Деревенскими тропками

Ожидания рыбака

Мерное покачивание камышей возле пруда навевало сонливость. После обеда рыба притихла и совсем не хотела соблазняться закинутыми на удочке червяками, которые приобрели уже нелицеприятный вид.

Калистрат задумчиво смотрел на поплавок, то опускающийся, то поднимающийся на водной ряби. Будто маленький кораблик он преодолевал трудности в бушующем море. Рыбаку представилось сразу, будто он капитан дальнего плавания и его судно попало в шторм. Корабль кидает из стороны в сторону, дождь заливает палубу, мачта гнётся и скрипит. Приходится громко кричать и давать распоряжение матросам, которые испуганно смотрят и боятся непогоды.

Кваканье лягушек прервало его мечтания. К песне лягушек примешались крики уток. Всё это создавало какофонию. Раздражённый маленьким уловом Калистрат, ругнулся и вытер пот со лба. И, сняв шляпу, положил её рядом. В садке трепыхались карасики и маленький сазанчик. Они всё ещё пытались выбраться на волю, но натыкались на сетчатую преграду.

Поплавок резко погрузился под воду как раз в тот момент, когда Калистрат отвлёкся на взлетающих лебедей. Там, в небе, они казались белыми ангелами. Расправив свои прекрасные крылья и раскрыв оранжево-чёрные клювы в призыве, птицы устремились всей стаей на новое место.

Поплавок неистово задергался. Рыба клюнула. Казалось, что там кто-то большой – с такой силой тянула рыба крючок. «Подсекай! Тяни!» – мысленно давал себе команды Калистрат, переживая, что упустит улов. Леска натянулась, это будоражило воображение: видимо, взрослый сазан.

«Сачок бы… Вдруг не вытяну…» – переживал Калистрат, аккуратно подводя добычу к берегу.

Лягушки и утки замолкли. В кустах перестали шуршать змеи и ящерицы. Даже периодически всплывающие из воды головы гадюк и черепах скрылись и больше не показывались. Солнце скрылось за длинным облаком, будто помогая рыбаку в его нелёгком деле. Калистрат сосредоточенно довел рыбу до мелководья и после следующего дрожания поплавка сразу выдернул из воды.

В глазах потемнело. Он присел на свой раскладной стульчик и опустил голову. Покачивая ею, он горестно завыл: на крючке болтался маленький окунёк, которого и кошке на один зубок. Спрятав лицо в ладони, Калистрат прошептал:

– Тоже мне – Царь-рыба…

Детская мечта

Деревенские ребята вовсе не пытались поддеть Никиту, наоборот, хотели как-то поддержать.

Летние каникулы подходили к концу. Никита знал, что через неделю за ним приедет папа, и они на стареньком автобусе отправятся обратно в город. А там и школа не за горами…

– Чего нос повесил? – подошёл впритык конопатый Васька.

– Не нос, а голову, – поправил его Серёжа, широко улыбаясь и показывая свои недавно выросшие передние зубы.

Деревенские ребята вовсе не пытались поддеть Никиту, наоборот, хотели как-то поддержать.

– Совсем не весел, голову повесил, – дополнил Артём, хлопнув своей широкой ладонью щупленького Никитку по плечу так, что тот чуть не свалился в воду.

Никита недовольно зыркнул в сторону Артёма, но только буркнул что-то под нос и снова направил свой взгляд на противоположный берег пруда. Там девчонки весело смеялись, играя в мяч. Они никогда не брали мальчишек в игру. Никита тяжело вздыхал, высматривая среди пёстрых платьев одно – белое, с голубыми васильками. Только Олька Морозова могла на улицу надеть нарядное платье для игры в горячую картошку. Её мама работала на комбинате когда-то швеей, и сама теперь шила для дочери наряды. Поэтому девочка всё время щеголяла по улицам в своих обновках.

– Кого ты там выглядываешь? – заинтересованно спросил Серёжа, поправляя свои очки, склеенные в нескольких местах обычным пластырем.

– Уток, – соврал Никитка. Он поднялся и потянулся. Тело болело от долгого сидения.

– Может, тоже в мяч поиграем? Или с тарзанки попрыгаем? – Артём задумчиво смотрел куда-то вдаль.

