Стрела, монета, искра

Действительно, с чего бы?.. Хэнк Моряк прощупал рукой очередной камень, тот выкрошился и улетел вниз. От ближайшего надежного уступа грея отделяли футов семь голой стены. Хэнк помедлил, примерился и пополз, вцепившись пальцами в такую крохотную трещину, что с земли она даже не была видна.

– Кайр Джемис! – не вытерпел Эрвин. – Велите вашему грею вернуться!

– Зачем, милорд? Он справляется лучше, чем бездельники Освальда. Пока они долезут до вершины, наступит ночь.

– Если Хэнк покалечится, то вы сами повезете его в Первую Зиму. Я не дам еще одного осла для перевозки раненых. Мы – эксплорада, а не походный госпиталь!

В голосе Эрвина звучала злость, и Джемис, заметив это, ухмыльнулся:

– Благодарю за заботу, милорд. Но вы не бойтесь, мой Хэнк прекрасно…

Со скалы донесся сдавленный не то крик, не то стон. Эрвин вздрогнул, резко обернулся, ожидая увидеть на камнях изувеченное тело. Но звука удара не было. Один из греев Освальда болтался на веревке и пытался уцепиться за ближайший выступ, братья держали его, краснея от напряжения. Хэнк Моряк продолжал ползти, даже не взглянув в их сторону.

– Вот видите, милорд, – обронил Джемис, – если уж вам угодно волноваться, то волнуйтесь за этих белокурых болванчиков.

Кайр Освальд скрипнул зубами, но промолчал. Эрвин тоже не нашелся с ответом.

Грей Джемиса добрался до вершины, обогнав соперников на добрых сорок футов. Он огляделся и крикнул, что видит дорогу. Кайр Освальд с досадой поглядел на своих верхолазов и велел им окончить подъем, хотя смысла в этом уже и не было.

– Правильно, – сказал Джемис, – дорога уже известна, но на вершине, поди, цветочки растут. Пускай твои греи соберут букетик!

Кайры хохотнули, Джемис осклабился, довольный собою. Лишь два человека в отряде не улыбнулись, чувствуя себя полными идиотами: кайр Освальд и лорд Ориджин. «Ты – наследник герцогства и глава отряда, – напомнил себе Эрвин, – не малое дитя! Заставь замолчать свое больное самолюбие. Дело сделано, дорога известна. Грей Джемиса справился наилучшим образом, все остались живы и целы. Чего тебе еще?!»

Однако остаток дня он был мрачен, и, под стать настроению, вернулся кашель.

К следующему вечеру отряд выбрался на Подол Служанки. Едва ли не всю ширину плоскогорья заполнял ледник – именно он окрашивал Подол в белый цвет. Край ледника был неровен, причудливо изгибался и оползал языками, издали похожими на оборку передника. Проходимой была лишь самая кромка плоскогорья, ограниченная слева глыбами льда, а справа – глубокой пропастью. На этой полоске камня, испещренной снежными пятнами, отряд вынужден был остановиться на ночлег: до восточного края Подола оставалось еще полмили, когда солнце стремительно закатилось и упала тьма.

Костров не разжигали – на кромке Подола и не пахло деревьями. Обошлись и без шатров: для них не хватало места, да и слишком велика опасность, что шатры сдует ветром с гладкого камня. Воины перекусили лепешками с луком и улеглись спать на земле. Эрвин кутался в плащи и шкуры, прижимался спиною к груде мешков с продовольствием и опытным путем искал ответа на вопрос: может ли человек выкашлять собственные легкие? Потом он задремал, воспользовавшись долгим затишьем между порывами ветра.

А позже его разбудил Томми, настойчиво тряся за плечо:

– Проснитесь, милорд! Тревога!

Эрвин разлепил глаза и ничего не смог рассмотреть, кроме силуэта своего слуги. Но услышал звук – глухой, низкий рокот.

– Лавина, – сказал Томми.

