Адмирал Де Рибас

Устроение Одессы

Нарочным из Петербурга де-Рибасу был доставлен пакет от генерал-фельдцехмейстера князя Зубова, помеченный первым марта.

«Милостивый государь мой Осип Михайлович! Поелику вы оказались в весьма затруднительном положении по возложенной на вас высочайшей волей обязанности строить город и главную торговую гавань на Черном море близ Хаджибея в противность мнению о правильности выбора места для этого, выраженного главным начальником флота и портов Черного и Азовского морей, его превосходительством вице-адмиралом Николаем Семеновичем Мордвиновым, ставлю вас в известность, что построение сего порта поручено мне. Для исполнения этого замысла вам выделяются необходимые суммы и материалы. На вас возлагается вместо генерал-аншефа Суворова надзор за крепостными работами как в Одессе, так и в Овидиополе, равно в Кинбурне. Работы эти должны успешно, прилежно производиться и в установленные сроки».

– Успешно, прилежно и в установленные сроки, – повторил вслух, но более для себя Осип Михайлович. И подумав малость, глядя на Микешку заметил: легко сказка сказывается, да трудно дело делается. Так, кажется, говорят у нас, в России?

– Так, твое превосходительство. Однако ж делают дело, а не только сказки говорят.

– Дело можно делать, когда есть кому. Мастеровых здесь – раз-два и обчелся. Для такого дела нужны искусные руки, а где их взять? А материалы? Лес обещают из Галиции сплавом по Днестру. Однако не видать пока. От Маяков до этих мест гужем верст двадцать пять будет. Да воров – что в пути, что здесь. Вот и делай дело – успешно и в срок.

После дневных трудов Осип Михайлович возвращался вконец измученный, на ужин едва хватало сил. Засыпал тотчас и спал крепко без сновидений. На рассвете вскакивал, обливался холодной водой, выпивал чашку крепкого кофию и бежал в Экспедицию строений.

– Ты, твое превосходительство, ежели и дальше так станешь, того и гляди окочуришься, – с укоризной говорил Микешка. – Воробей вон птичка божья, смотреть не на что, и то о завтраке, обеде и ужине перво-наперво думает. Губернаторский помощник Алтести нам в советчики дан, по-русски, однако, ни бельмеса, а более лопочет по-басурмански так поди ж как приемлет обед: от повара, что едино при нем состоит, да через лакея, да, прости Господи, всякой хреновины – мисок, ложек чашек и прочего при нем – воз. А ты косо-криво, лишь бы живо.

Осип Михайлович писал Настасье Ивановне: «Здесь, дружочек мой милый, погода стоит теплая, несмотря, что листья, однако, желтеют. Дивно мне море. Вода в нем цвета не единожды меняет, Зависимо от небес, берегов и дна. В отличие от моря Средиземного, вода нашего моря не имеет цвета чисто морской даже при совершенно безоблачном небе и тихой погоде. Говорят, будто цвет здешней морской воды такой бывает от близости рек Днепр и Днестр. Нынче здесь пора ветров и штормов. По устроению города и гавани себе в помощники я определил инженер-полковника Франца Павловича де-Волана. Он известен мне по измаильской кампании как офицер храбрый, в деле военной инженерии и гидрографии равных не имеющий. Издавна ведомо, «что успех дела определяется тем, на кого дело возложено. При де-Волане я велел быть капитану Николаевского гренадерского полка Николаю Соколову, капитан-лейтенанту Николаю Данвовичу, инженер-капитану Федору Кайзеру и Днепровского гренадерского полка секунд-майору Петру Неболсину. Одни из названных офицеров более по инженерной части, другие – умельцы к определению людей в нужные работы. Все, дружочек мой, приходится начинать на пустом месте, при турках порт здешний состоял из небольших магазинов для хранения провианта, доставляемого гарнизону Хаджибейской крепости из Очакова и Аккермана. Елисаветградский купец Семен Сенковский в 1768 году открыл тут торговлю с Константинополем. В теплое время года он отгружал кожу и пшеницу. Поскольку причал Хаджибея не защищен от непогоды, шкипера спешили как можно скорее уйти в море. Нынче надобно ставить порт, где бы можно грузить летом и зимой зерном и прочими припасами в дурную погоду с должной безопасностью в одночас множество кораблей для регулярной торговли с заморскими государствами и приумножения богатства Отечества.

