Воля богов! Повесть о Троянской войне
- -
- 100%
- +
«Царь не может простить мне истории с Парисом», – каждый раз думал главный пастух Агелай, отправляя на пастбище своего нового раба – бога Аполлона.
И действительно, как командовать тем, кого обижать смертельно опасно? А будешь с ним слишком ласков – прогневаешь того, кто его наказал. Хорошо ещё, что Аполлон, хоть и был надменен как десять богов, вёл себя тихо, указаниям не противился и поручения выполнял. Работа давалась ему легко: животные слушались его беспрекословно, коровы рожали двойни, волки боялись его больше смерти, а трава на пастбище росла быстрее, чем её съедали. Божественному пастуху ничего не приходилось делать. Он весь день сидел под тем самым деревом, где когда-то его предшественник Парис отдал Афродите призовое яблоко, и лениво перебирал струны кифары.
Иногда его навещали музы и танцевали на поляне, а однажды, открыв глаза после особенно удачного музыкального пассажа, он увидел Афину, которая, сложив ладони перед собой, умилённо его слушала.
– Я случайно проходила мимо и услышала, как ты играешь. Это так божественно!
Аполлон слегка наклонил голову в знак благодарности. Афина смущённо помолчала, но, увидев, что дальше говорить снова придётся ей же, продолжила:
– Смотри, что я сейчас нашла тут, за деревом.
Она достала из-за пазухи свирель и, приложив её к губам, издала несколько совсем не божественных звуков. Аполлон усмехнулся, а она, не понимая, что его насмешило, попыталась было снова что-то сыграть, но тут взгляд её упал на гладкую поверхность протекавшего рядом ручейка и Афина увидела отражение своего и так не очень красивого лица с раздутыми щеками и выпученными глазами. Мысль о том, что она сейчас предстала перед Аполлоном с такой смешной физиономией, причём именно когда завела с ним серьёзный разговор об искусстве, привела Афину в такой ужас, что она поспешно отдёрнула свирель от губ и сказала:
– Отвратительный инструмент!
Из ближайших кустов раздался нахальный, грубый смех. Кусты затрещали, из них, пошатываясь, вылезло мерзкое пьяное существо. Это был сатир Марсий. Был он точно таким, каким положено быть сатиру: козлоногий, рогатый, пьяный, бескультурный, наглый, грубый, вонючий. Воспитание у него отсутствовало совсем, ему было всё равно, разговаривал ли он со смертными или с богами, – в обоих случаях он был одинаково бестактен.
– Запомни, барышня, не бывает отвратительных инструментов! – гнусным козлиным голосом заблеял он. – Отвратительные музыканты – они, да, бывают.
Афина и Аполлон посмотрели на Марсия так, что даже камень понял бы, что он здесь не уместен, и убрался бы скоро и тихо. Но на сатиров такие взгляды не действуют.
– Вы бы слышали, как играл на этой свирели Парис! – продолжал козлоногий хам. – Вот это виртуоз!
– На этом играл Парис?! Это свирель Париса?! – закричала Афина.
– Да, это его свирель. Обронил, видимо.
– Какая гадость!
Афина с ненавистью отбросила свирель и принялась мыть губы водой из ручья.
– Гадость – это когда музыкальными инструментами так вот швыряются, – заметил Марсий, аккуратно поднимая свирель с земли. – А Парис играл прекрасно, когда был пастухом. Свирель и флейта – вот музыка природы. Пастух с кифарой – это как осёл, запряжённый в боевую колесницу. Вы бы ещё арфу сюда притащили! Кифара – концертный инструмент, его место на сцене. Она на природе и не звучит вовсе.
– Кифара звучит везде! – категорично заявил Аполлон, в первый раз нарушая молчание. – Это лучший из всех инструментов, и сравнивать её со свирелью может только дурак, ничего не понимающий в музыке.
– Ай, какой горячий! – ухмыльнулся Марсий. – Готов спорить на что угодно, что я здесь сыграю на свирели лучше, чем ты на кифаре.
– Ну попытайся! – угрюмо ответил Аполлон. – Но учти, если проиграешь, я с тебя шкуру спущу.
Сатир заржал в ответ:
– Не бойся, не проиграю. Вот, пусть барышня нас рассудит.