– Теобарт! – крикнул Эрвин, и капитан отозвался:

– Здесь, милорд.

– Капитан, прикажите…

Эрвин осекся. Куда бежать? Стояла безлунная темень, идти вдоль пропасти в такую ночь – равносильно самоубийству. Утробный рев, наползающий со стороны Служанки, стелился по леднику, дробился, искажался эхом. Невозможно было понять, куда катится лавина. Казалось, она движется прямо на отряд, но с тем же успехом могла пройти и в полумиле позади или впереди. При всем желании сорваться и броситься бежать правильным решением, похоже, было иное.

– Остаемся на месте, – сказал Эрвин.

Уловив вопрос в его словах, Теобарт подтвердил:

– Да, милорд. Это лучше.

– Есть ли возможность укрыться?

– Прижмемся к краю ледника.

Отряд зашевелился, отрывисто перекрикиваясь. Люди разыскивали трещины и углубления в кромке ледника, вжимались в них, надеясь, что снежный вал промчится над головами. Наибольшим укрытием, которое смог впотьмах отыскать Эрвин, была глыба смерзшегося снега меньше ярда высотой. Молодой лорд сгорбился за нею, вскоре к нему присоединился Томми. Перекрывая гул обвала, раздалось истошное ржание. Вторя ему, заревел осел.

– Что с лошадьми?

– Крепко привязаны, милорд. Сходят с ума от страха, но если лавина пройдет мимо, то останутся целы.

Подоспели Филипп и Луис. Скрючились в три погибели, прячась под ненадежной защитой и прислушиваясь к растущему рокоту.

– Да, господа, – попробовал пошутить Эрвин, – зодчие пожалели камня, когда возводили эту крепостную стену. Только лежачий воин сможет укрыться за нею.

– И зубцов недостает, – добавил Томми. – Мастеровые, подлецы, весь гранит украли!

Дрожащим от страха голосом Луис прошептал:

– Ч-что нам д-делать, милорд?

– Как – что? Ждать, вести светскую беседу.

– Держите плащ наготове, – посоветовал Томми. – Если вдруг что, укройтесь с головой и расставьте руки, постарайтесь сохранить под плащом побольше воздуха.

– В-вдруг ч-что?.. – в ужасе переспросил Луис. Очевидно, он понятия не имел, что такое лавина.

– У вас над головой окажется несколько ярдов снега, – жизнерадостно пояснил грей. – Выкапываться будете пару часов, не меньше. А дышать-то в это время нужно!

– Не волнуйтесь, – добавил Эрвин, – эти трудности предстоят лишь в том случае, если нас не сметет в пропасть.

Луис принялся молиться громким шепотом.

Рев обвала нарастал мучительно медленно. Где-то в верхней части ледника, в миле от отряда, вал из камней, снега и осколков льда пожирал расстояние, набирал силу, расправлял плечи.

Вновь ржал конь. Его крик заставлял вздрогнуть – столько ужаса было в нем. Ослы орали как один, надсаживаясь поверх грохота лавины. Ы-а-а-а! Ы-а-а-а!

– Ну и м-м-место… – сказал Филипп Лоуферт. – К-к-какого черта мы сюда вылезли, п-п-почему не заночевали внизу?..

Его красноречие куда-то подевалось. Сложно оставаться блестящим оратором, когда зуб не попадает на зуб.

– Здесь романтичнее, – пояснил Эрвин.

– Вильгельмина… – буркнул Филипп вполголоса. – Джанет…

Кажется, в качестве молитвы он принялся перечислять имена своих бывших пассий. Эрвин внезапно развеселился:

– Вы – мужественный человек, барон! Верны себе даже на краю гибели.

Филипп не ответил на издевку. Грохот обвала заглушил слова. Рев сделался могучим и низким, заполнил все вокруг – воздух, снег, камни. Скала задрожала, из самой ее утробы донесся протяжный стон.

– Боги! – выкрикнул Луис. – О, боги!