– Нет настроения, – Никитка, засунув руки в карманы просторных шорт, направился к дому, пиная по пути попадающиеся под ноги камешки.

Ему было так мучительно больно от того, как быстро летит время. Казалось, что лето только недавно началось, а вот уже и август скоро закончится: снова сидеть в душной квартире, смотреть на берёзу под окном, как осенний ветер сдувает с неё последние листья… Терпеть унылые краски осени, дожди, а затем снег и сильные морозы… Но самое худшее – нет, не школа, а то, что он и Олька будут так далеко друг от друга.

Никита мечтал о том, чтобы когда-нибудь родители Оли сказали:

– А давайте поедем жить в город, отдадим тебя, Оленька, в школу, где учится Никита. Будете вместе сидеть за одной партой, гулять и делать уроки…

Никита шёл по извилистой дорожке к дому, где жила бабушка, и улыбка от того, что он себе напредставлял, расплывалась на его лице всё шире и шире. И тут он увидел на обочине клевер с пятью лепестками. Мальчик наклонился, не веря своим глазам:

– Была не была! – он прижал его к сердцу и загадал желание.

Бабушка копошилась в огороде. Никита подошёл и помог собрать овощи в ведро.

– Спасибо, внучок. А ты почему не на речке?

– Надоело. Всё равно скоро уезжать… – Никита сел на пустое перевёрнутое корыто и понуро опустил голову.

– Кто-то, вон, только и мечтает о городе, а ты из деревни уезжать не хочешь… – бабушка потрепала внука по волосам. – Морозовы дом продают. Уговори своих родителей, да переезжайте сюда.

– Как продают!? – Никитка подскочил.

– Вот так. Работу им там предложили. Да и Оле хотят образование хорошее дать. А то, что в нашей школе делать....

Никита кинулся обнимать бабушку, а потом прыгал от счастья, чуть не подавив клубнику.

– Да что с тобой? – бабушка смотрела с недоумением на внука.

– Сработало! Бабушка, моя мечта сбылась!

Клубничное варенье

Олеся рада была приехать в деревню спустя столько лет. Казалось, что все воспоминания из детства нахлынули на неё лавиной. Вот домик бабы Гали с покосившейся крышей, покрытой рубероидом. На эту крышу так легко было взбираться. Олеся улыбнулась, подняв голову вверх. И будто зазвучал голос Юрки в ушах:

– Давай, малышня, за мной! Водрузим флаг на вражескую крепость!

Босоногий мальчик держал в руке палку с повязанным на конце носовым платком и поднимаясь по приставной лестнице на дровяной сарай, карабкался на крышу дома бабы Гали. Девочки и мальчики посмелее следовали за ним, а младшие оставались стоять внизу. Раскрыв рты, они с завистью смотрели на своего командира и его отряд. Олеся всегда была там, где Юра. Не потому что тот ей сильно нравился – девочка без ума была от приключений.

Порой, вечером после чтения интересной книжки, она долго мечтательно смотрела на висевший на стене ковёр с оленями и водила пальцем по затейливым узорам. Девочке хотелось отправиться в кругосветное путешествие, стать исследователем, первоиспытателем. С Юркой словно её мечты становились ближе. Он никогда не сидел на месте.

Олеся шла по деревенским улицам, думая, где теперь ребята, которые тоже стали давно взрослыми? У всех ли сложилась судьба?

Взгляд женщины упал на пруд, расположенный за огородами. Спуск к нему был таким же крутым. Возле берега маячила сгорбленная фигура старичка. Олеся узнала бы его даже через сотню лет.

Иван Калистратович – гроза всех детей и нерадивых взрослых, блюститель порядка в деревне и несменный сторож.

Чего только он не натерпелся от Юрки и всей честной его компании, когда те были маленькими и озорными шалопаями. Иногда дети доводили Ивана Калистратовича до трясучки. Олеся сама несколько раз видела, как он сидел возле гусиного загона и украдкой утирал слёзы. Она никому об этом никогда не рассказывала: знала, что ребята придумают ему кличку и будут дразнить.

Олеся грустно опустила глаза, вспоминая те гадости, которые совершались детьми. Тогда им, в силу своего возраста, такие проделки казались простым озорством. Но сколько боли это причинило взрослым, искренне желавшим им только хорошего – никто не задумывался: ни Юрка, ни она сама, ни другие дети.

