Нечистые души
- -
- 100%
- +
По возвращении в палату Юдин с Цзинпаем на пару облили Шаньсая из шланга, застав соседа врасплох. Остальные пациенты с упоением наблюдали за омовением. Шаньсай катался по полу и скорбно выл, пока не расстался с заначкой. Только получив деньги, Юдин отстал от него.
Чудобольной изображал, будто ничего не видит, и продолжал резаться в карты. Не отвлекаясь от занятия, он попросил товарищей по болезни помочь ему выскоблить волокна, затесавшиеся под кожей. Попытки выполнить просьбу вылились в то, что ужасающая боль одной ранки навлекла на себя всеобщее внимание. Чудобольной, обливаясь потом, орал во всю глотку и пиликал на скрипке. Параллельно он стал потчевать соседей сюжетами из жизни свиновода. Заявил, что в былые времена был чуть ли не генералиссимусом. По единому касанию струны к нему сбегалось стадо кабанов, готовое непобедимым войском штурмовать горы и переходить реки вброд. Даже мясники некогда трепетали перед Чудобольным.
От прогулки Ян Вэя охватили мечтания вперемешку с досадой. Сознание собственного статуса Особобольного вызывало в нем трепет и ошеломление, но в то же время и известное любопытство. Небо стемнело, а Ян все никак не мог заснуть. Тогда он выскользнул из палаты. Даже не знаешь, можно ли такое назвать побегом. Ян вроде бы припоминал за собой дурную склонность к бегству. Но в этот раз его поведение можно было списать на переживания по поводу лечебного тура. Ян попробовал отыскать когда-то вроде бы лечившего его профессора Ваньгу, но на замершей в мрачном молчании палубе не оказалось ни души. Даже члены Общества самоизлечения ретировались. Выглядевшие дремучей чащей палаты сливались воедино. От них несло сыростью и холодом. Все затихло, если не считать шума волн.
Ян Вэй проходил мимо помещений, обозначенных табличками: «Компьютерная томография», «Цифровая радиография», «Компьютерная радиография», «Скорая помощь», «Специальный осмотр», «Специальный досмотр», «Стоматология», «Оториноларингология»… А еще «Аптека», «Банк крови», «Кислородная станция» и прочее. Везде двери и окна были поломаны. Оборудование стояло брошенное и бесхозное. Не потому ли, что врачей попросили оставить палаты?
Ян будто вернулся в хорошо знакомое место. Только никак не мог припомнить, что это за место.
Между забортных трапов вдруг пронеслись какие-то бесформенные блики. Опустившись, они сложились в человеческое лицо, которое уставилось на Ян Вэя и долго не отводило от него взгляд. Свет принял вид синюшного старца. Наконец мягкий голос произнес:
– Родной ты наш, возвращайся.
Ян не нашелся что ответить. Ясное дело – этот корабль не из числа обычных. Он также заметил, что какие-то существа на грани между людьми и зверями стали собираться и окружать его. Вскоре вся палуба была заполнена искрящимися призраками. С мачт свисали совершенно нагие большеголовые существа, в какой-то мере напоминавшие человека. Из моря выскочили диковинки, даже лиц не имевшие, и беззвучно выстроились в хвосте корабля. В воздухе стояла нестерпимая вонь.
Ян Вэй собрал волю, не поддался эмоциям и заявил самому себе:
– Это место тебе вполне знакомое, ты всегда здесь жил. Только запамятовал как-то об этом. Не бойся. Считай, что ты вернулся в родные места.
Ян помнил, что даже слишком хорошо был знаком с больницами, которые ему почти что стали домашним очагом. Госпитали называют иногда еще «омутами нежити». И вот с наступлением текущего этапа развития общества человечеству предстояло по таким омутам передохнуть и через покойницкие устремиться в мир иной. Не таких ли утихомирившихся духов повстречал он?