Он с нежностью поднёс свирель к губам и заиграл. Играл он виртуозно. Музыка – это, пожалуй, единственный достойный предмет, в котором сатиры знают толк. Во всём остальном это грубые, наглые, вонючие козлы, но мало кто из людей разбирается в музыке лучше новорождённого сатира.
Афина заслушалась бы этими чудными звуками, если бы не презрение, которое она сейчас испытывала к исполнителю, и не ненависть к Парису и ко всему, что с ним связано. Сейчас этот Марсий и эта свирель только ранили её нежную и чувствительную душу.
То, что у Афины нежная и чувствительная душа, никто не смог бы заподозрить. У неё издревле была репутация суровой, не сентиментальной и практичной девушки. У неё не было матери – её родил Зевс. У неё не было детства – она родилась сразу взрослой. Отец взглянул на её лицо, скользнул взглядом по фигуре и, тяжело вздохнув, сказал: «Ну, ничего. Зато она, наверное, очень умная. Пусть будет богиней мудрости».
Афина привыкла к тому, что все комплименты в её адрес касаются только ума, она не считала, что если девушку хвалят за разум, значит, больше её не за что похвалить, она привыкла к тому, что её называют совоокой, убедила себя в том, что сравнение с мудрой совой делает ей честь, привыкла считаться среди мужчин своим парнем, всегда носила доспехи и утверждала, что ей самой ничего от мужчин не нужно, кроме взаимопонимания безо всяких там непристойностей и дурацких нежностей. И она верила, что настоящих мужчин не заботит ничто, кроме воинской доблести, а в девушках они ценят только их ум и богатый внутренний мир. Кокетство Афродиты она глубоко презирала, ей казалось, что ни один мужчина не может воспринимать эту глупую куклу всерьёз. Потому она и решилась предстать перед судом Париса, сулила ему славные подвиги, от которых – она это точно знала – не откажется ни один мужчина, надеялась, что Парис оценит красоту ума и духовное богатство, которые невозможно в ней не разглядеть.
Но Парис оценил не ум Афины, не её целомудрие и не мужественное благородство её посулов, а прелести этой вертихвостки Афродиты и перспективы скотских утех с какой-то смертной красоткой. Как ужасен мир, в котором не ценятся ни героизм отважных мужчин, ни целомудрие мудрых девушек!
Эти грустные мысли прервались вместе с музыкой свирели, и Марсий ехидно сказал:
– Ну, пастушок, теперь ты покажи, на что способна твоя кифара!
Аполлон запел, медленно перебирая струны. У него был воистину божественный голос, который прекрасно звучал бы и без аккомпанемента, но музыка кифары доводила его пение до абсолютного совершенства.
Когда он закончил, Марсий заметил:
– Вообще-то мы соревнуемся в музыке, а не в пении. Из-за твоего голоса кифару и не слышно вовсе.
– В музыке без слов нет смысла, – возразил Аполлон. – Тебе петь тоже не запрещалось.
Сатир громко заржал:
– Играть на свирели и петь? Как ты это себе представляешь?
– Действительно невозможно. А ты, кажется, сейчас утверждал, что свирель лучше кифары, – ехидно напомнил Аполлон.
Он перевернул кифару вверх ногами и снова заиграл. Получилось не хуже, чем когда он держал инструмент правильно.
– Можешь так? – спросил он Марсия.
Марсий опять заржал:
– Ну ты и циркач! Играть на перевёрнутой свирели? Что за чушь!
Аполлон пожал плечами.
– Я показываю возможности моего инструмента, а ты своего, – ответил он. – Пусть теперь Афина скажет, какой из них лучше.
Афина быстро посмотрела на Марсия, на Аполлона и решительно заявила:
– Кифара лучше!
– Вот ты и проиграл, Марсий, – сказал Аполлон и спустил с сатира шкуру.
Похищение Елены
Троянский корабль дошёл до Спарты быстро, при ясной погоде и попутном ветре.
Настроение путешественников было отличное. Парис мечтал о приключениях, несомненно, ждавших впереди. Эней, которого всегда влекли дальние путешествия, до этого никогда не покидал Трою, и сейчас, когда его мечты сбывались, мысли неслись впереди корабля в далёкую Элладу, о которой он уже слышал много рассказов.