Не соображая что делает, он вцепился в плечо лорда. Что-то стукнуло вверху, небольшой камушек перескочил снежную преграду и пролетел над головами. Пальцы Луиса судорожно сжались.

Почему-то Эрвин не чувствовал страха. Было возбуждение – напряженное, звенящее, как тетива на взводе. От возбуждения по телу разливался жар.

– Сейчас бы орджа, – крикнул Эрвин.

– Самое время, милорд! – проорал Томми.

Еще несколько осколков просвистели над макушкой. Рев сделался непереносимым, продавливал уши, заполнял голову.

– После смерти ведь орджа не выпьешь!

– Кто зна… лорд!

– Что?!

– Я говорю: кто знает, ми!..

Справа, на западе, тяжело ухнуло – огромная и вязкая масса обрушилась в пропасть. Скала вздрогнула, дыхнул ветер. Половину неба заволокло снежной поволокой. Глядя на пляшущие белые точки – внезапно, неуместно красивые! – Эрвин не сразу сообразил: рев утих.

– Мимо прошла!

Тишина так звенела в ушах, что он не расслышал слов грея и переспросил.

– Виноват, – ответил Томми. – Мимо прошла, милорд.

Луис наконец отпустил плечо Эрвина.

Наутро они узнали, насколько близко прошла лавина. В сотне шагов на западе возникла снежная стена выше человеческого роста – поперек дороги от ледника до пропасти. Если бы отряд прошел накануне сотней шагов меньше и остановился на ночлег десятью минутами раньше, он был бы накрыт обвалом.

– Да, господа, в такие минуты и понимаешь, что ничто в мире не происходит случайно, – заявил барон Филипп. Он вполне оправился от ночного потрясения и восстановил ораторские навыки. – Боги спасли нас, отведя в сторону орудие, нацеленное смертью. Нет сомнений, что нам предстоят великие дела, если владыки Подземного Мира позаботились о продолжении нашего путешествия!

– При чем тут боги? – ухмыльнулся кайр Джемис. – Эти лишние сто шагов мы прошли за время, что выиграл для нас мой Хэнк.

Он глянул искоса на Эрвина. Молодой лорд раздраженно бросил:

– Отставить болтовню. Снимаемся с места, пока не сошла новая лавина.

Отряд принялся собираться, а Эрвин подошел к ледяной стене, приложил ладонь и прошептал:

– Благодарю тебя, Светлая Агата. Я уж начал было думать, что ты на меня в обиде.

Следующим днем, спустившись с Подола Служанки, они прибыли в пограничный поселок Спот – крайний населенный пункт империи.

То было странное местом. Все его жители уродились либо рыжими, либо желтоволосыми и курносыми – в напоминанье о том, что все произошли от нескольких семей. Они строили избы из камней, что скатила с гор Льдянка, скрепляя их известью и глиной, потому дома выходили крепкими, мелкими и кособокими. В них не было окон, лишь узкие щели, затянутые оленьими пузырями и почти не пропускавшие света. Меха, столь ценимые за горами, в Споте были повсюду: заячьи шапки, лисьи воротники, беличьи и норковые шубы, платья с оторочкой из куницы – на первый взгляд казалось, поселок населяют одни богачи. Однако обычные, досужие вещи, без которых сложно представить себе жизнь, оказывались в Споте огромной редкостью и даже роскошью: хлеб, крупа, молоко, овощи, эль, вино, льняные рубахи и сарафаны, тканое исподнее, железное оружие и инструменты. Лишь раз в месяц приходил сюда парусник из Беломорья или Клыка Медведя, ловкие торговцы привозили несколько бочек муки или вина да десяток-другой дешевых топоров и кинжалов, а взамен набивали трюмы пушниной.