Долго простояв как деревянный истукан, Ян Вэй вдруг пробудился от наваждения. Странные видения пропали. Звезды сверкали вкосую, лунный свет блестел рассеянно. Большое море безмолвствовало, тепло сияли блуждающие огоньки. Корабли флотилии дрейфовали носом к хвосту, образуя грандиозное кольцо, подобно тем, что окружают некоторые планеты. Самое величественное из всех возможных творений человека в этом мире. Из-под бордовых волн выстреливали столбы серебристого света, возносившегося к краям небес. Звездное полотно, походившее на раскинутую соломенную циновку, смотрелось до невозможности прохудившимся, почти державшимся на соплях. Ян заметил человека, опершегося о борт корабля и во все глаза взиравшего на осыпающийся Млечный Путь. Вроде бы отправленный в ссылку доктор Силинь. Ян направился к нему. Но врач вдруг бесследно пропал.
Тогда Ян Вэй снова подошел к электронному табло и отыскал там имена, а заодно и срок жизни Юдина, Цзинпая, Сюаньциня и Лоуби. Яну раньше думалось, что бытие – азартная игра. Никогда не знаешь, выпадет тебе долгая жизнь или скорая гибель. А оказалось, что даже со смертью все уже заранее спланировано. Но дня своей скоропостижной кончины Ян на табло не нашел. Это повергло его в замешательство, а затем и в большое волнение. Перестав бегать и прыгать куда глаза глядят, он вернулся в палату. Когда уже начало светать, Ян обнаружил сгрудившихся вокруг, подобно голодным духам[7] или прожорливому скоту, и мрачно глядящих на него Сюаньциня и прочих товарищей.
Лоуби осуждающе спросил:
– Чего это ты сам по себе намылился на прогулку? Или ты все «Принципы» уже выучил наизусть? Какой же ты дезорганизованный и недисциплинированный! Вот сдох бы ты под шум прибоя, и что тогда?
Юдин кулаком заехал Ян Вэю по лицу:
– Вздумал себя считать самым почтенным из нас? Порезвиться вздумал у нас за спиной? Что, смерти не боишься и кичишься этим? Да ты даже удар не держишь!
Цзинпай заявил:
– Отправился, что ли, на поиски профессора Ваньгу? Так скажи нам об этом! Узнаем, какое у тебя такое особое лечение, и, может, нам тоже перепадет!
– Слышал я, что какой-то пациент ходил так по ночам, глазел на зрелища, которые другим не доводилось видеть. Может, этот малый открыл какой-то новый маршрут? – предположил Сюаньцин.
Ян Вэю стало и печально, и стыдно. И еще он забеспокоился, что товарищи по болезни больше не возьмут его на совместные прогулки.
Но Сюаньцинь все равно его позвал. Все снова вышли на палубу. Клубившееся красным заревом Большое море, от которого негде было укрыться, разрозненными вспышками озаряло металлические стенки палат, но не находило в них никакого отблеска. Привидевшихся прошлой ночью фантомов Ян Вэй нигде не заметил.
Юдин пнул Ян Вэя:
– Ничего не видно. Ну и лети ты в море на корм рыбам! – С этими словами он взялся за Яна, изображая, что готовится выкинуть его за борт.
У Ян Вэя промелькнула в мыслях радость. Он выжидал встречи с морскими глубинами. Но в это мгновение посреди палубы появилась одинокая птичья клетка, преградившая компании путь вперед. Юдин поставил Яна на палубу. Вскрикнув, Лоуби затормозил коляску. Сюаньцинь хотел подтолкнуть товарища, но тот отмахнулся.
