Буддизм

«Асита, Асита пришёл!» – пронёсся по покоям шёпот. Шуддходана вспотел от волнения. Если сам Великий Асита пожаловал его своим посещением, значит, рождение его сына – в самом деле, необыкновенное явление. И царь почтенно склонился перед святым отшельником. Однако Асита лишь небрежным кивком дал понять, что заметил Шуддходану, и прямиком направился к постели царицы. Старец протянул свои высохшие, чёрные от солнца руки, и откинул покрывало, укрывающее младенца. Майя приподнялась на подушках, и покорно, хотя и с некоторой тревогой, стала помогать старцу. Теперь ребёнок лежал совершенно голенький, глядя на высокого, практически такого же раздетого, как и он сам, человека. Старец

аккуратно приподнял мальчика под мышки, и принялся пристально рассматривать его. Шуддходана сделал инстинктивное движение вперёд, но так и застыл, в волнении наблюдая за движениями отшельника. Маленький принц совершенно без страха улыбнулся старцу, и невиданное дело! На лице сурового аскета появилась открытая, добрая улыбка, и весь двор вздохнул с облегчением. На фоне чёрного, практически сожжённого солнцем тела Аситы кожа царевича казалась белее слоновой кости. Однако это было не так: теперь, когда ребёнка избавили от покрывал, все могли видеть, что кожа младенца отливает золотом, казалось, она излучает сияние. Старец же взял в свою руку ладошку малыша, провёл шершавыми мозолистыми пальцами по его пальчикам, откинул прядку шелковистых светло-коричневых волос с ушка младенца, молча указав пальцем на длинную мочку, потом опустил ребёнка на ложе и взял в руки его ножку. Царевич звонко рассмеялся, и смех его был прекраснее пения кифары.

Ещё долго старик осматривал мальчика, ничего никому не говоря и лишь изредка многозначительно поглядывая на царя Шакьев. Наконец он накинул на мальчика шёлковое покрывало, медленно, устало опёрся о край царского ложа и застал в неподвижности. В волнении Царь подошёл ближе, взяв старца под локоть. Асита медленно обернулся к нему, и сердце Шуддходаны забилось в тревоге: по сморщенному, изборожденному морщинами лицу старца, из его выцветших глаз текли слёзы. Сердце царя упало. Нарушая обычай, Шуддходана крепче сжал локоть отшельника, и с дрожью в голосе вымолвил:

– Отчего же ты плачешь, преподобный? Мои брахманы сказали мне, что царевич будет жить в счастье и достатке, что он станет великим царём. Отчего же слёзы у тебя на глазах? Разве они сказали мне неправду? Разве с моим сыном что-то случится?

Асита смахнул слезу ладонью, посмотрел царю Шакьев прямо в глаза, и тихо, медленно промолвил:

– Я не о сыне твоём плачу, предводитель Шакья! Брахманы не обманули тебя: он станет Великим. Он возвестит Великое учение, которое освободит людей от страдания. Это больше, чем царь. Он станет равен богам… Так что не о нём я плачу, и не о тебе, о царь. Плачу я только о себе, ибо стар я, и не доведётся мне услышать проповедь твоего сына…

С этими словами старый Асита повернулся и побрёл к выходу, бросив прощальный взгляд на мирно лежащего на подушке царевича. И будущий Будда улыбнулся вслед уходящему святому.

Космология индуизма сложна и запутана. В общих чертах происхождение жизни на Земле индусы описывают следующим образом. Подобно библейским сказаниям, индийские Веды утверждают, что вначале был Хаос. То есть ничего больше не было – ни Земли, ни Луны, ни звёзд. Но вот из Хаоса проступили воды, а из вод возник огонь. Взаимодействие воды и огня породило Золотое Яйцо, сияющее, как Солнце. Оно росло и увеличивалось, пока, наконец, из него не возник Создатель Вселенной – великий Брахма.

Подобно Яхве у иудеев, Брахме тоже вскоре наскучило пребывать в одиночестве. Индусы даже предполагают, что бог испугался, осознав, что совершенно один. Как бы то ни было, но и иудейский, и индуистский боги решили заняться творением. И творили, между прочим, практически по одному сценарию: так, Яхве создал две тверди, отделив их одну от другой. Таким образом, получилась Земля и Небо. «И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так». Брахма, по сути, совершил то же самое, разделив огромное яйцо, из которого выбрался сам, на две половинки силою мысли. Верхняя, естественно, стала Землёю, нижняя – Небом. Ну а между ними возник воздух. Затем были созданы материки и океаны, различные ландшафты и положено начало времени. Библейский бог не отставал: «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времён, и годов». Как видим, пока в творениях обеих богов наблюдается практически полная идентичность.

