Из шпаны – в паханы

– Мне цинканули, он на неделю в столицу едет. Дом будет пустой. Ну, прислугу я в расчет не беру, конечно. Да и кто там из прислуги этой? Одна престарелая кухарка да сторож. Тоже лет за шестьдесят, наверное. Ты, если не хочешь, Петь, можешь на дело сам не ходить. Мы вон и с Гаврилой управимся. А навар должен быть хорошим…

– С чего ты взял? – прищурился Петя Маленький.

– Так я ж говорю, зажиточный мужик этот лесопромышленник. Еще старой закали. Он, как узнал, что дело к раскулачиванию идет, так все свои ценности под пол спрятал. На черный день.

– Ты так говоришь, Кулон, будто сам с этим лесопромышленником знаком. Зажиточный, ценности под полом… Может, ты еще и точное место схрона знаешь?

– Знаю, Петь, – Кулон так и раздувался от гордости, довольный тем, что такой старый тертый уркач, как Петя Маленький, выразил восхищение его осведомленностью. – У меня один кореш в свое время у этого лесопромышленника садовником работал. И сам видел, как тот схрон под полом делал. А сейчас такая оказия! На неделю уехал, говорю. Решайся, Петь. А то, не ровен час, жиганы про эту контру пронюхают и раньше нас все сливки с этого дела и снимут. Сколько раз уже обставляли нас.

Петя Маленький нахмурился. Разговор о жиганах, в последнее время проявлявших все больше и больше активности, испортил ему изначальное благодушное настроение. Эта молодая поросль, как саранча, заполонила не только Казань, но и всю Россию. И главное, никаких понятий у них нет. Знай, катят и катят себе по беспределу. Бывший каторжанин Петя Маленький жиганов на дух не переносил.

Но слова Кулона попали на благодатную почву. Петя решительно качнул в знак согласия кудлатой головой.

– Будь по твоему, – сказал он. – Сегодня же ночью с Гаврилой и отправляйтесь на хазу лесопромышленника. Только это… – Петя поскреб подбородок. – Со сторожем там поступайте, как придется, а кухарку не трогайте: мы с бабами не воюем.

Кулон понял намек. Слухи о том, что жиганы после каждого своего налета не оставляют в живых ни единого свидетеля, достигли и его ушей. Петя Маленький намеренно подчеркнул, что у них должен быть иной почерк.

– Само собой, – с достоинством ответил уркаган.

Хозяйка трактира наконец принесла им еду и неспешно принялась расставлять на столе блюда. Как она и рассчитывала, Петя невольно залюбовался ее аппетитным округлым задом. Провел по нему широченной ладонью, отчего Авдотья кокетливо захихикала.

– Ну, иди-иди уже, – с улыбкой поторопил ее Маленький. – Нечего тут красоваться. Всему свое время. Дай пока о деле поговорить.

Он налил себе еще самогону, но выпить не успел. Дверь в трактир отворилась, и глаза Пети, словно притянутые какой-то магнетической силой, встретились с раскосыми миндалевидными глазами ступившего на порог Рекрута. Рука Маленького с наполненным граненым стаканом так и зависла в воздухе. Остальные уркачи, заметив реакцию старшего, тоже поворотились к выходу. Челюсть Пети Маленького изумленно отвисла. Такой наглости от жиганов он никак не ожидал. Как правило, без особой причины те никогда не совались на территорию воров старой закалки. Но у Рекрута такая причина, видимо, была. И Петя догадывался, какая. Убитый третьего дня Женя-Шутник, не иначе…

Рука Кулона тут же оказалась в кармане телогрейки. Гаврила тоже скользнул пальцами за пазуху, где у него был припрятан конфискованный у недавно убитого красноармейца револьвер. Подобрался и четвертый подельник Маленького. Сам Петя медленно опустил стакан на стол. Несколько капель самогона пролилось ему на пальцы.

Однако Рекрут, как ни странно, остался спокоен и невозмутим. Он словно и не заметил, как уркачи потянулись к оружию. Его колючий взгляд был прикован к лицу Пети Маленького. Руки свободно болтались вдоль тела, картуз сдвинут на затылок.

На пороге трактира появились еще двое жиганов и стали по обе стороны от Рекрута. В одном из них Петя Маленький признал Резо. Второго, высокого и худощавого, с острым, как стилет, носом он видел впервые. Эти двое держали руки в карманах. На то, чтобы выхватить оружие, им потребуется время.