По большой в летах преклонности папеньки Ивана Ивановича должно иметь за ним рачительное смотрение лекаря.

Как дети? Здоровы ли? Достаточно ли говорят по-французски?

Вот еще: здешние чиновники берут землю под строительство домов. Это генерал-поручик князь Григорий Семенович Волконский, полковник князь Кантакузин и прочие персоны. Не взять ли и нам? Чтобы тебе, душа моя, приехать из Северной Пальмиры в Южную? Обо всем отпиши без промедления. Твой Хозе».

Поверженные с пролитием крови крепости Аккерман, Исакча, Тульча, Измаил, Бендеры и Хотин возвращались к Порте Оттоманской. Для равновесия на юге ставились российские крепости такой же силы, создавалась днепровская линия фортификаций.

На марше в Одессу были Нижегородский и Витебский мушкетерские, Николаевский и Днепровский гренадерские полки. Здесь учреждается единое командование гарнизоном или дежурство с главноначальствующим генерал-поручиком князем Волконским, который был известен Осипу Михайловичу по разным военным кампаниям. При Волконском образуется штаб. Его начальником был определен бригадир Федор Киселев.

В начале мая 1794 года войска вошли в окрестности Хаджибея. Первым разбил лагерь в Водяной балке Нижегородский мушкетерский полк Самарина. По наружности полковник этот был тяжеловес и тугодум, в деле разумным офицером и в разных собраниях весельчаком. Возвышением Самарин был обязан более искусству игры на гитаре, чем геройскому участию в Мачинском сражении. Некоторое время он состоял в штабе Валериана Зубова – родного брата входившего в силу фаворита государыни Платона Александровича Зубова.

Валерианом Александровичем и его окружением от лакея до дежурного генерала управляла княгиня Потоцкая-Любомирская – маленькая женщина с кукольным и порочным лицом, сгоравшая от страсти к разгулам и дерзким забавам. В старинном замке времен Пястов[35] мазурки сменялись краковяками и гросфатерами, затем следовали англезы, кадрили с вальсами. Танцы обыкновенно завершались поздно ночью чарующими менуэтами а ла Рейн или торжественным польским. К полудню бывали катания на санях, псовая охота или прогулки на полянах в духе пасторальных идиллий. Княгиня Потоцкая-Любомирская была также весьма пристрастна к состязаниям в силе и ловкости на манер рыцарских турниров.

Двадцать первый год Самарин тянул лямку от рядового до первого штаб-офицерского чина и собирался в отставку для женитьбы на вдовой купчихе и службы по ведомству полиции. Но чувствительно исполненный им романс восхитил княгиню Потоцкую-Любомирскую. Это перевернуло судьбу Самарина.

В октябре 1793 года Хаджибей по высочайшему соизволению был освобожден от постоев. Де-Рибас приказал Самарину ставить полк биваками до построения казармы. Здания этого рода были только в столице и важнейших городах империи. Возведение казарм в Хаджибее весьма одобрялось в Тульчине генерал-аншефом Суворовым.

Осип Михайлович не был раньше лично знаком с Самариным, но знал, что есть полковой командир в армии российской, где полк являл собою в некотором роде отдельное предприятие, командир которого был его управляющим. Прибыльность полка зависела от многих обстоятельств. Беглых, убитых, умерших от ран, истощения и разных болезней полковые командиры числили в строю, получали на них жалование и прочее довольствие, а затем использовали это по усмотрению, разово прикарманивая порой по десять тысяч рублей и более.

Солдат получал от казны мукой и крупой. Мука шла на выпечку хлеба, а крупа – на кашу. Из хлеба солдаты делали сухари, а из сухарей с прибавлением лука, моркови и другого овоща варили похлебку. Отдельное хозяйство роты состояло из одной-двух повозок и прочего имущества. Им владели выборные из служивых, известные благоразумием и трезвостью. В артельный котел шло от трети до половины солдатского жалования, на которое покупалось мясо и сало. Благодаря этому солдат тянул лямку в строю, в противном случае не выдюжил бы службу. Сюда же шла прибыль и от разных изобретательств: продажи солдатских поделок, платы обывателей за солдатские услуги, а то и от воровства и разных грабежей. Насилия были особенно распространены на постое, что вызывало множество жалоб обывателей, прежде всего из мещанского и купеческого сословия.