Настал черёд сотворить себе собеседников, ибо одиночество, как утверждают сами священные писания, наскучивает даже богам. Вот в плане сотворения человека у индуистов и иудеев намечаются значительные разногласия. Впрочем, разногласия эти вполне решаемы, если принять во внимания библейскую теологию, населившую Небеса серафимами, ангелами и прочими небесными жителями, о сотворении которых книга Бытие как-то умалчивает.

Зато Веды говорят напрямую, что человек вовсе не был первым разумным существом, сотворённым Брамой. Первыми у Брахмы были сыновья Маричи, Антри, Ангисара, Пуластью, Пулаху, Крату, Дакшу и Бхигу. Вот великий индийский мудрец Касьяпу и был сыном Маричи. От него и произошли все живые существа, населяющие Землю. От Антри родился Дхарма – бог справедливости, который в поздних верованиях трансформировался в некий безликий Закон, в Карму и получил дальнейшее развитие в буддизме. Ангираса стал прародителей святых мудрецов.

А вот дочери Дакши стали жёнами Касьяпы. Старшая дочь Дакши, называемая Дити, стала матерью демонов – дайтьев. Вторая, Дану, породила исполинов – данавов. Но особое значение индусы придавали третьей дочери Дакши, Адити. Ведь именно она являлась матерью Великих богов: Индры, Варуны, Сурьи, Вишну. В иудейской мифологии аналога этим богам нет; а вот древние греки и римляне, переняв многое у индусов, создали своих богов по образу и подобию индийских. Индра стал греческим Зевсом и римским Юпитером, Варуна – Посейдоном или Нетпуном, Сурья остался богом Солнца Гелиосом. И в дальнейшем сходство индийской мифологии и мифологии древних греков (и, естественно, римлян, в целом перенявших греческую мифологию) усиливается. Так, знаменитые битвы богов с титанами впервые фигурируют именно в Ведах – Сыновья Дити и Дану, называемые также асурами, или демонами, долгое время воевали с богами, порождёнными Адити, в борьбе за власть во Вселенной.

Самое интересное, что боги были младшими братьями асуров. Подобно христианскому мифу о восстании Сатаны, который возглавил падших ангелов в борьбе против светлого воинства, асуры также изначально были благочестивы и добродетельны. И лишь возгордившись своей властью и силой, стали терять поддержку Брахмы. Параллель с христианским учением достаточно явная. Только техническое решение вопроса о демонах в различных религиях трактуется по-разному. В христианстве Сатану и воинов его низвергли на землю, в вот асуров просто перебили. Особое усердие в этом деле проявил самый грозный индийский бог, рождённый позже всех своих братьев напрямую из тела Брахмы – бог Шива изначально называемый Рудрой. Страшный, красный и косматый бог разрушения искал одиночества, удалился в Гималаи и вёл там жизнь аскета. По преданию, именно в Гималаях Шива и создал йогу.

Но не станем утомлять читателя пересказом индийских мифов. Поэтому рассмотрим лишь вопрос о происхождении человека, имеющий непосредственную связь с основами индуистского учения.

У Адити родился совершенно безобразный сын – Вивасват. Был он без рук и ног, толщину имел такую же, как и рост, и вообще походил на шар. Естественно, братьям не нравился такой родственник. Неплохо понимая в пластической хирургии, они быстренько оттяпали всё лишнее, и получился вполне дееспособный человек. А чтобы материал не пропадал, из отсеченных кусочков соорудили слона, будущего лучшего друга индусов. Сам Вивасват считался богом, а вот его потомство – сыновья Яма, Ями и Ману, – они уже были людьми. От богов их отличало то, что они могли умереть. Что и произошло с Ямой, который был первым из умерших в новом мире. Посему и стал он владыкой царства мёртвых и Царём справедливости. Ями погиб во время потопа. А вот Ману был единственным смертным, пережившим потом (не напоминает сказание о Ное?). Именно Ману дал человечеству законы, согласно которым человечество должно было жить. Именно свод этих законов наряду с Ведами и считается основой индуистского учения, большинство положений которого опровергал Будда.

Трудно описать словами, какая радость охватила Шуддходану, услышавшего слова Аситы. Значит, его сыну уготована великая участь. Это в самом деле так… Однако поразмыслив, царь вновь встревожился. Так его сын станет вестником великого учения? Значит, он уподобится отшельникам, которые во множестве бродили в окрестностях Капилавасту и которых особенно много в Раджагрихе. Но кто тогда станет править Капилавасту? Он ведь не вечен. Шуддходана ждал наследника, но если предсказание сбудется, он потеряет сына. Отшельники уходят из дома, им неинтересны мирские дела.