Петя расслабился и позволил себе изобразить на лице глумливую улыбку. Трое против четырех, и с учетом того, что в трактире присутствовало как минимум еще человек пять из кодлы Скулатого… Тут можно было не беспокоиться. Напротив, Петя был уверен, что собственная дерзость завела Рекрута в ловушку.

– Посмотрите, кто к нам пожаловал! – старый уркаган демонстративно скрестил руки на груди, показывая тем самым, что ему совершенно нечего опасаться. – Рекрут! Как там поживает Женя-Шутник? Что-то давненько его не видно. Надеюсь, он жив-здоров?

Рекрут молча шагнул вперед. За ним последовали Резо и второй жиган. Причем Резо чуть сместился в сторону, оказавшись таким образом почти за спиной Кулона.

В трактире повисла напряженная тишина. Хозяйка предпочла скрыться в кухне – от греха подальше. Краем глаза Петя Маленький видел, как руки некоторых уркаганов скрылись под столами. В случае необходимости, они готовыми были оказать поддержку. Но Пете эта поддержка и не нужна была. Все так же вальяжно сидя за столом, он с вызовом смотрел на Рекрута снизу вверх.

– Я думаю, скоро ты с ним увидишься, Маленький, – разомкнул, наконец, губы Рекрут. Он говорил медленно, чеканя каждое слово. – Заодно сам все и узнаешь.

– Да ты, никак, угрожать мне вздумал, Рекрут?

– Нет, что ты, – правое веко жигана нервно дернулось, выдавая внутреннее напряжение. – Время угроз давно уже прошло. Теперь пришло время осуществить их.

Петя Маленький громко расхохотался.

– А не много ли ты на себя берешь, Рекрут? Мне кажется, у тебя у самого сейчас земля горит под ногами. Или ты решил, что после такой наглости мы просто так возьмем, да и отпустим тебя.

– Я не стану вас спрашивать.

– Да ну! Знаешь, я не перестаю удивляться…

Что собирался сказать Петя Маленький, так и осталось загадкой для окружающих. Реакция Рекрута оказалась молниеносной. Никто даже не успел среагировать. Всего секунду назад он, казалось, стоял совершенно расслабленно, но вдруг в одно мгновение рука его нырнула в правый карман пальто, и одновременно с этим грохнул оглушительный выстрел. На черной кашемировой ткани образовалось небольшое обугленное отверстие. Петя Маленький схватился за грудь и опрокинулся назад вместе со стулом. Кулон рванул оружие из кармана, но стоящий позади него Резо был начеку. Пуля, выпущенная из его «нагана», разворотила Кулону полчерепа, и уркаган, заливая стол кровью, рухнул лицом вниз.

Со звоном разлетелись окна трактира, в образовавшихся проемах появились темные фигуры жиганов, и одиночные выстрелы застучали безостановочно, слившись в единую канонаду. Поднимавшиеся из-за столиков уркачи тут же валились, как подкошенные, не успев оказать ни малейшего сопротивления. Помещение наполнилось дымом и пороховой гарью. Уже через минуту все было кончено. Резо опустил свой наган.

Один из приспешников покойного Пети Маленького, лежа на полу, корчился от боли в простреленной ноге. Рекрут приблизился к нему и рывком приподнял уркагану подбородок. Заглянул ему в глаза.

– Кликуха есть? – металлическим голосом произнес жиган.

Раненый помотал головой.

– А имя?

– Гаврила, – выдавил тот.

– Слушай меня внимательно, Гаврила, и запоминай: ты единственный, кому мы сохранили жизнь. Но это не бескорыстный поступок. Бескорыстные поступки вообще не в моем стиле. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.

Рекрут замолчал, следя за реакцией уркача, но тот только затравленно смотрел на него и ждал продолжения. Такой подход к делу вполне устраивал Рекрута. Для убедительности он провел по губам раненого стволом «нагана».

– Передай Скулатому: война мне без надобности. Петя Маленький и иже с ним ответили за свои личные грехи. В частности, за смерть моего человека. Но я хочу, чтобы Скулатый помнил, как отче наш, что этот город теперь мой. Только мой. Он здесь никто. И если он признает это, то пусть сам явится на поклон. Я буду милостив к нему, обещаю, – жиган снова выдержал небольшую паузу, чтобы смысл всего сказанного как следует дошел до сознания уркагана. – А ежели Скулатый не поймет и вздумает переть на меня буром, то в скором времени будет там же, где сейчас Петя Маленький. Запомнил?