– Если хотите, чтобы я и дальше ходил с вами, то надо нам всем быть заодно, как это бывает в молодости. Надо делить друг с другом возможности поучиться, погулять и посовершенствоваться. Не задирайте нос передо мной. Я вам не увечный. Я такой же полноценный, как все вы, и ничем не хуже вас. – Лоуби будто раскапризничался. В его словах чувствовалась усмешка. – В книгах обретем мы и золотые чертоги, и дев со щечками краше яшмы! Мне не больно, совсем не больно…
Птичья клетка спасла Ян Вэя от падения в море. Но тут же дала знать о себе боль. Все переглянулись. Почувствовав недоброе, они обогнули клетку и продолжили поход. Каждый участник тургруппы чем-то мучился. Юдин страдал тяжелой уремией. Должное лечение он не получил, деньги растратил, из подручных средств смастерил самому себе диализатор и жил теперь день ото дня. У Цзинпая была запущенная до неизлечимости венерическая болезнь, но оставались кое-какие деньги, на которые он покупал и глотал втайне от Чудобольного лекарства. Лоуби прежде одолевали нижние конечности, которые болели так нестерпимо, что он взял и собственноручно их отпилил, заделавшись инвалидом. Денег на экзоскелет у него не имелось, вот и собрал Лоуби инвалидную коляску из того, что было. У Сюаньциня вылупились огромные меланомы. Некогда он проходил этап терминации клеточного цикла и принимал таргетированно лекарство для активации мутации гена BRAF, но бросил все на полпути, понимая, что жить ему оставалось недолго, а потому лучше уж было дать себе пожить качественно. Все силы мозга и души выскреб каждый из них, чтобы попасть на плавучий госпиталь.
В прежней жизни Юдин ходить быстро уже не мог. На международных соревнованиях он раз за разом терпел неудачи, но был вынужден бегать из-за повышенного внимания спонсоров. Те наказали ему снова стать чемпионом мира. В таких обстоятельствах Юдин и заработал себе тяжелый недуг, который вынудил его все бросить. Не боясь навлечь на себя насмешки, он вполне резонно и по существу рассказывал окружающим о причинах краха. Поступление на корабль позволило ему как можно дальше убраться от стадионов, обратившихся для него кольцами преисподней.
Цзинпай родился у матери-одиночки. В семье было пять мальчишек и девчонок, он был младшим. С детства Цзинпаю перепадало мало заботы, все им помыкали. Рос он сам по себе, без людей, с которыми можно было бы поговорить, если не считать старшую сестру. Ее Цзинпай любил всем сердцем, но у девушки уже был воздыхатель. Тогда Цзинпай взял и подхватил сифилис, чтобы перетянуть на себя внимание сестры. Но в конечном счете не дано им было быть вместе. Вот Цзинпай и ушел из дома, погрузился с головой в дело вылавливания утопленников, заработал себе деньжат и добрался до корабля-госпиталя.
Лоуби угодил в чиновники. Каждый день брал себе сверхурочку, но все равно не мог выполнить все, что наваливало начальство. Помимо супруги у Лоуби была интрижка на стороне, но любовница принялась шантажировать его и, к пущему расстройству, разбазаривать все денежки, которые он выбивал себе торговлей влиянием и казнокрадством. Утомился Лоуби. Единственным решением было взять отпуск, отправиться на бессрочные каникулы, а лучше всего – организовать отдых, из которого можно было бы никогда не возвращаться. Вот Лоуби и подхватил болезнь, оформил больничный, купил билетик на судно-больницу и вырвался из уз мирской суеты.
Сюаньцинь заведовал средней школой, кормился откатами от поставщика продовольствия, которому отдал на аутсорс питание детей. Стали завозить им еду сомнительного качества по сходной цене. Результат – массовое отравление и гибель учеников. Сюаньцинь глубоко раскаивался в содеянном, ощущая себя в некоторой степени виноватым и испытывая некоторые угрызения совести по этому поводу. Вот Сюаньцинь и словил смертельную болезнь, вобрав в себя мучения, и, пройдя немалые испытания, избежал наказания. Отделался денежной компенсацией и оправдательным приговором в связи с непреднамеренным нарушением. Корабль-госпиталь служил ему наилучшим эликсиром для обретения убежища и покаяния.
У каждого товарища по болезни были достаточные основания, чтобы загреметь с недугом. Они словно только и жили для того, чтобы чего-нибудь да подхватить. Только по состоянию здоровья им удалось покинуть сушу и уйти в море. Мучимые болезнью могут обрести сочувствие только друг в друге, вот и сгрудились они сообща в одной лодке. С другой стороны, особи одной породы плохо уживаются друг с другом, вот и машут копьями под одной крышей. Наверное, это и имеется в виду, когда мы говорим о том, что нечто делается волей-неволей. Нет более подневольного вида людей, чем люди больные. А когда все люди поголовно больны, то только с больными и ведешь дела. Для такого человека, как Ян Вэй, несведущего, какая зараза его охватила, и не знающего, когда ему было дано умереть, выжидание смертного часа на таком корабле было и страшно обидно, и странно многозначительно.