Появление Эрвинова отряда вызвало в Споте большой переполох. Их приметили за несколько миль; многие сельчане поспешили навстречу, крича приветствия, пристроились по обе стороны колонны, так что в Спот отряд въезжал в сопровождении нескольких дюжин юнцов. Все, кто был в поселке, высыпали на улицу, беззастенчиво таращась, пытаясь заговорить с чужаками, а то и дотронуться рукой. Шутка ли: пожаловали разом сорок человек, да все при оружии, да многие верхом на добрых конях! В любой другой деревне Севера вид вооруженного отряда вызвал бы опаску, но здесь, на отшибе, любопытство и жажда новостей были сильнее страха. Одна только внешность всадников даст пищу для разговоров на месяцы вперед! А кто был этот? А кто – вон тот? Какие мечи? Какие кони? Герб вышит серебром – да нет, золотом! А седло какое чудное, а плащ – роскошный, а сапоги-то, сапоги!.. А тот воин, вишь, со шрамом на щеке – видать, от шпаги… да нет, от стрелы! А этот – нарядный, весь в узорах – это, никак, сам наследник! Быть не может! Да верно я тебе говорю, он самый, не кто иной!

Сельчане обступили барона Филиппа Лоуферта в его алом петушином камзоле с золотыми вензелями, обнажили головы, низко поклонились. Кто-то опустился на колени, и остальные последовали примеру. Филиппа окружило кольцо коленопреклоненных фигур, уткнувшихся лбами в землю. Имперский наблюдатель не выказал никакого удивления и принял почести в свой адрес как должное.

– Здравия вам, люди, – пробасил он с важностью.

Один из сельчан разогнулся – это был седовласый старичок в замшевом жупане, держащий в руке роскошную беличью шапку. Он обратился к Филиппу с глубоким почтением:

– Меня зовут Ховард Катрина Вильям, я имею честь занимать место старейшины Спота. От имени всех жителей я премного приветствую вашу светлость, желаю предолгих лет здравия и процветания вам, вашему славному отцу и милостивой матери, и прекрасной сестре.

Видимо, старейшина Ховард являлся лучшим оратором к востоку от Кристальных гор. Несколько мужиков даже подняли головы, чтобы лучше расслышать речь старейшины. Филипп Лоуферт ответил с благосклонной улыбкой:

– И я, в свою очередь, желаю вам благополучия, охотничьих успехов и богатых наделов… то есть уловов. Я глубоко польщен вашими словами, старейшина Ховард. Вы словно бы обучались красноречию в университете. Вот только немного ошиблись: у меня нет сестры.

Эрвин не спешил вмешиваться в беседу – он от души развлекался, наблюдая за Филиппом, готовым вот-вот лопнуть по швам от важности, и за старейшиной, чье лицо выразило сильное замешательство, а затем – испуг.

– Ваша светлость, как же!.. – прошептал Ховард Катрина. – Нет сестры? Что вы такое говорите?!

– Говорю нет – значит, нет. Уж мне-то виднее, сударь.

– Неужели леди Иона… о, боги! Ваша светлость, я глубочайше соболезную…

Не найдя, что еще сказать, старичок покраснел и согнулся в поклоне до самой земли. Эрвину стало его жаль.

– «Ваша светлость» – это обращение к герцогу. Филипп Дорис Лаура, с которым вы беседуете, носит титул барона. Если вам нужен герцог, то я к вашим услугам. Мое имя – Эрвин София Джессика рода Агаты, лорд Ориджин.

Поняв свою ошибку, сельчане принялись кланяться Эрвину с двойным усердием, а старейшина изверг фонтан многословных извинений и приветствий. Ориджин взмахом руки прервал все это.

– Его светлость герцог Десмонд шлет вам дары. – Молодой лорд бросил старику мешочек серебра, и Ховард начал было благодарить, но Эрвин продолжил: – Это – малая часть, прочие дары отправлены кораблем, который должен встретить нас здесь, в Споте. Не прибыло ли еще судно?

Нет, корабль еще не прибыл, и старейшина Ховард сообщил об этом столь виноватым тоном, словно опоздание судна лежало целиком на его, старейшины, совести.

