Рассказы Ляо Чжая о необычайном
- -
- 100%
- +
– Я ушла, полная гнева, – сказала дочь. – А вот теперь не могу взять себя крепко в руки, да еще хочу просить его… Что же у меня за лицо после этого?
– Мой тесть, конечно, не человек, – отвечал ей Ши. – Однако любезность твоей матери и твоя любовь мною не забыты. И то, что я, услыша про несчастье с твоим отцом, радовался ему, тоже ведь одно из человечески понятных чувств. Почему ты не сумела быть хоть немного более терпеливой?
Чантин сказала:
– Я только что на дороге повстречала мать и узнала наконец, что тот, кто связал моего отца, был как раз твой учитель!
– Вот как! Ну что же, все-таки это дело весьма легкое. Весь вопрос в том, что если твой старик не вернется домой, то отец и дочь будут разлучены. Если же, как я боюсь, он вернется, то твой муж будет плакать и сын горевать.
Старуха поклялась совершенно определенно, и дочь тоже дала клятву отблагодарить его. Тогда Ши в тот же час собрался и поехал в Бянь. Там он расспросил о дороге и явился в храм Первородного Владыки. Оказалось, что Чичэн вернулся незадолго перед тем. Ши вошел к нему и поклонился. Тот сейчас же спросил его, зачем он пришел. Ши увидел на кухне старую лису, которая была повешена за передние лапы с продетой в них веревкой, засмеялся и сказал:
– Ваш ученик является к вам, учитель, из-за этой вот самой чертовщины!
Чичэн спросил, в чем дело.
– Да это, видите ли, мой тесть!
И рассказал ему всю историю. Даос сказал, что лис этот злой и коварный, и не соглашался так легко его выпустить. Ши стал усердно упрашивать, и даос наконец изьявил согласие. По этому поводу Ши стал подробно рассказывать о проделках лиса, а тот, слушая эти речи, прятался в печь, и похоже было, что он конфузится. Даос смеялся.
– Не совсем еще забыл, видно, чувство стыда за свою подлость!
Ши поднялся и вытащил лиса. Взял нож, обрезал веревку и стал ее продергивать. Лис от непомерной боли яростно скрипел зубами. Ши не стал выдергивать веревку всю сразу, нарочно то останавливался, то дергал снова.
– Ну, что, – спрашивал он лиса, улыбаясь, – больно вам, почтеннейший? Не дергать, что ли?
У лиса зрачки так и сверкали: по-видимому, он сердился. Ши наконец отпустил его, и лис, взмахнув хвостом, выбежал из храма и исчез. Ши откланялся даосу и пришел домой, а уже за три дня до его прихода пришли сообщить вести о старике. Старуха ушла первая, оставив дочь дожидаться Ши. Когда тот пришел, она встретила его, упав перед ним на землю. Ши поднял ее за руки.
– Если ты, милая, не забудешь нашей ладной жизни, то ведь дело не в благодарностях.
– Теперь, знаешь, мы снова переезжаем на прежнее место, – сказала она. – Наша деревня и этот дом в близком соседстве, так что нашим вестям друг о друге ничто не будет мешать. Я хочу идти и проведать наших; через три дня я вернусь. Веришь ли ты мне или нет?
– Сын вырос без матери, – сказал Ши, – и не умер ребенком. Я тоже жил все время, день за днем, и это вошло у меня в привычку. Сегодня я, как видишь, поступил не так, как молодой Чжао, а, наоборот, отплатил старику добром. Таким образом, все, что для тебя надо было сделать, сделано. Если ты не вернешься, с твоей стороны это будет бессовестно. Тогда – пусть и недалеко от вас до меня – ты не приходи сюда и не беспокойся о нас. При чем тут верю тебе я или нет?
Женщина на следующий день ушла, а через два дня уже вернулась.
– Что так скоро? – спросил Ши.