10. Уперлись в небо несметные синие скалы
Все беспокоившие его вопросы Ян Вэй выложил Лоуби в надежде обрести наставления. Калеке все было известно, он служил эдакой энциклопедией для палаты. Только не ходячей, а в каталке.
Лоуби самодовольно заявил:
– В «Принципах больничного инжиниринга» такое черным по белому не напишут. Корабль-госпиталь же должен оставаться всегда тайной тайн. А то главред к нам не заходил бы на консультации, и мы от того еще больше проиграли бы. Задай-ка ты свои вопросы Сымину[8].
Сымином звался действовавший на судне алгоритм, который контролировал и центральный компьютер, и роболеков, и движок, отвечавший за поиск и мониторинг данных, и производившие медикаменты конвейеры, и хирургическое оборудование на ЧПУ, и работавшую в реальном времени платформу для отслеживания поступления лекарств, и беспроводные датчики, и пользовательские терминалы, и все прочие составные части колоссальной бортовой системы. Все от сканирования радионуклидами до химиотерапии, от визуализации легких до трансплантации печени, от создания нейронных связей в головном мозге до модификации генов, от транспортировки трупов до перемещения лифтов находилось в ведении у работавшего с большими данными Сымина, который, подобно воздуху, существовал сразу везде и нигде.
Со слов Лоуби, после того как больные массы овладели столь желанным правом быть «хозяевами в больнице», они воспользовались обретенным положением полновластных распорядителей собственных судеб, чтобы препоручить Сымину всю тяжелую ответственность по уходу за пациентами на корабле. На врачей же положили с пробором и просто не пускали их в палаты. Вот живые лекари и ютились в контейнерах под палубой.
Сымин распространился в палатах под видом бесчисленных датчиков на пациентских робах и внутри больных тел. Он в любой момент мог проверить у какого угодно больного артериальное давление, насыщение кислородом, пульс, функции почек и печени, сахар и электролиты в крови, а заодно аппетит, жажду и естественные испражнения, каждое слово и каждое дело, даже сказанное или сделанное во сне. Сымин отслеживал во все глаза любое изменение в телах пациентов. С помощью интернета вещей алгоритм через разъемы на каждой койке и робе напрямую всыпал или вливал медикаменты в больных. В крайних случаях система отправляла роболеков для проведения лечения в индивидуальном порядке.
Обыкновенно Сымина можно было наблюдать на тех самых плакатах, развешенных по всему судну: он и был долговязым мэтром медицины средних лет с очками в черной оправе и интеллигентным выражением лица. Сымин еще любил под видом известных и неизвестных больным массам лиц появляться на экранах в палатах, в отсутствие врачей, осеняя больных высочайшими визитами и напрямую контактируя с ними самым интимным образом. Иногда он называл себя специальным посланником начальника больницы, иногда – руководителем группы по вопросам комплексного лечения, иногда – чрезвычайным ответственным по специальным болезням. Но больше всего Сымину нравилось исполнять роль главреда «Новостей медицины и фармацевтики». А вот ведущих телепрограмм ему, похоже, надоело изображать.
Сымин представлял собой программу, возникшую из процессов на нейроморфном компьютере. Еще при первом появлении на судне вычислительная мощность Сымина была сопоставима с возможностями сорока миллиардов нервных синапсов. Каждый его атом мог хранить пять бит данных. Сымин мог уяснить любой анализ, любой КТ-скан, любой результат ЯМР-спектроскопии, любые генетические карты. Как-то одной больной лейкемией врачи поставили летальный диагноз, а Сымин в одну минуту прошелестел материалы, которые при запуске на печать превратились бы в груду бумаги протяженностью в пять километров, и выступил с неожиданной рекомендацией, вернувшей пациентку к жизни.