Однажды Иван Калистратович не дал детям скатить в пруд шины, найденные на свалке. Он поймал за руки двоих ребят и отхлестал их прутиком.

– Негоже так себя вести! Вам должно быть стыдно за такие проделки. В пруду плавают гуси, утки, рыба, другая живность. Они пострадают от этого. А кто потом будет вытаскивать из пруда мусор?

Мальчики не извинились. Вырвавшись из сухоньких рук старика, бросились врассыпную. Отбежав на приличное расстояние – начали дразниться. А затем, в отместку, поздно вечером выпустили гусей из загона. Только утром Иван Калистратович обнаружил пропажу. Весь день он ходил по деревне с прутиком и собирал птиц. Двух гусей не досчитался. Видно, лисицам попались в лапы. Для дедушки это было большой потерей.

Олеся не сводила глаз со знакомой фигуры: Иван Калистратович сильно сдал. Огород был запущен. Сорняки забили грядки и дорожки. Забор в нескольких местах сгнил и повалился, оставив огромные зазоры. Олеся не стала задерживаться долго здесь, решив, что чуть позже заглянет с визитом.

Следующий дом пустовал давно. Олеся приезжала, ещё будучи студенткой, когда Марии Степановны не стало. Женщина была долгожителем в деревне, ветераном войны, сильной и доброй. Одна из немногих, кто любил всех детей без исключения. Всегда приглашала на чай с пирожками, баловала вниманием и рассказами. Олеся помнила, как бабушка тосковала после смерти Марии Степановны, с которой они были не разлей вода. Лучшие подруги.

– Бабулечка, не плачь… – успокаивала свою бабушку Ираиду Матвеевну Олеся.

– Тяжело, внученька, терять самых близких.

Олеся это понимала. Но не принимала так близко к сердцу тогда. А сейчас… Всё воспринималось иначе, под других углом зрения. Многое хотелось вернуть, многое изменить, у кого-то попросить прощения и обнять.

– Жить надо настоящим, милая, – будто звенел в голове голос Марии Степановны. И от этого жизнерадостного голоса улыбка непроизвольно появлялась на лице.

Такие люди навсегда оставляют след в нашем сердце. Пока мы о них помним, они для нас живы.

Олеся открыла калитку и прошла по дорожке к дому. Резные ставни наглухо закрыты. Взъерошенные воробьи вспорхнули с веток сирени, растущей под окнами. Их громкий щебет растревожил других птиц. Олеся дошла до огорода, где когда-то она с ребятами собирала клубнику.

– Куда мне одной столько! Всё, что соберёте, – ваше! – отмахивалась Мария Степановна, поправляя платок на голове. Этот образ навсегда отпечатался в памяти: светло-голубые глаза, с красивыми морщинками, добрая улыбка на худеньком лице и кипельно-белый платок.

Совесть не позволяла детям есть ту клубнику. Даже Юра всю до одной ягоды клал в ведёрко и относил в дом. Мария Степановна причитала, взмахивала руками, уговаривая детей забрать клубнику, но те убегали.

Они знали, что Мария Степановна очень любила эту ягоду. А ещё больше любила варенье из клубники. Олеся присела возле кустиков клубники и расплакалась. Нет, ей стало грустно не от того, что она больше никогда не попробует такого варенья… Она так сильно скучала по всем тем людям, которые были в её жизни.

– Почему были? – вслух произнесла Олеся. – Они всегда здесь.

Она приложила руку к сердцу и закрыла глаза на мгновение. И снова ощутила себя маленькой девочкой в бесконечно огромном мире.

Иван Калистратович, баба Галя и другие близкие люди ещё рядом. И ждут, пока кто-то придёт и угостит их вкусным клубничным вареньем.

Олеся улыбнулась и открыла глаза: красные ягоды клубники были похожи на горящие сердца, наполненные теплотой и любовью к ближним.

Жить по совести

В жизни Анны Анисимовны было мало радостных моментов. Муж утонул по глупости, оставив её одну с семью детьми. В послевоенные годы тяжело было поднимать детей одной. От болезней умeрли двое младших сыновей и средняя дочь. Женщина осунулась и похудела от горя. Благо, что старшего сына вырастила понимающим человеком:

– Мать, не горюй. Всё наладится, – успокаивал Анну Анисимовну старший сын Николай.