– Отец мой говорит, что не может забыть, как ты в Бяне над ним трунил и издевался. Он долго ворчал, нить за нитью навязывая свои речи, но я больше не захотела его слушать… Вот отчего так скоро и пришла!
С этих пор женщины ходили друг к другу без перерывов, но между стариком и зятем так и не установилось ничего, даже брачных или похоронных посещений.
Автор этих странных историй скажет так:
Лисьи маневры, то так, то этак, хитры и предательски до крайности.
Раскаянье в своем браке у обеих женщин оказалось, как в одной колее: ясно, что это был ловкий прием и обман. Однако, раз захотели, пошли же они замуж! Значит, отвержение брака было ими предрешено.
Скажу еще: если муж ради жены спасает ее отца, то следовало бы ему ограничиться своим добрым делом, влияющим на человека, а злобу оставить. Но нет – он к этому присоединяет издевательство и глумление, и как раз тогда, когда жертва находится в самом трудном положении.
Нечего удивляться, что тот не мог этого позабыть до конца жизни!
Если бывают где-либо в мире «лед» и «яшма»[284], то они, вероятно, вроде этих.
ЯН – ШРАМ НАД ГЛАЗОМ
Один охотник лежал ночью в засаде среди гор и увидел какого-то маленького человечка, ростом фута на два с небольшим, который одиноко шел по дну ручья. Через некоторое время подошел еще один человек, такого же роста. Они встретились и спросили друг друга, кто куда идет. Первый сказал:
– Я хочу сходить повидать Яна – Шрам над глазом. На днях я видел, что у него вид был тусклый, черный. Много вероятий за то, что с ним стрясется беда.
– Я тоже так думаю, – сказал второй, – в твоих словах нет ошибки.
Охотник, зная, что это не люди, резко и громко крикнул. Оба разом исчезли.
Ночью он поймал лисицу, у которой над левым глазом был шрам величиной с медную монету.
ПЕРЕОДЕТЫЙ ЦЗИНЬЛИНЕЦ
Некий цзиньлииец (нанкииец), торговавший вином, всякий раз вливал в готовое вино воду и клал туда яд, так что даже умелые выпивалы и те, выпив всего несколько чарок, сейчас же делались пьяны, что называется, как слякоть. Поэтому за ним укрепилась слава нового «чжуншаньца»[285]. Он разбогател, нажив большие деньги.
Как-то, встав рано утром, он увидел лисицу, лежащую пьяной возле колоды. Связал ей все четыре ноги и уже хотел идти за ножом, но как раз в это время лисица проснулась и жалобно заговорила: «Не дай мне погибнуть! Позволь мне сделать все, чего ты бы ни захотел!» Торговец развязал ее. Она перевернулась с одного бока на другой, глядь – уже превратилась в человека.
В это время у соседа по переулку, некоего Суня, завелся в доме лис, от наваждения которого страдала жена его старшего сына. Торговец и спросил об этом лисицу.
– Это я самый и есть, – был ответ.
Торговец, заприметив, что сестра больной женщины еще красивее ее, стал просить лиса свести его туда. Лис сказал, что затрудняется это сделать. Торговец настаивал. Лис пригласил его пойти с ним. Вошли в какую-то пещеру. Лис достал темно-рыжую сермягу и дал ее торговцу, сказав при этом:
– Это оставлено моим покойным братом. Надевай – и можешь идти.
Тот надел и пошел домой. Никто из домашних его не замечал, и увидели тогда только, когда он надел обыкновенное платье. Трактирщик был весьма доволен и вместе с лисом отправился к Суням. Видит – на стене наклеен огромный талисман, линии которого ползли червями, напоминая драконов. Лис испугался.
– Ах ты, злодей хэшан! – вскричал он. – Я не пойду! – И ушел прочь.
Трактирщик помялся, помялся – подошел поближе. Вдруг видит, что на стене извивается настоящий дракон: поднял голову, готов лететь… Трактирщик испугался и тоже вышел.
