Нечистые души
- -
- 100%
- +
Когда схватка заходила в тупик, Чудобольной принимался с койки пиликать на скрипке. Сигнал, что драке конец? В действительности это было только начало. Чудобольной отдавал распоряжение Юдину, и тот, набычившись, срывался с койки с высоко поднятым над головой шприцем, который, предположительно, должен был символизировать драгоценный меч, и, оседлав скамейку, под пронзительный вопль и цоканье «скакуна» бросался во главе больных масс на врага. Вот тогда начиналась подлинная бойня. Старенькие видеокамеры подхватывали зрелище, записывали материал и перенаправляли его телеканалам для эфира. Резня выступала свидетельством того, что больные восстанавливаются и идут на поправку. Очередной результат обучения и обменов. Ведь тяжелобольной человек драться не в состоянии. И все с красными от напряжения глазами наблюдали за битвой, вслушиваясь в добротные удары кулаков. По приказу Чудобольного Шаньсай вставал на стрёме у входа. Если появлялись роболеки, то подавался знак, и все немедленно утыкались в койки и изображали из себя убогие души, пребывающие на смертном одре.
Три раза в день роботы привозили в палату медикаменты. Это был своего рода обряд с элементами перформанса. Лекарства также можно было доставлять удаленно по трубкам, чтобы они сами собой поступали в тела пациентов. Ни температуру, ни артериальное давление роботы никому не замеряли. Все основные показатели в автоматическом режиме считывались датчиками, установленными на одежде или непосредственно внутри пациентов. Данные обрабатывались и анализировались центральным компьютером.
По случаю возвращения в палату Ян Вэй купил себе пациентскую робу, которая официально именовалась «персональным ассистентом по цифровому лечению». Не обзаведись Ян таким «помощником», то как бы он доказал, что больной? А человек, не способный доказать, что он больной, может сразу подыхать. Робы отпускались по ценам, установленным Чудобольным. Денег у Яна не было, да он и не собирался поначалу себе что-либо покупать, но Чудобольной приказал Юдину отвесить новоприбывшему тумак за такие мысли. Пришлось Яну писать долговую расписку о том, что, когда у него все-таки появятся деньги, он обязуется выплатить сразу и заем, и проценты с него. Похоже, комплект, который выдали Яну, остался от уже почившего пациента. Сказать, сколько тел пережила роба, было проблематично. Ткань давно прогнила и усохла. От многих компонентов робы остались одни дыры.
Когда роботы уехали, Чудобольной реквизировал все медикаменты и перераспределил их по-своему. Больше всего лекарств доставалось людям двух сортов: тем, кто лупил сильнее всего, и тем, кто больше всех проигрывал в карты. Запасы медикаментов на корабле потихоньку иссякали. Как по-научному воспользоваться и рационально применить имевшиеся препараты? Комиссия самоуправления больных и существовала для того, чтобы централизованно все планировать. Если тридцать доз Аторвастатина распределить поровну на десять человек, то они за один день их сожрут, а эффект от того будет нулевой. Если же эти дозы разбросать на двух-трех человек, то каждый получит достаточную на день порцию, но ведь все равно ничего не останется на потом. А потому не лучше ли дать нормальную дозировку лекарства одному-единственному человеку в надежде, что когда-нибудь он хоть чуток поправится?.. Эти и многие другие сложные опции служили испытанием Чудобольного на мудрость. И каждому варианту действия можно было найти должное обоснование в «Принципах больничного инжиниринга».
Роботы также доставляли в палату трехразовое питание, которое неизменно составлял суп из морской капусты и рыбьих костей с пампушками на крабовом мясе. Здесь это величали «питательными обедами». Чудобольной забирал себе и все эти вкусности и тоже перераспределял их на свое усмотрение. Самому себе он выделял три порции. А некоторые больные вообще ничего не ели. Так что Ян Вэю нередко приходилось голодать. На корабле-госпитале во всем чувствовался материальный дефицит. И такое положение вещей сохранялось на протяжении долгого времени. Больные подходили друг к другу за милостыней. А кое-кто отлавливал по палате каракатиц, морские огурцы, моллюсков и улиток и ел их.