Он в раннем возрасте пошёл работать в подмастерья. Окончил восемь классов и решил, что будет помогать семье. Парень он был рукастый. Ещё когда отец был жив, учился у него плотничеству. Знания пригодились. Через полгода уже работал на полную ставку. Лишнюю копейку на себя не тратил, всё матери отдавал, чтобы детей вырастила.

– Сынок, ты себе откладывай. А то кожа да кости. Как будто не ешь ничего, – она заторопилась куда-то, оставив сына на кухне.

– Вот… Вчера как раз сшила тебе рубашку ситцевую. Примерь.

– Не стоило, мам. Побереги руки, спину и глаза. Я бы в старых доходил.

Но он встал из-за стола, приятной удивлённый маминым подарком, и надел на себя рубашку.

– Хорошо сидит! – он покрутился перед зеркалом. – Спасибо, мам.

– Тебе спасибо, сынок, – растроганно произнесла она. Не сдержалась и расплакалась: слишком быстро её ребёнок вырос и стал таким самостоятельным.

Ей вспомнился год, когда она узнала о том, что стала вдовой. Что-то внутри сломалось, какой-то важный механизм. И только благодаря своим детям она выстояла против испытаний, подосланных судьбой. Нашлись и добрые люди, которые не остались в стороне и помогли ей. Хотя она не просила о помощи, пыталась справиться сама.

Потихоньку детки выросли и стали её опорой. Особенно Николай. Но Анна Анисимовна переживала за старшего. Годы шли, а он подле неё.

– Жизнь бы тебе свою устроить. Брат и сёстры твои уже пристроены, учатся. А ты от меня ни на шаг не отходишь. Поехал бы к ним в город. Попытай там счастья, Коленька, – с мольбой смотрела она на сына.

– Да зачем мне в город, – только рассмеялся он. —Тут пообвыкся. Работа хорошая. Люди тоже. Разве только тебе досаждаю…

– Нет, нет, ты что! Мне в радость тебя видеть. Но хочется, чтобы ты счастье своё нашёл…

Анна Анисимовна поспешила к серванту. Зазвенела посуда.

– Мам, у тебя всё хорошо? – обеспокоенно спросил Коля.

– Да, я сейчас.

Вскоре она подошла к сыну. С волнением произнесла:

– Коленька, ты, пожалуйста, не перебивай. Наверное, уже слышал новость: Коростылёвы дом продают. Если ты решил в деревне остаться, тогда вот… – она протянула Коле деньги, завёрнутые в носовой платочек.

Николай потерял дар речи, переводил взгляд то на мать, то на деньги. И в итоге медленно, будто растягивая слова, произнёс:

– Это зачем? Откуда, мама?

– Я откладывала потихоньку, – робко ответила она.

– Для меня? Я же давал тебе с зарплаты, чтобы вы ни в чём не нуждались. Чтобы семья жила не впроголодь.

– Я на детях не экономила, сынок. Брала заказы на пошив. Ночью шила. То шторы соседке, то платье, то по мелочи. Много заказов было. Хоть в чём-то пригодились мои умения.

Коля грустно покачал головой и взял натруженные материнские руки в свои:

– Не бережёшь ты себя…

– Не обижайся на меня, старую. Коленька. Главное, чтобы вы счастье нашли. Семью тебе пора свою.

– Семья – это не семечки щелкать, – вздохнул он.

– Серафима с тебя глаз не сводит. Хорошая девушка. Скромная и добрая. Так настрадалась, бедная, – тихо проговорила Анна Анисимовна. – Ты не подумай, я не из жалости в невестки её зову.

Николай молчал. Он давно уже приметил Серафиму. Но никак не решался даже подойти заговорить с ней. Боялся ненароком испугать. Девушка была необщительной и пугливой. И всё из-за тётки, которая была её опекуном шесть лет.

Серафима осиротела в двенадцать лет. Воспитанием девочки занялась тётка. Побуждения у неё были вовсе не бескорыстные. Женщине очень уж хотелось завладеть домом. Но ничего не вышло. Достигнув совершеннолетия, Серафима попросила тётку съехать. Девушка вздохнула спокойно: теперь она сама распоряжалась своей жизнью. Никто не нависал над ней, не кричал по любому поводу и не наказывал.