Дело в том, что Суни разыскали хэшана-иностранца, который устроил им завал – одоленье нечистой силы. Но он дал лишь талисман, с которым Сунь и пришел домой, а самого монаха еще не было.
Он пришел на следующий день, устроил алтарь, начал свои моленья. Соседи собрались посмотреть. Трактирщик смешался с ними.
Вдруг он весь переменился в лице и бросился опрометью бежать, словно кто его хватал. Добежал до ворот, грохнулся на землю и превратился в лисицу, у которой руки и ноги были одеты в человеческое платье.
Хотели его убить, но жена и дети били в землю лбом, просили людей не делать этого.
Хэшан велел увести его и каждый день давать ему есть и пить. Прошло несколько дней – трактирщик сдох[286].
СХВАТИЛ ЛИСУ
Старый Сунь доводится мне по жене как бы старшим братом.
Он всегда отличался храбростью. Однажды он лежал днем у себя. И показалось ему, что какая-то тварь лезет на кровать. Вслед за этим ему почудилось, что он заколыхался-закачался, словно очутясь на туче и тумане, как на повозке.
«Уж не лисий ли это кошмар?» – подумал он про себя. Бросил мельком взгляд: тварь была величиной с кошку, хвост был желтый, морда зеленая. Она появилась из-под ног и осторожно-осторожно ползла на брюхе, боясь, по-видимому, чтобы старик не проснулся.
Проползая то там, то здесь, она старалась приникать к самому телу. Уткнется в стопу – стопа немеет, уткнется в голень – голень размякла!
Как только она добралась до живота, старик быстро вскочил, – раз, и прижал ее за шею. Тварь металась и выла, но освободиться никак не могла.
Старик давай кричать жене, чтобы связала тварь кушаком поперек. Затем, взяв кушак за оба конца, засмеялся и сказал:
– Я слышал, что ты мастерица на разные превращения. Вот теперь я уставлюсь прямо и посмотрю: какие превращения ты будешь проделывать.
Пока он это говорил, тварь вдруг втянула свое брюхо, ставшее тонким, как флейта, и чуть-чуть не высвободилась. Старик был поражен, затянул изо всех сил кушак, но она надула живот; он стал с миску и такой твердый, что нельзя было сжать его.
Как только нажим стал чуть-чуть слабеть, тварь опять сьежилась. Старик, боясь, как бы она не улизнула, велел жене поскорее ее убить. Жена заметалась из стороны в сторону, ища глазами по всем углам и не понимая, куда девался нож.
Старик взглянул влево, указав ей глазами место, где был нож. Отвернул голову, смотрит, а пояс лежит на руке браслетом. Тварь пропала.
ФИЗИОГНОМ ЛЮ
Студент Чжоу, сын видного шуньтяньского[287] чиновника, дружил со студентом Лю. Лю владел наукой физиогномики, получив ее сам от какого-то весьма необыкновенного человека. Как-то раз Лю говорит Чжоу:
– У тебя, друг, нет судьбы к выслуге и почету[288]. Вот разве еще на состояние, тысяч в десять четвертей[289], ты, пожалуй, рассчитывать можешь. Однако твоя почтеннейшая супруга выглядит для гадателя неважно. Она не будет, кажется, в состоянии помочь тебе в твоих успехах.
Не прошло и самого короткого времени, как жена Чжоу действительно умерла. В доме и спальне стало скучно, бедно. Чжоу было невмоготу. Он пришел к Лю, чтобы погадать о женитьбе. Вошел в гостиную, сел. Сидел очень долго: Лю ушел к себе и не выходил. Крикнул раз, крикнул два. Наконец Лю вышел.
– Все эти дни, – сказал он, – ищу тебе «вещь по признакам»[290] – достойную тебя пару – и вот сейчас только нашел! Теперь я у себя там являю свое скромное искусство: прошу, видишь ли ты, Лунного Старца связать вас обоих красным шнуром[291].