Впрочем, ни приемы лекарств, ни приемы пищи не были главным действом. Наиболее важным мероприятием оставалось обучение и обмены. Больные были разделены на множество учебных групп, в каждой из которых состояло по нескольку человек. В одной группе с Ян Вэем оказались Лоуби, Юдин, Сюаньцинь и Цзинпай[4].
6. Всегда задерживают нас прелестные места
С того времени, как Ян Вэя насильно засунули в геронтологическое отделение, ему все не попадались на глаза, если не считать главреда в телевизоре, врачи, совершавшие обходы по палатам. Яну захотелось уяснить себе это обстоятельство. Но товарищи по болезни всячески избегали общения с ним на эту тему.
Как-то Сюаньцинь сполз с кровати, подошел к Яну и говорит:
– Пошли на прогулку?
– Пошли. На прогулку? – удивился Ян.
– Да, вон из палаты!
Ян Вэй предположил:
– Это что-то по части самоизлечения?
– Не, не, обычная прогулка! – заверил Сюаньцинь.
«Будто на корабле есть куда прошвырнуться, – подумал про себя Ян Вэй. – Здесь же все больные, утомленные духом и лишенные сил». Или неужто Сюаньциню вовсе и не было больно? Однако, как и все пассажиры, Сюаньцинь со всей очевидностью болел. Лицо у него было приплюснутое, черты шероховатые – не физиономия, а грецкий орешек. Брови и зубы у него напрочь выпали, а тело венчал горб. Зато в глазах продолжали мелькать искры. Прежде чем оказаться на судне-больнице, он был директором элитной средней школы. Все его учащиеся померли из-за болезней, а Сюаньцинь так и продолжал жить дальше. Вот его и увезли в больницу.
– Дрейфуем мы по миру, не знаем, где оставили края родные. Вернуться обратно – нельзя, а по ту сторону моря никак не доплывем. Так что по пути грех не поглядеть на открывающиеся перед нами пейзажи и места. Нагуляемся так, что о себе, родимых, забудем, – пояснил Сюаньцинь.
– Так твои болезни – в костном мозгу. Все тело у тебя болит, двигаться не можешь, – заметил Ян Вэй.
– Мы с тобой – из геронтологического отделения. А чем больше у заядлого больного не получается ходить, тем больше ему ходить хочется. Если нет прогулок – время никак не скоротаешь. А если время не коротаешь – пора умирать.
– Не боишься, что забьют до смерти товарищи по болезни?
– Не, это же чисто чтобы пошататься. Погуляем вне палаты, отыщем что-нибудь интересное, постоим, посмотрим и забудем о том, что вообще смерть бывает. Забудешь смерть – значит умрешь потом спокойно, – заключил Сюаньцинь.
Никогда прежде в жизни Ян Вэю не приходилось слышать столь причудливые утверждения. Остальные пациенты то ли не осмеливались, то ли не могли ничего сказать, а вот Сюаньцинь прямо так ему все и выложил. Поколебавшись, Ян все-таки согласился. Лучше уж подыхать, чем жить в тумане и неизвестности. Ян опасался, что умрет с раскаянием на сердце. А прогулка, судя по всему, давала, по крайней мере, возможность сгинуть бесстыдно.
Ян Вэй вслед за Сюаньцинем покинул палату. Как оказалось, они не вдвоем, а целой компанией отправились на разведку. С ними пошли еще Юдин и Цзинпай. Лоуби тоже покатился на своей коляске, показушно прижимая к груди томик «Принципов больничного инжиниринга». Все они состояли в одной и той же учебной группе и будто буднично отправились вместе прогуляться. У этого занятия даже было официальное название: «Лечебные туры».
Ян Вэй согласился увязаться за Сюаньцинем еще и потому, что надеялся по пути найти ответы на тревожившие его вопросы: «Кто я и откуда? Чем болею? Лечили ли меня уже чем-то? Как я оказался в геронтологическом отделении? И когда умудрился состариться? Корабль-госпиталь несется против времени? Куда подевались врачи? И как мир стал таким? Или же он всегда таким и был?»
7. Обгоняют скорого скакуна бамбуковый посох и пара лаптей
Они сбросили пациентские робы, переоделись в гражданское платье, смастеренное из простыней, и обувку, сотканную из водорослей, и, вооружившись метлами вместо тросточек, отправились на смердящую палубу под пылающим небом. Будто действительно решили развлечься неспешным променадом, повидать окрестности.