Соседи тоже обрадовались уезду тётки Серафимы. На деревенских улицах стало тихо: скандалистка уехала восвояси несолоно хлебавши. Серафима стала потихоньку отходить от шестилетней дрессуры. На её лице чаще появлялась улыбка. После школы она поступила в техникум. Ездила каждый день на автобусе до посёлка. Хоть времени на дорогу уходило много, но девушка радовалась тому, что получит образование.

После разговора с матерью Коля задумался над предложением матери: отложенные деньги она предлагала ему для покупки дома. Коростылёвы срочно уезжали и продавали дом задёшево. Это было бы отличным вложением. Но, с другой стороны, не мог себе Николай позволить вот так просто взять у матери деньги. Пусть даже часть из этих денег была его.

На работе Семёныч всё допытывался до Николая, почему он такой задумчивый:

– Случилось чего? – крутился он рядом.

– Нет. Начальник на месте?

– Был вроде.

– Подсоби, я сейчас, – Николай отдал инструмент Семёнычу, отряхнул руки от древесной стружки и пошёл к начальнику.

А Семёнычу любопытство не давало покоя. Подслушал он, как Николай просил в долг деньги на покупку дома:

– Мне только часть суммы. Другая половина у меня есть.

– Жениться надумал? – улыбнулся начальник.

– Может, и жениться, – покраснел Николай.

Семёныч всю смену думал про услышанный разговор. Зависть его душила. Он-то давно уже развёлся, жил когда-то в хорошем доме. А теперь ютился у бабульки, снимал комнату. И то мог в ближайшее время остаться без крыши над головой: пил много. Это хозяйку не устраивало.

Задумал Семёныч нехорошее: захотелось ему лёгких денег. Проследил он за Николаем. Увидел через открытое окно дома Анны Анисимовны, как мать с сыном обсуждают покупку дома.

– Мам, я взял часть денег у начальника, часть возьму у тебя. Остальные оставь на всякий случай. Сестрам на приданное понадобится. А я потихоньку буду с зарплаты начальнику отдавать.

– Хорошо, сынок! Дом тебе свой нужен, но и здесь ты всегда как дома.

Она спрятала остаток денег в сервант, не подозревая, что это увидел кто-то посторонний.

Семёныч теперь знал, где тайник. Осталось подгадать время, когда в доме никого не будет. Такой случай вскоре ему выпал. Анна Анисимовна ушла в магазин, а Николай был на работе. Проник Семёныч в дом через окно. Пришлось разбить стекло. Без шума не обошлось, но он торопился, надеясь, что успеет сбежать.

– Кто здесь? – Серафима услышала звон стекла и вышла во двор. Увидев, что у соседки Анны Анисимовны разбито окно, она зашла через калитку во двор.

Дверь дома была закрыта. Заглянув в зияющую дыру в окне, девушка вздрогнула, когда показалось небритое лицо Семёныча.

– Молчи, дура, а то пожалеешь, – пригрозил он. – Сейчас пойдёшь домой и забудешь то, что видела.

Серафима кивнула. Но как только Семёныч отвлёкся, схватила полено, лежавшее под окном, и ударила мужчину по голове. Семёныч упал на побитое стекло. Девушка от страха кинулась к калитке, но столкнулась с Колей.

– Серафима? Ты почему такая бледная? Что случилось? – засыпал он её вопросами.

Как она ни вырывалась, он держал её крепко, успокаивая.

– Не плачь, да что это…

– Я, кажется, человека yбила… – спрятала она заплаканное лицо в ладони и убежала.

Николай в недоумении кинулся к дому, открыл дверь и увидел Семёныча. Сменщик сидел на полу среди стекла и держался за голову. Он поднял глаза на вошедшего Кольку и мерзко усмехнулся.

– Вот, девка, докричалась-таки…

– Ты Серафиму только попробуй пальцем тронуть.

– Стучи, иди участковому. Чего ждёшь?

– Отдай деньги. Моя мать каждую копейку откладывала. Лишнего куска хлеба не ела, ночами работала. Ты сам прекрасно знаешь, через что она прошла.

– А кому было легко? Меня семья вообще из дома выгнала.