Чжоу пришел в восхищенье и стал расспрашивать.
– А вот только что вышел от меня человек с мешком. Повстречал ты его или нет?
– Как же, – сказал Чжоу, – встретил! Рвань рванью, словно нищий!
– Это – твой тесть! Тебе бы следовало его почтительно, как подобает зятю, приветствовать!
– Послушай, – сказал Чжоу, – мы с тобой очень дружны, и я пришел поговорить с тобой по секрету. Зачем же тебе так зло надо мной шутить? Верно, что я, как говорится в классиках, «увы, ничтожен»[292], а все-таки – потомок образованного рода, видного и служилого. Неужели же я пал до того, что буду родниться браком с уличным скупщиком?
– Ты не прав, – возразил Лю, – «и у пестрой коровы все же есть теленок»[293]! Что за беда?
– А ты видел когда-нибудь его дочь? – осведомился Чжоу.
– Нет, не видел, – ответил Лю, – у меня никогда с ним особенно приятельских отношений не было. Даже фамилию его и имя я узнал, только спросив о них.
Чжоу засмеялся.
– И пестрого быка ты не знаешь, – сказал он, – как же можешь ты знать, что у него за телка?
– Я, видишь ли ты, – сказал Лю, – верую в указания судьбы. По-моему, выходит, что сам-то этот человек – злой и ничтожный, но ему суждено родить дочь с самым полным счастьем. Впрочем, если соединить вас насильно, непременно случится большая беда. Нужно будет еще погадать с молитвой.
Чжоу, придя к себе, не хотел верить всем этим речам Лю.
Стал сам искать жену во всех направлениях, но без успеха.
Однажды днем вдруг к нему явился Лю.
– К тебе – гость, – сказал он. – Я уже от твоего имени, как говорится, загнул дощечку[294].
– Кто такой? – полюбопытствовал Чжоу.
– Ты только не спрашивай, – настаивал Лю, – а поскорей вари обед!
Чжоу не понимал, в чем дело, но приготовил все, как было велено. Сейчас же появился гость. Он оказался неким Фу, солдатом из лагеря. Чжоу это было сильно не по вкусу[295], и он обращался с гостем еле-еле вежливо, с напускной и поверхностной манерой. А Лю, наоборот, ухаживал за гостем очень почтительно и внимательно. Через некоторое время, когда подали вино и закуску, Чжоу подал гостю есть из скверной грубой посуды. Лю вскочил с места и поспешил заявить гостю: – Моего почтенного друга давно уже влекло к вам искреннее уважение, и он все время поручал мне вас разыскать. Лишь на этих днях удалось мне встретиться! И вдруг я узнаю, что не пройдет и нескольких дней, как вам придется уехать далеко на войну. Мой друг мигом собрался вас к себе пригласить… Так что хозяин у нас сегодня – впопыхах, без подготовки…
Сидели и пили. Фу выразил сожаление, что у него заболел конь, так что на нем, пожалуй, нельзя будет ехать. Лю сейчас же грустно склонил голову в знак участия, желая что-нибудь придумать.
Затем гость ушел. Лю бросился к Чжоу с упреками:
– За тысячу лан не купить тебе такого друга, вот что! К чему было смотреть на него с таким безмолвным пренебрежением?
Лю взял у Чжоу коня, поехал к Фу и от имени Чжоу подарил. Чжоу, узнав об этом, был не особенно доволен, но делать было уже нечего.
Прошел год. Чжоу собрался ехать в Цзянси[296], чтобы устроиться в канцелярии тамошнего губернского судьи. Зашел к Лю, чтобы спросить, что скажет гаданье.
– Большая удача будет, – сказал Лю.