– Да, запомнил, Рекрут, – Гаврила нервно сглотнул. При этом он смотрел не на жигана, а на приставленное к его лицу оружие. – Я все передам. Как ты сказал, так и передам. Только…

– Свое мнение можешь оставить при себе, – осадил его Рекрут.

Резо уже прошелся по помещению трактира, проверяя, не осталось ли кого в живых. Шмель тащил из кухни перепуганную Лаврентьеву.

– Что с бабой делать, Рекрут? – спросил он.

Жиган, уже завершив свои переговоры с Гаврилой, поднялся во весь рост и сунул «наган» в карман пальто. Беглым взглядом окинул хозяйку трактира с головы до ног и равнодушно пожал плечами.

– Мне без разницы. Можешь делать, что хочешь, Шмель. Хочешь – пришей, хочешь – себе оставь для частного пользования.

Плотоядная улыбка заиграла на губах Шмеля. Бабенка показалась ему справной. Как говорится, есть за что подержаться. Да и напугана до того, что вряд ли станет противиться его ласкам.

Резо прекрасно все понял по глазам подельника.

– Лучше избавься от нее, – посоветовал он Шмелю. – На какой ляд тебе потом лишние неприятности? Сразу видно – язык у нее хуже помела.

– А вот это я и хочу проверить, – Шмель потрепал Лаврентьеву за щеку. – Как она язычком своим пользоваться умеет. Так что я, пожалуй, оставлю ее. Ты не против, пышечка?

Хозяйка трактира ничего не ответила. От страха она была ни жива ни мертва. Столько трупов в своем заведении ей еще видеть не приходилось.

– Значит, не против, – сделал заключение Шмель. – Оно и правильно. Оно ведь и к лучшему. Давай, подруга, топай на выход.

Лаврентьева, удерживаемая жиганом за локоть, неспешно двинулась к распахнутым дверям трактира. При этом она очень старалась не наступить ни на чье тело и не испачкаться в крови.

– Скажи Солоуху, пусть все расходятся, – бросил в спину Шмелю Рекрут.

Затем он склонился над распластанным Петей Маленьким и рывком сорвал с шеи убитого толстую золотую цепочку с золотым массивным крестом.

– На память, – прокомментировал Рекрут. – Говорят, Пете Маленькому этот крест удачу приносил. До поры до времени, правда. Теперь посмотрим, сгодится ли он мне.

Резо только неопределенно повел плечами. Дескать, дело твое. Раскурив папиросу, он первым покинул трактир на Моховой. Рекрут еще раз окинул холодным взглядом помещение, удовлетворенно кивнул и последовал за соратником.

Казань. Центральный парк

Сверчинский неспешно двигался по аллее, заложив руки в карманы кожаного плаща и низко наклонив голову. В нынешние неспокойные времена в столь поздний час центральный казанский парк выглядел особо пустынным. Луна, пробиваясь сквозь багряные кроны деревьев, тускло освещала посыпанные песком дорожки.

У одной из скамеек с видом на небольшое озерцо Кондрат Сергеевич остановился. Поднял голову, огляделся, затем достал из кармана серебряные часы на цепочке и раскрыл их. До назначенной встречи с информатором оставалось не так уж и много времени. Всего каких-то пару минут. Однако Григория нигде не было видно.

Сверчинский опустился на скамейку. Закурил.

– Вечер добрый, Кондрат Сергеевич.

Григорий появился из темноты справа от чекиста. Он словно материализовался из воздуха. Впрочем, Сверчинский уже успел привыкнуть к такой бесшумной манере перемещений своего штатного информатора.

Григорий сел на скамейку рядом с Кондратом Сергеевичем. На вид информатору было никак не меньше шестидесяти лет – сухое, землистого оттенка лицо и абсолютно седые, коротко стриженные волосы. Но согласно имеющемуся досье, Сверчинский знал, что Григорию Боярышникову, носившему в определенных кругах прозвище Боярин, было всего лишь немногим за сорок. Десять лет каторги, куда Боярин угодил в свои неполные двадцать еще при царском режиме, наложили на Григория свой отпечаток. А с месяц назад ему грозил еще один срок, после того, как его взяли с поличным при ограблении скобяной лавки, но Сверчинскому удалось уладить дело, объяснив начальству, что на воле такой человек, как Боярышников, будет им гораздо полезнее, нежели в заключении.