Погружённый в такие печальные мысли, царь, наконец, избрал линию поведения, которая должна была пресечь всякое желание царевича уйти из дому. Царевич должен расти в роскоши, его должны окружать самые красивые, самые добрые слуги, он должен видеть лишь прекрасное. Кто же бежит от добра? Все отшельники уходили из мира лишь потому, что жизнь в миру казалась им невыносимой. У Сиддхартхи будет всё иначе.

Маленького принца любили все. Сиддхартха рос очень милым ребёнком – тихим, уравновешенным, ласковым и приветливым. Казалось, даже то, что мальчик рос без матери, не наложило на него свой отпечаток. Да, царица, не выдержав охватившего ей счастья, умерла на седьмой день после рождения сына. Прекрасной Майи не стало. Горе Шуддходаны было неизмеримо, и если бы не сын… Но ради сына он переломал себя. Тем более, что сестра Майи, красавица Махапраджапати, добрейшая и заботливая девушка, заменила царевичу мать. Малыш горячо полюбил тётку, даже не подозревая, что она не приходится его матерью. Его приёмная мать отвечала полной взаимностью. Никогда, никогда в жизни она не видела более прелестного и милого ребёнка. Играть с маленьким Сиддхартхой было одно удовольствие: малыш очень редко шалил, и все его шалости были милыми и безобидными, был очень ласков, а уж устоять против взгляда его чарующих глубоких глазок было просто невозможно. Не чаявшая души в мальчике Махапраджапати попыталась однажды украсить маленького царевича драгоценностями. Она подозвала Сиддхартху, и тот, весело улыбаясь, подбежал к приёмной матери.

– Смотри, мой принц! Сейчас я надену на тебя этот прекрасный браслет, и ты станешь ещё красивее.

Малыш зачаровано смотрел на свою руку, на которую стараниями Махапраджапати водружался великолепный, усыпанный бриллиантами браслет, в оправе из чистого высокопробного золота. Положив на свою ладонь ручку малыша, Махапраджапати отклонила голову, пытаясь оценить свои труды. Но невиданное дело! На ручке малыша великолепный браслет полностью потерял свою силу и прелесть. Золотая оправа на фоне золотистой кожи мальчика казалось свинцовой, а сияние бриллиантов было гораздо тускнее, чем мягкое сияние самого тела Сиддхартхи. А уж возлагать украшения на голову царевича и вовсе было святотатством: теперь, в полумраке покоев Махапраджапати, она ясно видела яркую золотую корону вокруг головы принца, красотой и сиянием своим превосходящую любой бриллиант, извлечённый из недр земли. Потрясённая увиденным, Махапраджапати сняла браслет с руки ребёнка и отпустила его гулять. Сама же она ещё долго сидела в тиши опочивальни, размышляя, как можно сделать красивее младенца, на котором даже драгоценности кажутся нелепыми булыжниками.

Тяжесть и громоздкость индуистского учения была для многих индусов непосильным бременем. И самым страшным было то, что у людей отнималась надежда на скорое освобождение от страданий, которыми была полна жизнь. Вся кастовая система была подстроена под интересы только двух каст – брахманов, разработавших эту систему, и кшатриев, которые обязаны были защищать её основы. Однако эти касты являлись меньшинством в огромном индийском обществе. Даже вайшьи, то есть торговцы, ремесленники, горожане превосходили количеством кшатриев и брахманов, вместе взятых. Не говоря о шудрах, коренном населении Индостана, которое вовсе выпадало из поля интересов индуистских священников. Шудры возводились в положение рабочего скота, обязанного безропотно подчиняться всем постановлениям вышестоящих каст. А ведь существовало ещё огромное количество неприкасаемых – толпища нищих, потомков смешанных браков, тех, кто волею судеб оказался «осквернённым». Для них учение индуизма не предлагало ничего хорошего. Более того, таким людям грозили всяческими страшными карами в следующей жизни. Не удивительно, что измученная Индия с нетерпением ждала новое учение, учение, которое смогло бы освободить её народ от страданий, дать им хотя бы надежду.

Именно поэтому учение, провозглашённое Буддой, было воспринято так живо и жадно, и вскоре после провозглашения им своего учения число его последователей стало исчисляться тысячами.