– Но мы все глубоко надеемся, ваша светлость, что вы соизволите почтить нас радостью и погостите в Споте с вашими людьми, пока корабль не придет! Не побрезгуйте разделить с нами скромную трапезу и кров.

Корабль запаздывает… Эрвин ощутил досаду. Не столько от самого опоздания, сколько от надежды, живущей в душе и оставшейся пока неудовлетворенной. Месяц назад отец отправил его в бессмысленную ссылку, не дав никаких объяснений, еще и унизив напоследок. Все это время Эрвин надеялся – осторожно, весьма сдержанно, но все же ощутимо, – что его светлость смягчится. Пусть не отменит поход, но скажет доброе слово, как-нибудь пояснит свое странное решение. «Сын, не считай это наказанием. У меня была причина отправить тебя, и она такова…» Или хотя бы: «Легкого пути, Эрвин. Возвращайся здоровым». Отец мог бы сказать это на свадьбе Ионы или в день выхода эксплорады, но – нет. Корабль, что привезет припасы для продолжения пути, – последняя возможность связаться с отрядом. Эрвин ожидал, что через капитана судна герцог Десмонд передаст письмо. Что ж, подождем еще.

Он спешился.

– Старейшина Ховард, мы с радостью примем ваше угощенье.

Тут же образовался людской водоворот. Из домов на улицу вытаскивали грубо сбитые столы, скамьи и пеньки, выступавшие стульями. Столы шустро заполнялись яствами. Кушанья состояли почти исключительно из вяленой рыбы да соленой оленины и зайчатины. Гарниром служили пучки каких-то горных трав и ягодные соусы. Ну, а чего еще ожидать? Лица сельчан, мелькавшие вокруг, были костлявы, кожа с желтушным оттенком, кое-кому недоставало зубов. Эрвина замутило. Если б не долг вежливости, он сбежал бы отсюда.

Меж тем его спутники восприняли трапезу с большим воодушевлением. Мигом спешились, разгрузили ослов, привязали коней. Коновязь представляла собою великолепно абсурдное зрелище: кусок изгороди перед кособокой избой, к которому привязаны полторы дюжины роскошных могучих животных – почти сказочных созданий, по здешним меркам. Стайка местных собралась поглазеть; самые смелые тянули к лошадям руки. Наибольшее восхищение вызывала игреневая Леоканта. Ее льняной хвост, пышный, как девичья коса, свешивался до самой земли; бока блестели, под шкурой играли мускулы. Взволнованная вниманием, Леоканта встряхивала гривой и постукивала копытом. Сельчане ахали: «Ну и красавица!»

– Разогнать их, милорд? – предложил Томми.

– Пускай себе… – ответил Эрвин. – Леоканте нужно привыкать к людям. Она боится толпы, это скверно.

Путники заняли места за столами. Греям было позволено сесть рядом с кайрами, как на праздничной трапезе. Сельская знать – старшие из охотников – разделили кушанье с гостями. Женщины и молодежь вертелись вокруг, прислуживая за столами и глазея.

Провозгласили несколько здравиц. Эрвин поднял кубок во славу Святой Агаты и тут же пожалел об этом: здешняя сивуха была до того отвратительна, что Праматерь могла и оскорбиться от такой «почести». Филипп и старейшина Ховард устроили состязание на самую длинную речь. Они нагромоздили такую череду слащавых витиеватостей, что Эрвин впал в тоску, а сельчане захлопали в ладоши. Капитан Теобарт сказал лишь:

– Да пошлют нам боги сил.