– Узнал для меня что-нибудь? – сухо поинтересовался чекист, протягивая Григорию раскрытый портсигар.

По своему обыкновению бывший каторжанин подцепил грязными неухоженными пальцами не одну папиросу, а сразу три. Одну вставил в рот, а две другие припрятал в нагрудном кармане жилетки. Сверчинский сделал вид, что не обратил на это внимания.

– Мне бы гривенный, Кондрат Сергеевич, – нараспев протянул Григорий, чиркнув спичкой о подошву ботинка. – В горле совсем пересохло.

Сверчинский знал, что информатор в последнее время стал закладывать лишнего за воротник. И прекрасно понимал, что, если так будет продолжаться и дальше, ему придется подыскивать на место Григория нового человека. Но, с другой стороны, Боярин никогда не стал бы выпрашивать у него гривенник, если бы не имел что сказать.

– Рассказывай, – потребовал Сверчинский. – А потом получишь все, что причитается.

Григорий пыхнул папиросой.

– Значит, так, Кондрат Сергеевич. Докладаю вам все, как есть. Банк на Поперечной брали жиганы. Рекрута это рук дело. Сколько человек участвовало в налете, я не знаю, да и знать мне не полагается, сами понимаете. За подобные вопросы жиганы могут и голову оторвать. Знамо только, что одним из налетчиков был жиган по кличке Паленый.

– Откуда это тебе известно? – прищурился чекист.

– Так он сам похвалялся. Вчера в трактире на Серпухова. Я рядом был, все слышал. Говорил, что, мол, с хорошим наваром ушли. Мол, побольше бы таких дел. И при этом прямо-таки сорил деньгами, – Григорий завистливо присвистнул, но, вспомнив, с кем разговаривает, тут же осекся. Взгляд у Сверчинского был на редкость суровым. – Я этого Паленого еще пацаном знал. В соседнем доме они жили. А в группировке Рекрута он, видать, недавно. Потому как никогда раньше я от него подобных историй не слыхивал.

Глаза Кондрата Сергеевича азартно заблестели, но видеть этого в темноте Григорий никак не мог. Чекист щелчком отбросил окурок.

– Так ты, значит, часто видишь этого Паленого? – поинтересовался он.

– Да уж частенько, – усмехнулся Григорий. – Он в «Метелице» на Серпухова любит бывать, я же сказал вам уже. Аккурат каждый вечер туда и является. В крайнем случае, через день. Зазноба у него там. А я, знаете ли, тоже, Кондрат Сергеевич, нет-нет, да и наведаюсь в «Метелицу». Там винишко шибко хорошее. И недорогое. Кабы я с самого начала знал, что вас Паленый интересует, так нешто не сказал бы…

– Ладно-ладно, Григорий, – осадил словоохотливого информатора Сверчинский. – «Метелица», говоришь? Каждый вечер? Какой он из себя, этот Паленый? Опиши его.

– Ну, какой… – смешался Григорий, мусоля во рту давно уже потухшую папиросу. – Даже не знаю, как и сказать вам, Кондрат Сергеевич… Обычный он. Ну, как все, значит. Высокий, стройный, с темными волосами. Пальтишко он носит серенькое. Ну, и этот, картуз. Хотя жиганы-то они почти все в таких картузах ходят… А вспомнил! Глаза у него… Как бы это сказать? Большие такие, навыкате. Зеленого цвета. Как у кошки прямь, – Боярышников усмехнулся. – А больше ничего и сказать особливо не могу, Кондрат Сергеевич.

– Хорошо, – Сверчинский уже принял решение. – Я завтра вечером буду у этой «Метелицы». Выйдешь часов в десять, перейдешь на противоположную сторону. Я подойду к тебе сам. Скажешь, там Паленый или нет. А потом вместе с тобой и подождем, когда он выйдет. Покажешь его нам.

– Нам? – настороженно переспросил Григорий.

– Ну, я, скорее всего, не один буду.

Глаза Григория от испуга округлились еще больше.