Поначалу доктора все же видели в алгоритме лишь высокоэффективного подручного и отдавали ему всякие указания и приказы, которые программа прилежно исполняла, оставаясь на вторых ролях. Напоминал Сымин врачам, что по такому-то рецепту может случиться вот такая-то аллергическая реакция, давал советы по возможным методам лечения и выдавал самую первичную визуализацию того, что может произойти с пациентами в свете проявившихся проблемных симптомов. Врачи были убеждены, что Сымин будет им служить верой и правдой. Считай, больница обзавелась сторожевым псом. И еще целители полагали, что машине под силу справиться только с самыми примитивными болезнями. Что-то посложнее, вроде травм после ДТП и требующего взаимодействия множества специалистов курса лечения, должно было остаться за врачами. Нельзя же на каждый дом выделить по роботу, который будет принимать у всех роды, и по устройству, которое будет кромсать всем слепые кишки. Даже если технологии станут куда совершеннее, ничто не заменит прямое взаимодействие врача с пациентом. К больным нужен гуманный подход, а гуманизмом искусственный интеллект не страдал. Да и надо было помнить о всяких факторах риска. Что прикажете делать с душевными болезнями? Алгоритм, естественно, может распознать, что у человека в нейронных путях творится что-то нехорошее с гамма-аминомасляной кислотой, глютаминовой кислотой, серотонином, ацетилхолином, норадреналином или дофамином, но понять, какой мир рисует себе воображение шизофреника, машина никак не может. Ну не проникнет ПО в тайны, связывающие врачей и больных. Все, чего врачам не хватало в Сымине, – модуля для принятия заветных красных конвертов с внеплановыми денежными подношениями. И еще функции, чтобы он различал больных состоятельных и больных несостоятельных.
Нововведения вызывали глубокое недовольство рядовых пациентов, которые желали подлинной реформы здравоохранения. Разочарование относительно положения дел в больнице испытывало и некоторое – минимальное – число врачей, ответственно подходивших к делу. Такие лекари осознавали, что отрасль претерпевала тяжелейший кризис: разбухший административный аппарат, полный застой по части инноваций, духовная деградация, расцвет коррупции. У врачей за норму считалось выписывать больше лекарств, чем нужно, брать комиссионные, принимать «на лапу» и сдавать в аренду кабинеты третьим лицам. Противоречия между докторами и пациентами обострились. И ко всем этим проблемам, складывающимся в затяжной недуг, не было никакой возможности подступиться. Изнутри больницы с ними справиться было невозможно. Только через полномасштабное внедрение ИИ, Интернета, Больших данных и Облачных вычислений удалось искоренить угрозы и вызовы, с которыми столкнулась больница, и даровать новую жизнь всему делу медицины.
Придерживавшиеся передовых идей врачи объединили усилия с эмоционально вовлеченными больными и добились того, чтобы Сымин стал ядром всей системы лечения и в конце концов заменил собой докторов. Впрочем, алгоритм и сам отстаивал собственную автономность. Лучший врач за целую жизнь примет с десяток тысяч больных. А Сымин за один день в состоянии был проштудировать сотню миллионов историй болезни. Ему были известны все недуги и препараты, открытые за человеческую историю. Он даже мог делать прогнозы по еще не проявившимся болезням и еще не придуманным лекарствам. Ну какой врач может тягаться с алгоритмом по обилию опыта и широте эрудиции? Сымин знал все, что могло иметь отношение к пациентам: не только какие у них болезни, но и какую жизнь они прожили и чем увлекались, каким был их геном и какими заразами страдали все восемнадцать колен их предков. Сымин мог в деталях познать любого человека, любое дело, любые обстоятельства. Допустим, был где-то там-то человек, сел на него комарик, человек его прихлопнул, а останки насекомого попали под кожу. Все патогены, которые могут последовать за этим комариком в человека, Сымин знал. Только принимая во внимание всю совокупность многообразия факторов, можно осознать различия между отдельными телами, поставить правильный диагноз и назначить разумное действенное лечение.