Статуя Афродиты таинственно и многообещающе улыбалась.
Эрот носился по кораблю, лазал по мачте, целился из лука в пролетающих птиц и проплывающих рыб – вёл себя как все дети. Однако Парис скоро убедился, что это совсем не обычный ребёнок. При всей резвости играть в детские игры он отказывался, а в его лепете было столько знания всех сторон жизни, что Парис мог бы многому у него поучиться. Париса несколько беспокоило, что его придётся как-то представлять хозяевам, но эти опасения не оправдались: сразу по прибытии в Спарту Эрот исчез, и, хотя Парис его время от времени видел то тут, то там, мальчишка не привлекал к себе внимания. Казалось, что никто, кроме Париса, его не замечал.
Троянцев встретили со всем подобающим гостеприимством. Пир продолжался несколько дней. Эней сразу подружился с братьями Елены близнецами Кастором и Полидевком. Несмотря на их молодость, слава братьев дошла уже до Трои. В основном они славились как укротители коней, но рассказывали про них и многое другое.
– А правду говорят, что вы вылупились из яйца?
– Представь себе, не помним. Ты разве сам помнишь, как родился?
– Так ведь я ж родился обычно, как все люди рождаются. Если б из яйца вылупился – запомнил бы. А ваши шапки из того самого яйца сделаны?
– Шапки обычные – вот, пощупай. Это форма у них такая.
Братья много рассказали Энею: про бои и состязания, о золотом руне и о калидонском вепре, о героях и их подвигах. Юноше всё было интересно. Он завидовал Кастору и Полидевку, которые столько повидали и про которых столько рассказывали, и жалел о своей скучной жизни, в которой нет ни войн, ни подвигов, ни путешествий, ни приключений, о судьбе, которая не дала пока ещё материала не то что для эпической поэмы, но даже и для театральной пьесы.
Парис общался в основном с Менелаем. Он, пожалуй, предпочёл бы разговаривать с его молодой женой, но, хотя она сидела рядом, он за всё время не решился ей ничего сказать. Как только Менелай представил ему Елену, у Париса так забилось сердце, что он испугался – вдруг это услышат. Краем глаза он заметил какую-то промелькнувшую тень. Возможно, это был Эрот.
Смотреть на Елену было и страшно, и приятно. Если Парис встречался с ней взглядом, то быстро отводил глаза, успев всё же заметить, что и она смотрит на него с интересом. Париса начинало пугать обещание Афродиты, ведь ни с какой другой девушкой, как бы красива она ни была, он уже не хотел знакомиться. Но его ни с кем и не знакомили, по крайней мере, ни с какими девушками, достойными считаться самыми красивыми в мире.
Прошло девять дней. Парис недоумевал, зачем Афродита направила его сюда. Ведь она-то ему не враг, и ей не за что разбивать ему сердце. Единственное, что оставалось Парису, – положиться на милость богини и не пытаться постичь её замысел.
На десятый день к Менелаю с Крита прибыл вестник, который сообщил о смерти его дедушки, и царь спешно собрался на похороны. Он извинился за внезапный отъезд и поручил Елене развлекать гостей в его отсутствие.
Парис с болью смотрел, как Елена трогательно прощалась с мужем: обнимала его, шептала на ухо какие-то ласковые слова, долго махала платком, пока корабль Менелая не скрылся из виду.
Когда Парис и Елена остались в комнате одни, царевна бодро вскочила ему на колени, потрепала волосы и ласково прощебетала:
– А теперь, когда этот зануда уехал, чем мы с тобой займёмся?
В первый раз глаза их встретились и взгляды задержались. Парис почувствовал, как этот взгляд вынимает из него душу и вкладывает новую. Неизвестно, лучше или хуже была эта душа, но в любом случае она была совсем другой. Ощущения, чувства, сама жизнь остановились в Парисе. Всё его существо подчинилось власти этого волшебного взгляда.
– Среди твоих предков не было горгоны Медузы? – выдавил из себя Парис, не в силах отвести взгляд от Елены.
Елена хихикнула:
– Горгона Медуза? У тебя что-то окаменело?
Только к утру Парису вернулось сознание. Он проснулся от поцелуев Елены и пытался понять, что произошло, под её шёпот: «Увези меня отсюда! Судьба свела нас навеки, и мы не можем больше разлучаться».