Чаши вновь и вновь наполнялись, воины хмелели, застолье разгоралось. Сельчане, робея все меньше, наседали на гостей. Кто-то тащил сюда, к столу, меха, совал их воинам, одетым получше: отличная бурая лиса, всего агатка за шкурку, добрый господин! Кто вкладывал в руки гостям роги и лил в них мутное пойло; кто упрашивал показать меч, ощупывал кольчугу. Девицы – столь же костлявые, малокровные, как и все сельчане, – льнули к воинам, шептали что-то; одна уже восседала на коленях барона Лоуферта, другую, стоящую рядом, он обхватывал за талию свободной рукой… От выпивки, сытной пищи и обилия внимания щеки гостей быстро розовели, а взгляды становились тупыми, коровьими. Жители Спота терлись о чужаков, силясь урвать себе кусочек: слово, монетку, касание, объятие за талию…

Эрвин едва прикасался к еде и ждал благословенного момента, когда приличия будут соблюдены и он сможет убраться из-за стола. Во время пиршества люди переживают удивительное превращение, думал молодой лорд. Каждый садится за стол, будучи личностью, наделенной своим, неповторимым нравом. Но на протяжении трапезы люди странным образом смешиваются, слипаются в единую гогочущую массу, и характер у них тоже становится один общий: крикливый, задиристый, одновременно жестокий и плаксивый. Эрвин не любил даже находиться рядом с этой массой, а тем более – являться ее частью.

– Ваша светлость, отчего не пьете? – спросил старейшина Ховард. – Наше угощение вам не по нраву? Конечно, в замке ваша светлость привыкли к более изысканным…

– Дело не в этом, – соврал Эрвин. – Нас ждет непростое путешествие, и я хочу иметь трезвую голову, чтобы как следует обдумать дорогу.

– Позвольте спросить вашу светлость – куда вы направляетесь и какова цель путешествия?

Эрвин ответил. Старейшина нахмурился.

– В чем дело, сударь?

– Скажите, насколько хороши ваши карты? Имеются ли у вас надежные проводники?

Эрвин сказал как есть: карты прескверны, и никто из отряда прежде не бывал по эту сторону гор. Но ведь мы идем к Реке, которая тянется с севера на юг на много сотен миль. Мы просто не сможем ее проскочить, верно?

– Река-то да, – ответил Ховард, – с Рекою нет вопросов, ваша светлость. Но прежде вам придется пересечь Мягкие Поля – это большая опасность.

– В чем она состоит?

Старейшина глянул на лорда как на слабоумного. Эрвин счел нужным пояснить:

– Я понятия не имею, что такое Мягкие Поля. Для меня это просто заштрихованное пятно на карте.

– Ваша светлость, Мягкие Поля – это огромное болото, гнилая топь. Кое-где имеются проходимые отмели. Поверх топи растет трава-сеточница. Она может спасти: где трава густа, по ней можно пройти или проползти. Но она же может и погубить: из-за травы не видно, где отмель, а где полынья. Только самые смелые и опытные люди могут перейти Мягкие Поля.

– Насколько велико это болото?

– В ширину – миль двести, наверное. Никому не удавалось обойти. А в глубину – шесть дней пути при большой удаче.

– Шесть дней пути по болоту?!

– Возможно, и больше, ваша светлость. Как повезет. Среди топей встречаются сухие островки, где можно сделать привал. Но иногда приходится ночевать и прямо на болоте.

Эрвин отметил, что неуклюжая витиеватость исчезла из речи старейшины. Он говорил сухо и точно, как бывалый офицер. Очевидно, Ховарду доводилось пересекать Мягкие Поля, и воспоминания о них были все еще остры.

– При большой удаче, говорите. А при неудаче? Что может случиться на Полях?

– Отмели можно найти, ваша светлость. Я поясню вашим людям, как это сделать. Однако нет отмелей, что проходят сквозь все болото. Временами придется идти над глубиной – а тут уж нужна удача… Кроме того, в топях много живности, порою весьма неприятной.

Прелестно! Нам предстоит идти по шею в жиже, кормить собой комаров и змей и радоваться, что грязь достает лишь до шеи, а не до макушки. Любопытно, хорошо ли знал отец, куда меня отправляет? Может быть, это такой способ сэкономить на подземной усыпальнице? Если утону в болоте, то мне уж точно не потребуется склеп…

У Эрвина возникла идея, он спросил:

– Старейшина, не найдется ли в Споте бывалых следопытов, кто согласится послужить нам проводниками? Под руководством опытного человека будет легче перейти топи, верно?