Снова в глаза бросился размах судна. Оно раскинулось на все стороны олимпийским парком, над которым вздымалась беспрерывная гряда надстроек, убегавшая нескончаемой чередой вдаль и возносясь неимоверно высоко ввысь. Здания были сплетены в единое целое огромным количеством канатов, складывающихся во впечатляющую паучью сеть. Домики были выстроены как попало и стояли неровной насыпью. Некоторые из них были овальной формы, другие напоминали ящички, третьи – петли, четвертые – яйца и так далее. Выглядело все это актуальным арт-объектом, собранным из модулей.
Большое море накатывало могучими волнами, блистая открытым пламенем. Для Ян Вэя этот океан складывался в непроницаемые высокие застенки, которые отделяли больницу от некоего скрытого внешнего мира. Ян предположил, что на такие меры могли пойти только ради изоляции инфекционных заболеваний. Заполнили больными целый корабль под завязку и окружили его морем-оградой. Кто выступил со столь оригинальным замыслом? Пациенты могли куда угодно забредать на корабле, но никто сбежать из больницы не смог бы. Все продумано до мелочей.
Повсюду виднелись стационарные или летучие сканеры и датчики – составные частички биометрических установок. Строения были обвешаны крупными изображениями одного и того же господина средних лет: мэтра медицины, человека высокого и сухощавого, благовоспитанной наружности, в очках в черной оправе. Выглядел он интеллигентно. На его лице сияла улыбка. Одет мэтр был в аккуратно отглаженный белый халат. Ян Вэй задумался. Начальник больницы? Однако врачей во плоти он что-то пока на судне не встречал.
Сборище больных, подобно тургруппе, вольно бороздило палаты разных отделений, каждое из которых радовало взор достопримечательностями. Отделения наслаивались друг на друга, поднимаясь обрывистыми выступами и спадая вниз острыми гребнями. Размещались отделения на палубах с третьей по тридцать вторую. На первой палубе организовали диагностическое отделение, на второй – хирургическое. Все остальное пространство составляли палаты больных. Помимо портретов эскулапа, на ветру еще колыхались красочные вымпелы, которые якобы смастерили и преподнесли судну благодарные пациенты. На знаменах были сплошные хвалебные речи: «Прежде чем отправиться за чудодейственным средством на рынок, вспомни, что самое действенное излечение дарует Море», «Вырежем без остатка скорым скальпелем затаившуюся в нас угрозу, действенным искусством врачевания одолеем застаревший недуг», «Наш божественный край целебен! Неужели вам когда-либо доводилось встречать больных на Востоке?», «Тепло приветствуем мы друга ковыляющим на ногах, радостно провожаем друг друга легкой поступью».
У главного входа в каждую палату высилось, подобно памятнику, электронное табло, на котором крутились цифры, обозначавшие общее число больных на корабле. Строки были длинными и не умещались на дисплее. Цифры не складывались. На экранах вертелись числа от трехсот тысяч до трех миллионов – разница немаленькая. Сколько же пациентов вмещало судно? Таких подробностей больным знать не полагалось. Им оставалось высматривать нужные им номера и имена, а также ожидаемую продолжительность жизни.
Тургруппа больных посетила занимавшее огромное пространство отделение абдоминальной хирургии. На многие тысячи человек здесь было всего несколько сот коек. Каждый день приходилось кулаками заново перераспределять места. В таких обстоятельствах число обитателей отдельно взятой палаты действительно будет очень сложно установить точно. Видя такую картину, Ян Вэй подумал, что ему это все было до боли знакомо. Словно он и сам здесь успел пожить. В инфекционном и дерматологическом отделениях людей было даже больше. Больные разобрали листовое железо с бокового киля и учинили самострой. Получилась неровная и запутанная громада, напоминавшая гору трущоб. Там все и схоронились. А вот в отделении общей медицины палаты были помельче, поуютнее, попадались даже комнатки на трех, двух и одного человека. Занимали их пациенты различного социального происхождения. Ухаживали за ними в индивидуальном порядке специально приставленные роболеки.