– Стрелять будете, Кондрат Сергеевич?

– Если придется, будем.

– А ежели кто дознается, что я с вами был? Ну, увидят там или еще чего?

– Не беспокойся, Гриш, – успокоил своего информатора Сверчинский. – Никто тебя не увидит. Мне самому не нужно такого ценного кадра, как ты, терять. Значит, договорились?

– Договорились, – неохотно согласился Григорий. Видно было, что слова чекиста не убедили его окончательно. – В десять я выйду.

Сверчинский поднялся на ноги.

– А гривенник как же, Кондрат Сергеевич? – засуетился Григорий. – Вы ведь гривенник обещали. Неужто запамятовали?

– Да все я помню, – Сверчинский сунул руку в карман плаща. – Держи!

Григорий подхватил монетку налету. Даже странно было, как он сумел разглядеть в такой темноте ее полет.

– Благодарствую, Кондрат Сергеевич. Ежели чего, всегда обращайтесь.

Москва. Курляндский вокзал

Ступив на платформу одним из первых, Графин с наслаждением втянул воздух полной грудью. Затем шумно выдохнул и с улыбкой осмотрелся по сторонам. Москва определенно изменилась за те пятнадцать лет, что Графин провел на каторге. Столько событий! Царя свегли, жандармерии не стало. Департамента полиции – и того уже не было! Во все это трудно было поверить, и Графин слушал приходившие с воли известия, как придуманные кем-то детские сказки. А вот теперь ему и самому предстояло убедиться во всем воочию…

Мимо бывшего каторжанина ровным строем прошли облаченные в длиннополые шинели красноармейцы. Графин проводил их заинтересованным взглядом и негромко хмыкнул.

– Что же это теперь? Заместо жандармов, что ли? Дико! Право слово, дико!

Графин запахнул на груди старенькую потертую тужурку, служившую ему многие годы верой и правдой, и решительно зашагал по перрону к зданию вокзала. Странным казался Графину тот факт, что никто из московских «иванов» не приехал его встречать. Однако разочарование авторитетного вора мигом рассеялось, едва он сумел различить в толпе высокую широкоплечую фигур Митяя.

– Митяй!

Широкоплечий обернулся на окрик. Всегда идеально приглаженные волосы Митяя сейчас слегка растрепались от налетевшего с запада холодного ветра. Над верхней губой красовались изящные тоненькие усики, которых Графин не видел прежде. Модное пальто, шапка, белоснежные, как у аристократов, перчатки… Во всем этом облике узнать Митяя можно было только по росту.

– Эким ты франтом, брат, – лукаво прищурился Графин, когда Митяй подошел и они крепко обнялись в знак приветствия. – Раньше, помню, за тобой такого не наблюдалось.

– Раньше! – Митяй с наигранной деловитостью стряхнул с воротника пальто невидимые пылинки. – Ты бы еще царя Гороха вспомнил, Графин. Раньше много чего не наблюдалось. А теперь тут все изменилось. Вся жизнь изменилась. Не слыхал разве?

– Слыхал, но не думал, что изменения могли коснуться и нашего образа жизни.

– Эх! – Митяй только рукой махнул. – Поедем обедать, брат. Я тебе сейчас такого порасскажу… Сам все и поймешь.

Слова старого товарища заметно насторожили Графина. Не тот человек Митяй, чтобы беспричинно дуть на воду. Значит, проблемы и в самом деле существовали. И кому теперь с ними придется разбираться, если не ему, Графину, как человеку, номинально стоящему во главе московского воровского сообщества?

Они вместе прошли через здание вокзала и оказались на площади. Оценив по достоинству щеголеватый наряд Митяя, в их сторонку тут же устремилось три или четыре извозчика, наперебой предлагая свои услуги.

– Я и гостиницы хорошие знаю, – бойко выступал один из них, прыщавый, еще совсем юнец, с длинными спутанными волосами.

Но Митяй не обратил на все эти предложения никакого внимания. Свой возница покорно ожидал их на противоположной стороне улицы. К нему-то и повел Митяй прибывшего в столицу Графина.

– Да не томи ты меня, – не выдержал Графин, когда они сели в экипаж и лошади рысью пустились вскачь. – Скажи толком, о чем речь. Хоть в двух словах обрисуй.