– Ну, – смеялся Чжоу, – мне ничего такого особенного и не требуется. Вот только бы набрать денег да купить себе хорошую женку. Да еще, на мое счастье, не сбылись бы твои прежние слова!.. Может это удастся или нет?
– Все будет, друг, как ты хочешь, – ответил Лю. Чжоу прибыл в Цзянси, и вдруг как раз в это самое время вспыхнул сильный мятеж. Целых три года ему все не удавалось вернуться на родину. Наконец стало понемногу затихать. Чжоу выбрал день и отправился в путь.
Однако на дороге его схватили разбойники. Вместе с ним попались в ту же беду еще семь-восемь человек, у которых отобрали все деньги и отпустили на все стороны. Чжоу же схватили и повели в самое гнездо. Главарь разбойников спросил его, откуда он, кто и как живет, сказал:
– У меня есть дочурка. Хочу отдать ее вам, служить с веничком и метелочкой[297]. Отказываться не рекомендую!
Чжоу не отвечал. Разбойник рассвирепел и велел сейчас же рубить ему голову. Чжоу перепугался и решил, что лучше пока принять предложение, а потом как-нибудь и бросить девицу. Подумал и громко сказал:
– Я, видите ли, вот почему отвечаю не особенно решительно. Я – человек книжный и хилый, военными делами с вами заниматься не могу. Боюсь, что вас, дорогой тесть, я только обременю, и больше ничего. А вот если бы вы позволили нам с женой вместе отсюда уйти, то больше этой милости нельзя и придумать!
– Помилуйте, – сказал разбойник, – я только о том я говорю, меня самого девица тяготит. Почему бы мне не исполнить того, о чем вы просите?
Повел его в дом. Вышла нарядная девушка лет восемнадцати – девятнадцати. Настоящее небесное созданье!
В тот же вечер соединили чаши[298], и то, что было, далеко превзошло все мечты Чжоу.
Он внимательно и подробно расспросил теперь девушку, как ее зовут, и узнал, что ее отец и есть тот самый человек, который в тот памятный день нес мешок.
Чжоу при этом воспоминании рассказал ей, что говорил Лю, и с благодарностью о нем вздохнул, полный изумления.
Дня через три-четыре разбойник собрал их в путь. Вдруг совершенно неожиданно появилась великая царская рать. Всю семью сейчас же схватили, связали, и трое начальников остались за ними смотреть. Вот уже казнили отца жены и дошли до Чжоу. Чжоу уже обрек себя, решив, что жизни ему больше не видать, как один из начальников, всмотревшись в него, спросил:
– Это уж не Чжоу ли, как вас там?
Оказывается, это солдат Фу. Он за свои военные заслуги был произведен в помощники воеводы.
– Вот что, – сказал он, обращаясь к своим товарищам, – это известный ученый, человек из видной семьи и мой земляк. Разве он может быть разбойником?
Сняли путы. Фу спросил, откуда Чжоу идет.
– Да вот, – солгал Чжоу, – ходил к цянскому судье, женился там и шел домой, как вдруг по дороге попал в разбойничье гнездо… Счастье мое, что вы изволили меня выручить. Такое это великодушие с вашей стороны, что, право, мне кажется, будто надо мною – второе небо… Только вот в чем дело: семью мою со мной разьединили. Позвольте мне воспользоваться вашей властью, чтобы снова сделать черепицу целою[299].
Фу велел выставить перед ним всех забранных и предоставил ему самому опознавать и взять, кого надо. Затем угостил его вином и обедом, дал ему на дорогу денег и сказал:
– Тогда, помните, вы оказали мне щедрое внимание, «разняв свою тройку»[300]. Я ни на минуту ни днем, ни ночью об этом не забывал. Только, пока мы тут расправляемся с разбойниками, мне недосуг оказать подобающую вам честь, так что вот, пожалуйста, возьмите этих двух коней да лан пятьдесят серебра, и я рад помочь вам продолжать обратный путь на север.