На перекрестке группка наткнулась на разбросанные в произвольном порядке трупы пациентов. Их сюда нашвыряли еще живые товарищи по болезни. Отвечавшие за уборку тел роботы не спешили разбираться с грудами. Лоуби заметил, что у машин от морской воды изъело все электросхемы. Снова пронеслись мимо, прокладывая себе дорогу, представители Общества самоизлечения. Ян Вэй не без зависти посмотрел на бегущих трусцой и подумал, что они меньше кого-либо на корабле чем-то были озабочены. Будто уже скинули с себя все оковы. Сюаньцинь же заявил:
– Эта шайка и других, и самих себя обманывает. Присмотрись к ним. Это только кажется, что они бодро несутся. А по факту все уже передохли, это двигатели с постоянным магнитом, которые у них установлены внутри, поддерживают видимость, что там теплится жизнь.
Туристы еще зашли посмотреть ВИП-палаты на 13-м этаже. Эти помещения еще называли «палатами вечно живых». Больные лежали на койках в полной неподвижности. Все ЭКГ демонстрировали одну и ту же прямую линию, однако ИВЛ-аппараты в глотках пациентов продолжали работать, жужжа роем комариков. Медицинской помощью здесь занимались более продвинутые роболеки, которые применяли для лечения всевозможные препараты. Больных неизменно поддерживали в состоянии оказания экстренной помощи, хотя в действительности им ничем уже нельзя было помочь. Сквозь гнилую плоть просвечивали косточки. Это и был основной источник вони, распространявшейся по кораблю-госпиталю. Зато настенные мониторы продолжали крутить улыбающиеся лица и веселые речи пациентов при жизни.
Сюаньцинь пояснил:
– Эта банда выложила приличные деньги и вступила с кораблем-госпиталем в долговременные отношения. Возможно, эти люди и были среди первых устроителей нашей флотилии. Получали они первоклассное лечение, отсюда – нехватка высококачественных лечебных материалов.
Юдин захлопал и загоготал:
– И померли. Все померли!
Цзинпай пронзительно взревел:
– Передохли, а койки не освободили!
Лоуби пробормотал:
– Не стало их – так честнее.
Ян Вэй же подумал, что больные в ВИП-палатах получали более качественный уход, однако держались за жизнь не столь крепко, как пациенты из палат попроще, где лечение было похуже. Если это так, то, значит, есть все-таки некоторая уравниловка. И повышается общее сознание ценности жизни.
Гуляющие также добрались до 33-й палубы. Здесь были устроены плавательные бассейны, теннисные площадки, парные, массажные кабинеты, клуб по игре в шахматы и карты, кинотеатр и многое другое. Однако пациенты по большей части предпочитали сидеть по грязным палатам и развлекать себя сами. Сам-себе-турист вроде Сюаньциня был здесь в диковинку. От лечебных туров сердце трепетало сильнее, чем от самоизлечения.
Идти дальше вверх было затруднительно. На самой верхотуре корабля блистал целый выводок чего-то, напоминавшего мохнатые светила. Сияние это сетью охватывало и оглашало все вокруг нестройным хором трескучих звуков. Разглядеть, что именно там светило, не было никакой возможности. Все обилие деталей тонуло в ярком свечении огненного моря. Больным путь наверх был заказан.
8. Не без сожаления вверяю себя далекому берегу
Тургруппа больных утром снова вышла на променад, исходила и осмотрела все вдоль и поперек. Притомившись, они устроили передышку, поели и приняли лекарства. После чего экскурсия продолжилась. Под вечер компания добралась до – 1-й палубы, где оказалась постройка, устроенная из старых контейнеров. Это была обитель докторов. На контейнерах небрежным почерком было выведено: «Врачебные кабинеты». Надписи вызвали беспорядочные воспоминания.
Сюаньцинь заявил:
– На прогулку мы вышли как раз в поисках врачей, поглядеть, куда они запропастились. Вот вам тайная достопримечательность.
Экскурсанты заглянули в щель одного из контейнеров. Им открылась убогая и плохо прибранная комнатушка, в которой громоздились загаженные складные кровати. Дополняли их покрытая тонким слоем пыли лечебная консоль и грязный умывальник. Посреди помещения отупело стояла отара усохших до обтянутых кожей скелетов врачей, чьи серые лица мрачно созерцали бессильно откинувшегося на стуле доктора средних лет, сипло вещавшего без остановки, как ученик начальных классов, тарабанящий вызубренный урок.
Ян Вэй удивленно поинтересовался:
– А чего это доктора здесь попрятались?