В полку непременно был склад различных имуществ и мастерские по изготовлению сбруи, бондарных принадлежностей, починке и пошиву обуви и одежды разного назначения. Прибыль от мастерских употреблял командир полка по своему разумению.

Офицеры на постоях предавались карточной игре и пьянству, иные измывались над нижними чинами и простым людом.

Усатов хутор

После Ясского мира хутора между Бугом и Днестром стали умножаться безмерно от Черного моря до Кодымы и Ягорлыка, которые в весеннее половодье так разливались, что с этой стороны Подолия была не видна даже в ясную погоду, не говоря о времени, когда наступала ночь. И в ту пору ночь сменялась днем, а день ночью – подходящим временем для греховных дел не твердых в вере обывателей и подлости сатаны. Ночью из могилы у верховьев Тилигула вставал шелудивый Буняк и носился по очаковской степи, напуская пакость на хозяйства. Дохли волы, а куры не к добру пели петухами. У хуторян вставали чубы дыбом. Хуторянки брали в руки рогачи, которыми имели обыкновение вынимать из печи казаны с борщем и с этими рогачами шли на кухню, где Буняк располагался на ночь, чтобы под утро, до первых петухов, погубить скотину.

У Хаджибея, за горою, был хутор Усатов. Жил там, как известно, Войт с Войтихой. Возможно, Войт бежал с Украины из-за той Войтихи. Она была чаровницей, отчего один пан первоначально стал по-псиному лаять, а затем наложил на себя руки. Пани Войтиха в будние дни на голове носила белый чепец с красной лентой. На православные праздники Войтиха набрасывала цветастый шелковый платок, на уши цепляла золотые серьги и обувала совершенно пунцовые сафьяновые сапожки не иначе как турецкой работы. Пан Войт надевал бисером вышитую сорочку, а также шаровары с мотней, куда мог бы поместиться добрый индюк или, на худой конец, гусак. Славился он в праздничные дни сапогами на серебрянных подковках. Когда ему случалось танцевать вприсядку гопака и выкидывать вперед ноги, то эти подковки были хорошо видны как православным христианам, так и язычникам-эдисанцам.

Еще с турецких времен церковь была в скале, и вела туда со стороны глубокого оврага утоптанная узкая стежка. За неимением порядочного попа служил там расстрига-пьянчужка и пустобрех. На праздники, однако, в скальную церковь сходились все окрестные обыватели, исповедовавшие христианство по православной обрядности, а иногда и вовсе неизвестные бурлаки, по здешним понятиям бродяги без роду и племени.

На Усатовом хуторе Войт имел ветряную мельницу, перетирал зерно за крупчатку. Она была сбита из досок, купленных по случаю в Хаджибее у подгулявшего шкипера. Ее можно было поворачивать на хитроумном приспособлении сообразно направлению ветра.

Пан Войт и пани Войтиха содержали также постоялый двор, куда заезжали чумаки, привозившие в Хаджибей просоленное сало на продажу грекам с Архипелага. У здешних лиманов чумаки выпаривали соль и тоже увозили, но по киевскому шляху. Чумаки – народ тихий, совестливый, чего не скажешь о казаках, после употребления горилки горланивших песни и затевавших потасовки. Это, конечно, не имеет касательства к тем казакам, которые одновременно были и чумаками.

У лимана заливисто пели хуторские девчата, на полную луну набегали тучки, от воды тянул прохладный ветерок, дрожали ночные тени, перебрехивались собаки.

Толстая, окованная железом брама была на запоре. Федир Черненко с двумя молодиками спешился, размял малость от долгой езды ноги и кулаком величиною с казан стал колотить в ворота так, что они едва не вылетели из петель. За брамой лютовали здоровенные волкодавы.

– Иду! Иду! – послышался певучий голос пани Войтихи.

Когда был сброшен крюк, отодвинут засов и ворота приоткрылись, Федир Черненко увидел перед собой высокую дородную господарку. Сопровождающим Федира казакам полагалось расседлать и поставить под навес лошадей. Не дожидаясь пока управятся его хлопцы, Федир вслед за Войтихой вошел в горницу. На столе там горела толстая восковая свеча, стояла зеленоватая бутыль с тем, что Бог послал, лежал свиной окорок, впрочем, может быть, бараний, и две большие головки молодого чеснока.

За столом изрядно навеселе сидели сам пан Войт и беглый иеромонах Филарет Серединский.