Но начало распространения буддизма вовсе не было усеяно розами. Как уже упоминалось ранее, различных религиозных и философских течений в Индии во времена Будды было великое множество. Даже говоря в индуизме, основном учении брахманов, не было однородности. Различие в практике, различие во взглядах на мир, различие в иерархии богов – всё это сеяло неразбериху среди самих брахманов, которые уже не являлись однородной сплочённой средой. Что говорить об иных кастах, не столь искушённых в религиозных вопросах! Каждый отшельник, каждый аскет и каждый созерцатель, который достиг определённых успехов в своей практике, провозглашал своё учение, основанное, как правило, на некоторых положениях индуизма, но имеющее ярко выраженный индивидуальный характер. Между многочисленными проповедниками и учителями существовала скрытая, а иногда и открытая конкуренция, ибо о силе их учения судили, в первую очередь, по числу последователей. Таким образом, любое новое учение, особенно не имеющее исторических корней в виде опоры на индуистские положения, было обречено либо на гибель, либо на жесточайшую конкуренцию среди множества подобных учений.

То же самое произошло и с учением Будды. Прекрасно понимая общественные настроения, Будда долго не решался провозгласить основы своего учения. Он вполне обоснованно полагал, что открытые им истины не встретят понимания среди большинства. Учение его было направлено прежде всего на достаточно зрелых в духовном плане людей, обладающих немалым интеллектом, и не подкреплялось никаким иным авторитетом, кроме как авторитетом самого Будды. Однако нужно здраво представлять себе обстановку того времени: да, своим подвижничеством Будда нажил себе некоторую известность, но известность эта была скорее праздным интересом. К нему относились, как к немного чудаковатому отпрыску царского рода, который забавы ради удалился в лес искать истину. Он был всего лишь одним из тысяч бродячих отшельников, каждый из которых исповедовал какое-либо своё учение. И Будда осознавал это. Бывали минуты, когда он решал полностью отказаться от мысли проповедовать, считая, что не будет услышан другими. По легенде, лишь прямое влияние богов заставило Будду изменить решение.

Как бы то ни было, первые попытки проповеди были неудачными. Впервые выступив с проповедями в городе Варенасе, Будда встретил лишь насмешки и презрение. Более того, слушатели вслух рассуждали о том, что «царский сын сошёл с ума», что здорово задевало Будду. Поняв, что добиться успеха одним кавалерийским наскоком не удастся, он поменял тактику, попробовав убедить в правоте своего учения своих родственников, которых встретил тут же, в Варенасе. Родня отнеслась к бывшему Сиддхартхе более благосклонно и понимающе, они не насмехались над ним, но мягко и настойчиво уговаривали бросить бесплодную жизнь отшельника и вернуться во дворец. Они убеждали, что ни опыта, ни авторитета, которые необходимы для проповеднической деятельности, у Будды нет, и поэтому все его попытки провозгласить новое учение будут обречены на неудачу.

Нельзя сказать, что Будда не прислушался к словам своих родных. Тем более что подтверждения этим словам давала сама жизнь. К тому же его отшельническая жизнь со временем сделалась вовсе невыносимой: другие отшельники, чувствуя в нём опасного конкурента, стали преследовать его, стремясь лишить средств к существованию. И только огромное личное обаяние бывшего царевича и его красота, всегда производившая впечатление на окружающих, спасали его: народ любил этого странного монаха, и кормил его вопреки советам отшельников. Однако при этом никто не выделял Будду из числа таких же бродячих искателей истины. Когда на Будду осуществлялись нападки, люди часто выгораживали его, говоря: «Чего вы хотите от него? Разве он не такой же нищий, как вы?» Для народа он ничем не отличался от отшельников, и только сами нищие философы понимали, что его учение идёт в разрез с основными положениями, исповедуемыми ими.

Понимая, что приобрести авторитет, в одиночку проповедуя своё знание, практически невозможно, Будда решил сначала приобрести учеников, которые уже одним своим присутствием будут свидетельствовать о весомости его учения. И выбор его пал на бывших соратников по аскезе, учеников Рудраки. Сам их учитель уже умер, оставив общину без наставника. Однако даже эти пять учеников не сразу приняли Будду. Более того, сперва они в полной мере наградили его презрением. Ведь ни для кого не было секретом. Что Будда бросил аскетизм и суровую самодисциплину, что расценивалось как признак малодушия. Однако красноречие Будды и сила его учения сделали своё дело: Будда приобрёл первых своих учеников. Их было всего пятеро.

Конечно, наличие хотя бы пяти учеников – уже хорошо. Однако для проповедника учения, которое должно было спасти мир, это чрезвычайно мало. Поэтому Будда не остановился на достигнутом. Да, у него были ученики, но пока не было такого авторитета, который имели многие его конкуренты. Вот если бы удалось убедить одного из известных философов в правоте своего учения, тогда число его последователей возросло бы многократно. И выбор Шакьямуни пал на одного из самых знаменитых подвижников того времени – огнепоклонника Кашьяпу.