– Надо было меньше пить и жену бить.

– Святой ты наш. Хорошо устроился: начальник тебе деньги в долг даёт, мать свои накопления.

– Хорошо тому, у кого совесть чиста, – Николай убрал протянутые деньги в карман и наклонился к Семёнычу.

– Бить будешь? – оскалился тот.

– Поднимайся, – протянул тот руку. – На первый раз прощу. Второго, надеюсь, не будет. Иначе пожалеешь.

Семёныч долго потом думал, почему Коля так поступил. И, сколько ни ломал голову, так и не понял. А Николай просто привык по совести жить. Про этот случай больше никто не узнал. Может, благодаря общему секрету Николай и Серафима сильно сблизились, а вскоре поженились, к радости Анны Анисимовны.

Ванька против Любки

Из деревянного угольного сарая доносились возня и детские голоса. Проходившая мимо старушка ввиду слабого слуха даже не обратила внимания на взлом.

– Тише, баба Нюра идет! – толкая всех локтями, прошипел Костик.

– Хватит руками махать! – Люба пнула его, не жалея сил.

Детвора начала шикать друг на друга. Кто понаглей, тот пускал в ход даже кулаки.

– Так, замолчали все быстро! – щуплый Ванька всех приструнил. – Мы для чего здесь собрались?

Девочки примолкли и дружно закивали, особенно Люба.

– В прошлый раз у нас было важное дело – оставить послания нашим потомкам. Все написали письма и спрятали их в бутылки?

Две сестренки скромно подняли руки и переглянулись.

– Кроме Раи и Анфисы больше никто не выполнил поручения? – насупился Ванька. Казалось, что праведный гнев сделал его чуть выше. Дети сгорбились и примолкли, пока командир стоял над ними.

Ванька осветил по очереди лица ребят карманным фонариком.

– Понятно… Значит так. Если мы не соблюдаем правил нашего секретного общества, то я вынужден распустить всех по домам, – он махнул рукой и выключил фонарик.

В сарае стало непривычно темно. Только дневной свет из маленького окошка под самой крышей проникал внутрь.

Привыкнув к темноте, дети немного осмелели и потихоньку начали перешептываться. Ванька делал вид, что никого не слышит и не видит.

– Ваня, – Люба встала в центр и прокашлялась, чтобы голос звучал увереннее. – Мы решили, что нашему клубу нужен другой руководитель.

– Интересно! Кто же захочет руководить вами? – вскочил мальчик , будто готовясь отразить атаку.

– Я, – Люба выпятила грудь.

– Напыщенная свинья, – прошептал он, а потом взял и рассмеялся. Но Люба с серьезным лицом выдержала его взгляд.

– Где это видано, чтобы девчонки командовали? – громко произнес Ванька, окидывая всех и ища поддержки.

– Не вижу в этом ничего такого, – Люба откинула одним ловким движением длинную тяжелую косу. Эта коса Ваньке напоминала откормленного лоснящегося питона, который был готов задушить любого.

– И мы все за, – робко подали голоса девочки.

Только два Ванькиных друга пока молчали. Люба будто пригвоздила их взглядом.

–Женя, Толька! Мы ж вместе всегда и в огонь, и в воду. Помните, как друг друга выручали, как по грибы ходили и плутали двое суток. Нас потом, правда, искали всей деревней. Зато весело было! А сколько раз получали крапивой от деда Митрофана за то, что гусей его выпускали.

Но мальчишки, боясь Любки, только тяжело вздохнули.

– Вот, значит, какие вы товарищи, – Ванька с досадой хлопнул ладонью по ноге и вышел из сарая. Он решил, что непременно отомстит Любке, которая лишила его власти и друзей.

Бабушка звала Ваньку обедать. Мальчик лихо перемахнул через покосившийся забор и рванул к дому. Возле крыльца стояла бабушка с тазиком в руках и покачивала от нетерпения головой:

– Ах, ты шалопай маленький. Сколько звать тебя? Борщ на столе стынет. Дед уже ворчит. Знаешь же, что он нетерпеливый.

– Иду, бабуля! – Ванька скинул стоптанные сандалии, и сразу получил оплеуху.

– Только полы протерла. Тряпку постелила ноги вытирать, неужели сложно, Ваня.