«Похищение! – мысль камнем из пращи стукнула в голову царевича. – Похитить чужую жену, жену человека, который принял меня как друга, который принимал меня за друга. Такой поступок не может оправдать даже воля богов. Но она сама просит меня об этом – женщина, которую я люблю, женщина, обещанная и данная мне самой Афродитой».
Что он мог поделать? Он уже не принадлежал себе – он был игрушкой в руках богов, которой они перебрасывались, как дети мячиком. Может ли мячик действовать по своей воле? Кто его знает – если и есть мячик, который сам решает, куда ему лететь, то это не Парис.
Он смотрел, как слуги переносили на корабль сундук за сундуком, пытался возражать, что незачем брать с собой столько – в Трое всё есть, а забрать у Менелая его добро – это не просто похищение жены, а ограбление. «Это всё моё! – заявляла в ответ Елена. – Тут ничто Менелаю не принадлежит. Неужели тебе мало, что я оставляю здесь свою дочь?! Уж вещи-то я могу с собой взять!»
Энея происходящее забавляло. Он находил затею Париса романтичной, ему нравилось быть втянутым в такое захватывающее приключение, тем более что его мама это предприятие явно одобряла.
Похитители спешили отплыть раньше, чем проснутся братья Елены, по понятным причинам они не хотели с ними прощаться. Уже когда корабль отчалил, путешественники заметили, что Эрот остался в Спарте. Впрочем, это их не обеспокоило: то был очень самостоятельный ребёнок, вполне способный сам решать, с кем ему идти и где оставаться. Если его нет на корабле, значит, он сам так захотел, и так тому и быть.
Троянский корабль уносил с собой Елену. Люди, оказавшиеся на берегу этим ранним утром, смотрели ему вслед не потому, что догадывались, какую роль происходящее на их глазах событие сыграет в мировой истории и культуре. Великие исторические события редко бывают эффектными и обычно не привлекают к себе внимания современников. Люди просто смотрели на отплывающий красивый корабль с Афродитой на носу.
А в Трое в это время плакала Кассандра, вновь мучимая ужасными предчувствиями.
Недобрые предчувствия беспокоили и Фетиду. У неё не было такого дара предвидения, как у олимпийских богов, но женская интуиция и чувства матери подсказывали ей, что над её сыном нависла какая-то опасность. Обернувшись дельфином, она несколько раз проплыла мимо идущего из Спарты корабля, пытаясь понять, что в нём её беспокоит, но, так и не поняв, уплыла.
Афродита смотрела с носа корабля вперёд взглядом полным радости и злорадства. Афина у себя во дворце, что-то напевая, надраивала доспехи. Гера ехидно глядела с Олимпа на корабль, и коварная улыбка блуждала по её лицу. Все три богини были довольны и радовались – каждая чему-то своему.
Гермес выключил ясновизор и сказал, усмехаясь:
– Я только одно не понимаю. Скажи мне, Афродита, в чём провинился твой протеже, что ты ему подсунула эту… Елену.
Афродита обиженно надула губы:
– А что такое? Разве она не красивая?
– Красивая. Как горящий город. Она могла бы составить счастье десятку диких циклопов. Но не будет ли этого счастья слишком много для одного скромного юноши? Может, Парису стоило бы дать награду, скажем так, попроще?
– Богини не мелочатся, когда награждают, – сердито нахмурившись, ответила Афродита. – И вообще ты ничего в этом не понимаешь: всякие грубияны, вроде тебя, любят скромниц, а застенчивым юношам, как Парис, только такие, как Елена, и нужны.
Гермес рассмеялся, подсел к Афродите и бесцеремонно прижал её к себе:
– А ведь ты не права: я в этом понимаю не меньше, чем этот мужлан Арес. И вовсе не только скромницы мне нравятся. Такие, как ты, для меня самое то.
– Но-но! – возмутилась Афродита, не очень настойчиво отстраняя локтем нахального бога. – Насмотрелся тут постельных сцен!
– Это всё пустяки. Что эти двое понимают в истинных чувствах! Самая главная постельная сцена только впереди.
– Какие ещё истинные чувства?! Ты беспринципное чудовище, Гермес!