Ко всему этому он присоединил еще двух конных солдат с доверительной стрелой[301], велев им охранять Чжоу.
По дороге жена сказала мужу так:
– Мой глупый отец не послушался чистосердечных советов, и вот мать из-за него умерла, а ведь я давно знала, что сегодняшний день наступит! И если я доселе краду свои утра и вечера[302], то только потому, что в детстве мне обещал физиогном, что в свое время я смогу прибрать, как следует, родительские кости. Можно будет, кстати, отрыть клад, который я закопала в земли, – там крупные слитки серебра, и на них выкупить отцовские кости. Что останется, мы возьмем с собой: хватит устроиться!
Чжоу велел конным стражникам подождать у дороги, а сам с женой пошел на их старое жилье. Оно было уже превращено в пепел. Чжоу достал свой привесный нож, проковырял в золе этак с фут и действительно нашел там серебро. Сгребли его, положили в мешок и пошли обратно. Дали сотню лан конным стражникам, чтобы те похоронили труп старика, а между тем жена повела Чжоу поклониться могиле матери.
Наконец поехали дальше. Добравшись до чжилийской границы, щедро одарили стражников и отпустили их.
Видя, что Чжоу долго не возвращается, слуги в доме решили, что он погиб, и давай расхватывать, что полюбилось из имущества, ни с чем не считаясь. Растащили все запасы хлеба, материи, утварь, мебель, все до нитки. Услыхав теперь, что хозяин вернулся, они сильно переполошились и стремглав разбежались. Остались только старая нянька, служанка и старик слуга.
Чжоу, уйдя от смерти и найдя жизнь, не стал никого преследовать. Пошел проведать Лю, но куда тот делся, никто не знал. Молодая прибрала к своим рукам дом почище любого мужчины. Она выбирала из слуг тех, кто почестнее и поусерднее, давала им деньги в оборот и брала с них умеренные проценты. Бывало, эти торговцы усядутся под крышей отчитываться, а она, спустив штору[303], сидит и слушает. Стоит лишь неверно положить на счетах хоть костяшку, как она указывает на ошибку. Никто не смел обмануть ее – ни из домашних, ни из посторонних.
Через несколько лет таких сотрудников-купцов было уже с сотню, а в доме лежали сотни тысяч серебра. Послали людей перенести родительские кости. Устроили роскошные похороны.
Рассказчик-автор прибавил тут следующее:
Лунного Старца можно подкупить, можно ему придать! Тогда ничего странного в том, что сваха у нас – то же, что рыночный скупщик.
А вот, смотрите: разбойник – а какую имел дочь! Сказано[304], что «на горке-холме не бывает ни сосен, ни кедров». Но это слова жалкого человека.
Раз это неверно даже применительно к девушке и женщине, то что сказать о тех[305], кто стремится угадать ученого государственного деятеля, признанного всем миром?!
ЦЯОНЯН И ЕЕ ЛЮБОВНИК
В Гуандуне жил потомок чиновной знати, некий Фу. Когда ему перевалило за шестьдесят, у него родился сын, названный им Лянь. Мальчик был чрезвычайно толковый, но кастрат от природы, и в семнадцать лет у него в тайном месте было еле-еле – с тутовый червяк. Об этом по слухам знали не только поблизости, но и дальние жители, и никто не хотел выдавать за него дочь. Старик уже решил, что ему судьба остаться без продолжения рода, тужил, горевал дни и ночи… Однако положение было безвыходное.
Лянь занимался с учителем. Случайно учитель куда-то ушел, а в это время у ворот их дома остановился фокусник с обезьянкой. Лянь загляделся на него и забыл про свои науки. Потом, спохватившись, что учитель сейчас придет, весь в страхе бросился бежать.