– Прекрасная мысль, ваша светлость. Я уверен, многие почтут за честь стать вашим проводником! Да только… ваша светлость… мы – нищие люди. Звероловы бедны, и у многих есть семьи, малые детишки…

Эрвин поморщился. Что за привычка у черни – сводить любой разговор к деньгам! Благородный человек не станет торговаться и клянчить лишнюю монету, в особенности – когда дело еще не сделано.

– Я заплачу по двадцать агат каждому, кто пойдет с нами. Разумеется, нужны лишь те, кто хорошо знает Мягкие Поля.

Глаза старейшины округлились. Видимо, никто здесь и за год не зарабатывает таких денег.

– Это очень щедро, ваша светлость! Не сомневайтесь, я…

Шум на той стороне стола привлек внимание Эрвина. То был тонкий девичий голос:

– Иди домой, тебе не место здесь!

Женские голоса давно уже звучали за столом, вплетаясь в грубую мужскую речь. Тут и там сельчанки терлись около воинов. Путники усаживали девиц себе на колени, обнимали и тискали, вызывая игривые смешки. Несколько девушек поглядывали даже на Эрвина – опасливо, через стол – и перешептывались, хихикая. Голос, что привлек его внимание, выделился из общего хора: он был не веселым, а тревожным и злым.

Высокая темноволосая девица сидела на коленях Хэнка Моряка – Джемисова грея. Она и Хэнк оглядывались через плечо на крепкого деревенского парня, что стоял позади них. Лицо парня было пунцовым, он хватал девушку за руку.

– Ты пойдешь со мной, слышишь?!

– С чего бы? Я свободная женщина, делаю что хочу!

– Ты – моя невеста! – гневно воскликнул парень и повторил, обращаясь к Хэнку: – Эта девушка – моя невеста! Отпусти ее сейчас же.

– Ага, конечно, – Хэнк показал парню непристойный жест. – Она никуда не пойдет.

Эрвин напрягся, наблюдая за сценой. Сейчас деревенщине лучше было бы убраться восвояси, да потише. Но на беду эти люди слишком редко имели дело с герцогскими воинами… а может, и вовсе не имели. Парень был здоров и широк в плечах, он полагал, что и сила, и справедливость на его стороне.

– Последний раз говорю: идем со мной, – прорычал он и потянул девушку.

Хэнк отшвырнул его руку и процедил:

– Убирайся, пока цел, баран.

Парень расставил ноги и сжал кулаки, глаза налились кровью. Эрвин сказал ему:

– Эй, ты, слышишь! Уймись!

Парень не обратил внимания – его взгляд был прикован к Хэнку. А вот кайр Джемис – тот заметил беспокойство лорда. Поглядел в лицо Эрвину, криво ухмыльнулся, обернулся к спорщикам, которые до сего момента вовсе его не занимали.

Деревенский парень протянул ручищу и сгреб Хэнка за ворот. Тот на миг оторопел от подобной наглости, а кайр Джемис плавно привстал со скамьи.

– Джемис, стойте! – крикнул Эрвин.

Он опоздал. Тьма, до чего же быстро! Эрвин сотни раз видел кайров в деле – и все равно поражался этой недоступной глазу быстроте. Вот кайр Джемис только поднимался на ноги – а вот уже стоит с опущенным мечом, и по клинку стекают капли, а рука парня зияет кровавым обрубком на месте локтя. Звон стали, вышедшей из ножен, со странным запозданием достиг слуха. Потом заорал калека.

Кайр Джемис вытер клинок о рубаху раненого и сунул в ножны. Деревенская девушка схватилась с места, рыдая. Яростно оттолкнула Джемиса, подскочила к бедолаге, схватила его, силясь удержать.