным.
– Ты сегодня один? – тоже вместо «здрасьте» спросил я его. – А где же твоя вчерашняя спутница?
– Которая? – исподлобья глянул он на меня.
– Ну эта… – пытался я подобрать слова, – итальянская актриса…
– А, – махнул он рукой, – слишком много денег просит.
– Не утвердил, значит, на роль? – продолжал я сыпать соль ему на раны.
– Не-а, – с напускным равнодушием ответил он. – Весь мир бардак, все бабы…
– Ну это понятно, – не стал я спорить, для себя отметив: «Жди теперь новых суицидальных постов от Бонча».
Нам обоим в тот день нужно было в Канны: мне на встречу с Молокановым, а Сене на показ своей пятнадцатиминутки в «Уголке короткого метра». Вот мы и взяли одно такси на двоих. Когда садились в машину, режиссёр уныло затянул летовскую «Вечную весну в одиночной камере», я же, жмурясь от яркого солнца, стал насвистывать задорную песенку Ёлки «А там ещё немного – и Прованс». Чувствуете разницу?
Впрочем, пока ехали из Ниццы в Канны, любуясь восхитительными пейзажами Французской Ривьеры, моё настроение передалось и Бончу. Да и могло ли быть иначе: за окном мелькали пьянящий пленительной нежностью Кань-сюр-Мер, футуристическая Марина в бухте Ангелов, роскошный Антиб, живописный залив Жуан – и всё это на фоне ослепительно сверкавшего Лигурийского моря. Тут любой расцветёт.
На подъезде к Каннам оттаявший Бруевич пригласил меня на показ своего фильма в одном из киноподвальчиков «Уголка короткого метра», но я признался, что посмотрел его накануне.
– Как тебе пришёл в голову такой сюжет? – не удержался спросить я.
Арсений замялся, пробурчав что-то невнятное.
– Так это реальная история или нет? – продолжал допытываться я, но он ничего толком так и не ответил.
Мы расстались, и Сеня пошёл по своим делам, а я направился в ресторан «Ondine» на бульваре Круазет, где мне предложил встретиться Молоканов.
С Георгием мы не виделись несколько лет, переписываясь лишь по электронной почте, а потому он меня и не узнал.
– Батюшки! Что у вас с лицом? – удивлённо вперился он в меня.
Пришлось рассказать, как пару лет назад попал в автомобильную аварию, так что мне свезло полфизиономии: потому и сделал пластику, чтобы не выглядеть уродом.
– Хороший хирург вам попался: сразу видно руку мастера! – восхитился кинорежиссёр. – Раньше вы немного смахивали на Дэвида Боуи, а сейчас – есть что-то общее с Клинтом Иствудом.
– Намедни в Ницце меня тоже чуть не приняли за знаменитость… – вспомнил я вчерашний разговор с Бруевичем.
Впрочем, сравнение Молоканова мне понравилось, и, прищурившись, я стал искать по сторонам кому бы посмотреть вслед.
Но тут появился Михаил Моргунов. Оказывается, после достопамятного пожара в Муйне он прилепился к Молоканову, в чём-то заменив ему сгоревшего там Сашу Блудмана. Мише мне тоже пришлось объяснять постигшие меня метаморфозы.
– Скажи спасибо, что остался жив! – успокаивал меня старый приятель. – А выглядишь даже лучше прежнего: раньше ты был какой-то слащавый…
И я снова стал щуриться по сторонам.
В этом момент Георгий объявил, что собрал нас здесь, дабы обсудить предстоящую премьеру своего нового фильма и отведать местный буйабес:
– Быть в Провансе и не попробовать буйабеса – это моветон, – беспрестанно повторял режиссёр. – Даже хуже моветона.
Я не возражал, а у Михаила потекли слюнки. Оказалось, что шеф-повар этого ресторана Жан-Пьер Сильва – давний молокановский знакомый, и каждое утро он самолично отправляется на рынок выбрать там самые свежие продукты. И нынче нас ждёт потрясающий буйабес с морским чёртом и угрём.
– Сегодня у нас будет настоящий провансальский рыбный день, – витийствовал Георгий. – Я уже заказал салат из свежих крабов и тюрбо с весенними овощами.
«Что ещё за тюрбо?» – прочёл я в Мишкиных глазах и не дожидаясь вербализации вопроса ответил:
– Разновидность камбалы.
Моргунов удовлетворённо кивнул, и вслед за этим официанты принялись разливать по нашим бокалам белое вино из Бандоля, а на столе появились испечённые на оливковом масле и украшенные маслинами лепёшки фугасс и лёгкая закуска нисуаз – листья салата с яйцами, зелёной фасолью, помидорами и анчоусами.
К чему я всё это говорю? Да к тому, что ещё до подачи основных блюд Мишка умудрился подавиться этим самым фугассом. Да так, что нам с Молокановым пришлось звать на помощь официантов, чтобы вытащить из его горла застрявший там кусок лепёшки.
Пока спасённый общими усилиями красный как рак Моргунов приходил в себя, я не удержался заметить ему:
– Михаил, ты береги себя. Нынче здесь не так уж и много наших соотечественников: Серебрянников со своим «Лимоновым», Юра Борисов и Марик Эйдельштейн с «Анорой» да ещё Бруевич в «Уголке короткого метра». Вот, пожалуй, и всё. Не хватало нам тебя потерять…
– Да уж, – поддакнул мне Молоканов. – Ты, Михаил, столько уже пережил в этой жизни: даже из огня невредимым вышел! А тут чуть кони не двинул от выпечки. Вот бы случился конфуз…
– Ты сказал Бруевич? – откашлявшись и отпив изрядную порцию вина, спросил меня Моргунов. – Он что – тоже здесь?
Я кивнул и вкратце поведал сотрапезникам историю моего вчерашнего знакомства с Арсением в Ницце и содержание его короткометражки «Внутри тьмы».
Мишка снова поперхнулся:
– Значит, он всё же экранизировал ту паскудную историю со своим братцем?
Так я и узнал, что сюжетом для фильма Бруевича послужило преступление его старшего брата, наделавшее в своё время в России шума не меньше, чем случай с «расчленёнкой» студентки питерским профессором Соколовым или жуткое убийство бывшего мэра Самары и его жены их же собственной внучкой. Со слов Моргунова, сводный брат Арсения и стал прототипом того самого прыщавого юнца из фильма, заживо замуровавшего смазливую библиотекаршу в книгах. Мишка рассказал, что та страшная трагедия наяву разыгралась в одной из российских библиотек лет пятнадцать назад: Сениного брата тогда осудили и посадили в тюрьму, откуда он вроде так и не вышел: то ли его удавили там, то ли чем отравился…