На расстоянии нескольких ли от дома он увидел какую-то барышню, одетую в белое платье; вместе с маленькой служанкой появилась она откуда-то перед его глазами. Она разок оглянулась – дьявольская, ни с чем не сравнимая красота! Лотосовые шажки[306] ковыляли вяло, и Лянь ее обогнал. Девушка обернулась к прислуге и сказала:
– Попробуй спросить у этого молодого человека, не собирается ли он идти в Цюн.
Служанка, и в самом деле окликнув Ляня, спросила. Лянь поинтересовался узнать, зачем это было нужно.
– Если вы направляетесь в Цюн, – ответила девушка, – то у меня есть, как говорится, в фут длиной письмо, которое я попросила бы вас по дороге передать в мое село. У меня дома старуха мать, которая, между прочим, может быть для вас, как говорят в таких случаях, «хозяйкой восточных путей»[307].
Убежав из дому, Лянь, собственно говоря, никакого определенного направления не брал. Теперь он решил, что может пуститься хоть в море[308], и обещал. Девушка достала письмо, передала его служанке[309], а та – студенту. Лянь осведомился, как имя и фамилия адресатки и где она живет. Ему было сказано, что ее фамилия – Хуа и что живет она в деревне Циньской Девы, в трех-четырех ли от северных городских окраин. Студент сел в лодку и поехал. Когда он прибыл к северным предместьям Цюнчжоу, солнце уже померкло. Наступал вечер. Кого он ни спрашивал, о деревне Циньской Девы решительно никто не знал. Пошел на север, отошел от города ли на четыре-пять. Уже ярко сияли звезды и луна. От цветущих трав рябило в глазах. Было пусто… ни одной гостиницы. В сильном замешательстве, увидев, что у дороги стоит чья-то могила, он решился как-нибудь у нее примоститься. Однако, сильно боясь тигра и волка, полез, как обезьяна, вверх на дерево и там прикорнул.
Слышит, как ветер так и гудит, так и воет в соснах. Ночные жуки жалобно стонут… И сердце юноши захолодело пустотой, а раскаяние жгло огнем.
Вдруг внизу раздались человеческие голоса. Лянь нагнулся, посмотрел. Видит: самые настоящие хоромы; какая-то красавица сидит на камне, а две служанки держат по расписной свече и расположились одна направо, другая налево от нее.
Красавица взглянула влево и сказала:
– Сегодняшней ночью так бела луна, так редки звезды. Завари-ка чашечку круглого чая[310] – того, что подарила нам тетушка Хуа… Насладимся, право, этой чудесной ночью!
Студенту пришло в голову, что это бесовские оборотни, и по всему его телу волосы стали торчком, словно лес. Сидел, не смея дохнуть. Вдруг служанка поглядела вверх и сказала:
– На дереве сидит человек!
Девушка вскочила в испуге.
– Откуда это взялся такой смельчак, – сказала она, – что берется из-за угла подсматривать за людьми?
Студент страшно испугался. Укрыться было уже некуда, и он, кружась по дереву, спустился вниз. Упал на землю и умолял простить его. Девушка подошла к нему, всмотрелась и, вместо того чтобы разгневаться, выразила удовольствие. Взяла и потащила его сесть с ней вместе.
Студент взглянул на нее. Ей было лет семнадцать – восемнадцать. Красота и манеры были прямо на редкость. Вслушался в ее речь – не просто говор.
– Вы куда, молодой человек, держите путь? – спросила она.
– Я, видите ли, – отвечал Лянь, – исполняю кой для кого роль почтаря!
– В пустынных местах часто встречаются страшные незнакомцы, – сказала девушка. – Спать на открытом месте опасно. Если не отнесетесь с пренебрежением к грубому нашему шалашу, то я желала бы, чтобы вы у нас остановили, так сказать, колесницу[311].
И с этими словами пригласила студента войти в помещение. Там была всего-навсего только одна кровать, но она велела прислуге застлать ее двумя одеялами. Студент, стыдясь своей телесной мерзости, выразил желание улечься на полу. Девушка засмеялась.