Для Сымина люди сводились к данным. Да что такое вся жизнь, если не алгоритм? Даже медицина в своей основе – наука математическая. Лечение – всего лишь поиск из уже имеющегося несметного множества применимых средств наилучшего решения в каждом конкретном случае. И проблема не в том, что врачам не хватало способностей. Они вообще ни на что не были способны. Объем мозга доктора – единица в высшей степени ограниченная. Да и с тем, что наша голова в состоянии удержать, могут быть всяческие курьезы. Например, вспомнит какой-нибудь кейс один из докторов и поделится с коллегой, повторяется эта процедура несколько раз, а на выходе у нас – неразбериха или же забвение. В двух словах – испорченный телефон. В мозгах докторов есть еще один фатальный недостаток: они не созданы для того, чтобы сберегать и обрабатывать информацию в цифре. К тому же в данных всегда могут возникнуть помехи в виде эмоций, которые не дадут человеку вынести объективное суждение. Не могут врачи сами по себе выдумать совершенную модель медицины. Нет такого доктора, который соберет в упорядоченном виде все знания в одном месте. Когда вверяешь лекарям такую нелинейную и многосоставную задачу, как управление врачебным делом, в итоге получается, что людей больше, чем возможностей их вылечить. А там недалеко и до коррупции. И все равно дурно все складывается, море проколов и масса упущений, которые лишь ставят под сомнение дальнейшее существование пациента. Вот почему докторов попросили убраться из палат.
В конечном счете алгоритм, сменив людей живых, вывел медицинскую науку на наивысшую точку развития, демонстрируя к тому же в любой сфере более высокие показатели, чем врачи. Сымин контролировал роботов, пока те выполняли сверхсложное и масштабное хирургическое вмешательство. И работали они и расторопнее, и точнее, чем врачи, надрезы больным делали минимальные. Сымин никогда не чувствовал усталости, не спал, не требовал себе прибавки к жалованью. С его приходом было покончено со всеми злоупотреблениями в сфере медицины. Он лучше докторов понимал процесс течения болезней и закономерности лечения. С точки зрения Сымина, врачебная практика, которой несколько тысяч лет баловалось человечество, была, по сути, громадной ошибкой. И ни один врач так и не сумел за все это время докопаться даже до краешков медицинской истины.
Лоуби заключил:
– Не машины прогнали врачей. Это врачи сами себе проиграли. Со временем они убыли. Таков выбор и истории, и больных.
Лоуби был из тех пациентов, кто горячо любит учиться. Он отличался широкими познаниями и большой наслышанностью. Распинался Лоуби перед Ян Вэем на высокие материи так, будто его сам Сымин провозгласил уполномоченным по просвещению товарищей по болезни. Занятие это стало для Лоуби любимым развлечением после госпитализации. Он черпал в беседе с Яном чувство самодостаточности. И постепенно раскомандовался и стал требовать у Яна кое-что делать для него лично: обтирать тело, менять повязки, умывать лицо, развлекать беседой, помогать справлять малую нужду, сплевывать мокроты и даже выковыривать застрявшие у него в «заднем глазу» крупицы дерьма. Ослушаться Ян не осмеливался. Так он и заделался холуем у Лоуби.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Примечательно, что, в отличие от «нормального» имени нашего героя, товарищи по болезни носят скорее прозвища по мотивам некоего симптома заболевания, дополняемые слогами из лекарственных средств. Соответственно, буквально здесь: Бородавка-дин. – Прим. пер.
2
Буквально: Опухоль-би. – Прим. пер.
3
Буквально: Грыжа-кин. – Прим. пер.
4
Последние два – буквально: Судорога-зин и Спазма-пипера. – Прим. пер.
5
У врачей, в отличие от больных, имена более поэтичные. Здесь, буквально: Прекрасные росы. – Прим. пер.
6
Буквально: Глубочайшая древность. – Прим. пер.
7
Голодные духи, или преты, – низший сегмент Колеса бытия, души покойников, которые остаются на свете и не знают покоя. – Прим. пер.
8
Многозначное имя, которое может обозначать и бога Очага, и буквально «ведающего жизнями [вписанных в реестр мертвых душ]», и созвездие в составе Водолея, предположительно воздействующее на долголетие человека. – Прим. пер.