Ответил Сюаньцинь:
– Их попросили оставить палаты. А то они и так на грани исчезновения.
– А это кто? – сочувственно спросил Ян, кивнув в сторону сидящего врача.
– Доктор Мэйло[5], начальник геронтологического отделения.
Собравшиеся вокруг доктора Мэйло коллеги излагали «историю болезни» – в сущности, лечили воображаемого больного. Тем самым они будто переносились в былые дни, когда криком чуть ли не призывали себе на подмогу ветры и тучи, верша чужие судьбы, и утихомиривали свое желание врачевать. Ну и заодно, на всякий случай, готовились к тому возможно грядущему дню, когда их вновь распределили бы по палатам. Монотонные разъяснения затягивались. Доктора твердили одно и то же, словно их спросонья охватила сомнилоквия. Действо это можно было уподобить беспрерывным съемкам одного-единственного кинокадра. Физиономия у Мэйло отливала синевой металла и не выражала абсолютно ничего. Врач походил на неприступный морозный пик. Только вершина его вместо снега была укрыта хаотичными клочьями подернутых проседью волос, а тело обволакивал белый халат в грязных подтеках.
Внезапно Мэйло открыл рот и перебил разглагольствования:
– Ладно уж вам, даже я вас не понимаю! Искусство врачевания наше достигло той стадии деградации, когда и на людях стыдно показаться… А вы же сливки науки! Ну чего мы с вами тратим впустую время? Давайте уж перейдем к сути!
И снова все началось сначала. За одну минуту обсудили все ключевые моменты: состояние больного, течение болезни, предполагаемый диагноз, корректную методику лечения, сомнения… Те врачи, которые не могли высказаться вразумительно, отсеивались директором Мэйло как непригодные к «врачебной практике» и высылались на палубу. Это было предельно суровое наказание, ведь на палубе размещались палаты больных, выродившихся в хищников. У красноглазых пациентов беспрестанно урчало в животе. Врачи вконец утрачивали всякую способность поддерживать отношения с больными. Если у кого-то из них вообще когда-либо наблюдался такой дар.
Среди прочих был доктор Силинь, который двадцать семь раз подступался к сдаче «истории болезней» и все равно не заслужил одобрения доктора Мэйло. От того Силинь горько разрыдался. Мэйло признал, что воображение подчиненного иссякло и что его следует изгнать во «врачебную канцелярию».
Лоуби, обращаясь к Ян Вэю, заметил:
– Посчастливилось же тебе увидеть наши резкие перемены, достойные чуть ли не костюмированной драмы! Где ты еще увидишь, как доктора на словах лечат больных? Без этого они вконец растеряли бы все физиологические функции и выродились бы в нечто типа глистов. Смотри, как они унижаются и уменьшаются. Раньше они порхали по больницам в белых халатиках, так выматывались после каждого ночного дежурства и телом и душой, что ноги едва волочили. И глоток воды себе позволить было что заглянуть в сортир. Что уж говорить о том, чтобы ненадолго присесть и отдохнуть. И тогда они ежеминутно жаловались, все как один утверждали, что так работать нельзя. А самих охватывало такое воодушевление! Думали, что они ровня небожителям. А теперь все они, как один, сидят без работы и молчат, боятся остаться совсем не у дел. Сожалеют без конца, сетуют на то, что было раньше… Но жить дальше вместе с больными они не могут.
Ян Вэй думал было спросить, как это врачи умудрились так глубоко погрязнуть в депрессии, но с языка у него сорвалось следующее:
– Жить дальше? Так врачи же все равно не умирают!
Этим Ян испугал и самого себя. Товарищи по болезни смерили его странными взглядами. Откуда это какому-то Ян Вэю было известно, что врачи не умирают? На корабле-госпитале об этом никто не знал. Многие больные вообще забыли, что доктора существуют. Выход на палубу с целью поглазеть на врачей был сопоставим с посещением зоопарка, чтобы повидать заметно поредевшую семью панд.
На врачебной летучке теперь обсуждались конкретные случаи болезней и ролевые игры. От того врачи немного расслабились и, отступая от установленного порядка, начали обмениваться забавными слухами и пересудами о пациентах. Завладев данными из центрального компьютера, доктора получили доступ к некоторой информации по больным. Благодаря этим крупицам знаний в слова врачевателей привносилась доля правдоподобия.