– Вечер добрый чесной громаде, – Федир снял шапку и почтительно поклонился.

– Прошу пана за стол, – пригласила Войтиха. На ее белом как просфора лице и малиновых губах заиграла улыбка, из чего Федир заключил, что он пришелся ей по сердцу. Глаза у пани Войтихи были блудливы.

Пан Войт наполнил до краев чарки.

– Восславим Господа Бога нашего, – пробасил Филарет Серединский, одним духом опрокинул чарку, крякнул и вытер губы изрядно засаленным рукавом рясы. – Дано сие только христианам, а неверным не дано, поелику отводит от грустных мыслей и веселит душу. Да не истощатся милости Отца и Вседержителя над нами.

– Изобилие и мир этому дому, – сказал Федир вслед за попом и приложился к чарке.

Потому, как Филарет Серединский смотрел на пани Войтиху, а пани Войтиха – на Филарета, Федир Черненко решил, что между ними было нечто греховное и сану неприличное. Поведение пана Войта свидетельствовало, что шашни Войтихи с Филаретом не составляли и для него тайну, но ради батюшки с ключами от райских врат в рясе пан Войт был готов на все.

– Тяжело казаку стало жить на свете с той поры, как царица велела генералу Текелию упразднить Запорожскую Сечь, – сказал есаул.

– Истинно так, сын мой. Обременительно и мне послушничество… Когда при обители я был экономом, то надлежало мне знать число дворов и хат в вотчинах монастырских, а также подданных грунтовых и полугрунтовых, кто из них панщину отбывает и отбыть может, а также какие в каком селе мастера имеются, чтоб от них обители пользовались. И другие обстоятельства надобно знать эконому. И то сказать, поддъяконом отец Александр весьма неприлежен был к послуху. Вся отчетность лежала на мне. Ныне в делах суетных от Войта вижу помощь. Мужик здесь блудлив, в богопротивных деяниях обычен, а также предерзостен и охайлив. Солдатским командам надобно учинять здешнему мужику экзекуции посредством палочных ударов и тем приводить его в должное перед властями смирение. Нужен и верный глаз из трезвых, экономию знающих людей, кои подобно псам цепным, соблюдали бы выгоду Господа Бога нашего, отвращали мужичье от разбоев и бродяжничества.

– Святую правду сказать изволили, отец Филарет, – задумчиво произнес Войт. – Великое бремя возлагалось на вас, яко на брата в святой обители благонадежнейшего, усердием к пользе ее и послушанием заслужившего доверие не только у старшей братии, но и у самого отца-архимандрита и у отца – настоятеля тож, известных приверженностью Богу нашему, отцу и вседержителю.

– Воистину сказал, сын мой. Оные отцы наши святые – архимандрит и настоятель не токмо чрево не умащают земною пищею, но одержимы скорбию за грехи земные, умерщвляют плоть воздержанием, молитвами и бдением всенощно.

– А ты, пан господарь, Хвеська Задерихвоста и его жинку Мотрю часом не знаешь? – спросил Федир Черненко.

– Голодранцы, недостойные упоминания, – сказал Войт. – В Дальнике Хвесько Задерихвост у славного человека воровал сено с копны и продавал в Хаджибее, за что и было с него взыскано шесть рублей, а также был он сечен батогами, дабы не повадно другим мужикам на чужое добро покушаться.

– И Мотря Задерихвостиха из той же гультяйской породы. Матери ее, Оныське, хлопцы ворота дегтем мазали, – заметила пани Войтиха.

– Тут уж ты брешешь, жинка, – возразил Войт. – Это твоей, а не Мотри Задерихвостовой матери хлопцы мазали ворота дегтем, когда она тягалась с хорунжим паном Кастусем Ястремским, от которого и прижила байстрюка. Когда он, панотцю, вырос, то начал такое вытворять, что я принужден оставить уряд и бежать от него в Дикую степь.

– Сам ты брешешь, побей тебя кочерга, – вознегодовала пани Войтиха и была готова вцепиться в чуприну Войту и вцепилась бы, была бы у него на голове та чуприна. – И мать моя была добропорядочная молодица, и брат мой Владек – хлопец хоть куда, недаром девки ему на шею вешаются. К тому же ты сам на слободской хутор шастаешь до рябой эдисанки.

Эту супружескую беседу прервал Федир Черненко. К тому времени он уже выпил две чарки ржаной горилки и закусил изрядно.