– Ну, если в двух словах, так это можно, – Митяй расстегнул ворот пальто. – Чекисты, которые ныне у власти, поопаснее жандармов будут. И поопаснее полицейских, с которыми мы привыкли иметь дело раньше. Никаких каторг и никаких острогов теперь практически не существуют. Ежели изловят кого, так сразу к стенке. И пулю тебе в лоб без суда и следствия. Разговор у них с нашей братией недолгий.

– Как так без суда и следствия? – недоверчиво откликнулся Графин. – А как же закон? Прокуратура? Судебные исполнители?

– Ничего этого почти нет. Есть только один закон – ЧК.

– Что же это за зверь такой?

Митяй рассмеялся.

– А вот это ты верно подметил, Графин. Зверь! Еще какой зверь. Но тут в двух словах не растолкуешь. Да и, честно тебе скажу, брат, не ЧК сейчас наша главная забота.

– А кто?

Слушая соратника, Графин не забывал смотреть по сторонам. Пролетка катила по булыжной мостовой не слишком быстро. И опытный взгляд авторитетного «ивана» невольно подмечал каждую встречавшуюся на пути мелочь.

– Молодая да нахрапистая поросль подняла голову, Графин, – поделился Митяй. – Именуют себя жиганами. Воры новой формации, черти бы их побрали. Традиций никаких не соблюдают, уркачей авторитетных ни во что не ставят. Стреляют и грабят почем зря.

– Вот как? А что же ЧК?

– Борются. Только этих жиганов, знаешь, сколько расплодилось? Не счесть! У нас тут в Москве еще ничего. Худо ль бедно, но можно сыскать на них управу. Пока, – многозначительно добавил Митяй. – А вот в провинциях такое творится. Сколько наших положили!

Черты лица Графина угрожающе заострились. Вкратце обрисованная соратником картина совсем ему не понравилась.

– Устои пошатнулись, Графин, – заключил Митяй. – Нужна твердая рука.

– Ясно. Я разберусь.

Пролетка свернула на Рязанскую.

Казань. Малина на Старо-Купеческой

Скулатый постучал кончиком папиросы по гладкому ногтю большого пальца правой руки, стряхивая с коленей высыпавшийся табак, и снова перевел взгляд на сидящего в кресле Гаврилу.

Болезненная гримаса ни на секунду не покидала лицо раненого уркагана. Простреленная лодыжка не давала ему покоя, даже когда, с наложенными на рану бинтами, он вытянул ее и осторожно опустил на низкий пуфик.

– Значит, так и сказал? – Скулатый чиркнул спичкой и раскурил папиросу. – Что я к нему на поклон явиться должен? Что он теперь хозяин в Казани? Я правильно все понял?

Голос старого уркагана звучал глухо и слегка надтреснуто. При этом почти после каждого слова Скулатый делал небольшую паузу и со свистом добирал воздух. Сказывался застарелый туберкулез – напоминание о годах, проведенных на каторге.

Скулатому было уже за шестьдесят. Свое прозвище он получил за широкие скулы, рельефно выделяющиеся на худом вытянутом лице. Волос у казанского авторитета почти не было, не считая того седого пушка, что обрамлял череп полукругом от одного виска до другого. Высокий покатый лоб рассекал узкий продольный шрам.

Гаврила избегал смотреть Скулатому прямо в глаза.

– Я передал слово в слово.

Скулатый горько усмехнулся и коротко переглянулся с двумя другими уркаганами, присутствующими в комнате. Верный соратник Скулатого Оглобля сидел рядом с ним на низком турецком диванчике, а молодой и неоперившийся еще, по мнению старого вора, Игнат разместился на подоконнике. Проникавший сквозь щель задернутых штор свет отбрасывал желтоватый блик на щеку Игната, и казалось, что это след от застарелого ожога.

– Слыхали? – обратился к подельникам Скулатый. – Что я вам говорил? Рекрут не остановится до тех пор, пока не приберет к рукам весь город. Хавальник у него здоровенный. Заглотнет – и не подавится. Если только… – Скулатый глубоко затянулся и тут же зашелся в сухом лающем кашле. – Если только мы его не заставим подавиться. Смерть Пети Маленького с рук ему не сойдет. И поклон я ему такой отвешу, что он его век не забудет, – желваки заиграли на скулах авторитета, когда он вновь обратился к Гавриле. – Сказал он, куда к нему на поклон явиться я должен?