На этот раз все признали, что наибольший интерес вызывает Шаньсай. Тот до поступления на корабль был менеджером крупной компании. У Шаньсая случилось психическое расстройство на базе стероидов. И к тому же он заболел СПИДом. По большей части пациент тихонечко сидел в уголке, ничего не предпринимая, но иногда проявлял агрессию, обращаясь в тварь под видом человека. Врачи единодушно высказали мнение, что проблемы со стероидами как-то связаны с энцефалитом на фоне ВИЧ. Это и приводило к драматичной трансформации Шаньсая. Доктора, захлебываясь от восторга, начали рассказывать, как Шаньсай недавно вырвал внутривенный шприц, залил кровью всю палату, да еще подверг угрозе других пациентов, норовя наброситься на них и покусать, чтобы все они заразились СПИДом.
Врачи поочередно разыгрывали из себя Шаньсая:
– Ты тоже должен переболеть. Ты – следующий!
– Ах ты мерзкая гадюка! То ли хочешь другим навредить, то ли желаешь, чтобы не одного тебя коснулась эта беда. Так не пойдет!
– Вот так мерзость! Как же интересно! Роботы ничего ему не сделают.
Доктора уже выглядели не настолько зажатыми. Они будто снова оказались в палатах и снова слились с пациентами в единое целое. В прошлом они по этой части недостаточно себя проявляли. И вот теперь избавлялись от печалей.
Сюаньцинь заметил:
– Уморительно! Будто мультик смотрим. Правильно сделали, что пошли на прогулку. По крайней мере, не останется сожалений, если умрем.
Лоуби отозвался:
– Да в любое время есть такие забавы, просто больным не хватает фантазии, чтобы ими насладиться.
Юдин вставил:
– Ыгы, наконец-то все ясно с Шаньсаем. С ним – полная фигня! Вернемся и приведем его в порядок!
Цзинпай заключил:
– Все-таки знают врачи, насколько все плохо обстоит с больными. А ведь Шаньсай еще пытался с нами за телик конкурировать!
Прогулка легла бальзамом на сердце и восстановила прерванные на много лет связи между врачами и больными. И все оттого, что пациенты вздумали подглядывать в щелочку. Прежде они не осмелились бы такое сделать. Больные же при виде врачей норовят склонять головы и прижимать уши, умолкая подобно цикадам, впадающим с наступлением зимы в спячку.
И тут вдруг доктора упомянули Ян Вэя:
– Но самый занимательный у нас тип – койка № 1965 в геронтологическом отделении. Что о нем скажешь? Щекотливый случай!
– Да, это же Особобольной. Необыкновенный хрыч. Боюсь, никто не придумает, как его лечить.
– Поговаривают, что сам профессор Ваньгу[6] о нем хлопотал!
– Черт возьми! А чего же он до сих пор не сдох тогда?
Консилиум обернулся галдежом. Четверка товарищей по болезни устремила взгляды на Ян Вэя. Тот в смятении повернулся, желая как можно скорее удалиться.
Юдин стрелой кинулся, преградил ему проход и с недобрыми нотками в голосе произнес:
– Так-так, старый пердун, получается, это у тебя внутри вирус. Откуда ты к нам явился? Нагадить нам всем хочешь?
Цзинпай с любопытством спросил:
– И что за лечение ты прошел, чтобы стать Особобольным? Да и еще Ваньгу за тебя ухватился! Но на ВИП-больного ты не тянешь.
Лоуби помог Ян Вэю выкрутиться из затруднительного положения:
– Он, кажись, и сам не помнит, чего наделал. Пока он только на слуху у врачей. Ему надо усиленно учиться. Если хочешь вписать новую главу в «Принципы больничного инжиниринга», то одним пожиранием водорослей не обойдешься.
Ян Вэй тревожно вставил:
– А кто этот профессор Ваньгу? Надо бы мне его поискать, поспрашивать, что со мной приключилось. Помогите мне его отыскать!
– Не спеши, – успокаивающе сказал Сюаньцин. – Корабль-госпиталь же не просто так транжирит средства и плывет наобум. Не даст он всем больным в одну ночь вымереть. А то к чему врачи попрятались в контейнеры и говорят про нас? Не насмарку же вся наша прогулка!
9. В кошмаре среди ночи перенесся я вдруг на родину