– Разве это плохо? Все войны от принципиальности. Только беспринципные люди могут договориться о мире.
– Ты отвратителен! Представляю, каких уродов я от тебя нарожаю!
– Фросенька, я тебя умоляю! Ну почему же обязательно уродов? Родится очаровательный мальчик, назовём его в честь нас Гермафродитом.
Богиня не нашла что возразить. Да она и не искала.
Диоскуры
Кастор и Полидевк проснулись поздно и обнаружили, что дворец опустел: троянские гости уплыли, прихватив с собой Елену. Подробности братьям рассказал Эрот – единственный из гостей, оставшийся в Спарте. Новость была воспринята на удивление спокойно:
– Всё-таки Ленка добилась своего. Уж как она ждала, что её похитят, – вот и дождалась.
– А Парис-то этот парень не промах. Ведь не скажешь по виду. Вот уж в тихом омуте черти водятся.
Братья порадовались, что следить за Еленой больше не должны – это забота её мужа. Если понадобится, они, конечно, помогут вернуть сестру – им не впервой, но сами ничего предпринимать не собирались. А в тот день им было и не до этого: они были приглашены на свадьбу своих двоюродных братьев Идаса и Линкея и не намеревались менять планы.
Быстро собравшись, они отправились в путь вместе с Эротом, который заявил, что обожает гулять на свадьбах, и по пути развлекал их непристойными анекдотами, причём рассказывал так мастерски, что братья просмеялись всю дорогу, удивляясь, откуда у этого мальчишки, вся одежда которого состояла из игрушечного лука и колчана со стрелами, такие познания и способности.
Идас и Линкей, хоть и не были так знамениты, как Кастор и Полидевк, по справедливости заслуживали не меньшей славы. Почти все подвиги те и другие братья совершали вместе, соперничая в доблести: вместе плавали в Колхиду за золотым руном, вместе охотились на калидонского вепря, вместе воровали коров. И поскольку ни те, ни другие никогда не признавали других лучше, сильнее и доблестнее себя, почти каждый совместный подвиг завершался дракой.
На свадьбе Эрот попрощался с братьями коварнейшей улыбкой и быстро исчез в толпе гостей, а Кастор и Полидевк принялись пить за здоровье молодых и вскоре, как и все остальные гости, уже не могли с первого раза выговорить имена невест – сестёр Гилаиры и Фебы, дочерей Левкиппа. Но, даже не говоря имён, они понимали, что на этот раз братья Идас и Линкей всё-таки утёрли им нос. Пока Кастор и Полидевк стерегли свою сестру, их героические соперники обзавелись чужими сёстрами, отчего становилось и завидно, и досадно.
– А ведь у нас таких невест нет, – печально сказал Кастор, не отрываясь глядя на Гилаиру.
– И не будет, – подтвердил Полидевк, преследуя взглядом Фебу, – потому что это уже не наши невесты.
Братья разом вздохнули. В этом вздохе была не только зависть к более удачливым богатырям. Они думали не о женихах, а о невестах. Оба влюбились с первого взгляда.
– Знаешь что, – задумчиво сказал Полидевк, – я сейчас вспомнил этого троянца Париса. Ведь никчёмнейший человечек, смотреть не на что, но он бы на нашем месте знал, что делать. А мы, герои из героев, сидим тут и сопли жуём вместо того, чтоб действовать.
– Это кто сопли жуёт? – обиженно спросил Кастор и нетвёрдой походкой, расталкивая гостей, двинулся к Гилаире.
Полидевк одновременно с ним встал и направился к Фебе.
Они схватили девушек, под ошалелыми взглядами гостей и женихов выбежали на улицу и, вскочив на колесницы, поскакали прочь.
Женихи не сразу сообразили, что произошло, а затем, быстро сбегав за оружием, поскакали в погоню.
Свежий ветер и топот копыт позади несколько отрезвили Кастора и Полидевка. По мере протрезвления они вспоминали, что связались с очень серьёзными противниками. Линкей видел всё на любом расстоянии и сквозь любые преграды, за что на «Арго» был назначен вперёдсмотрящим. Идас мог за один присест съесть половину быка, а однажды отбил девушку у самого Аполлона – тогда дело дошло до драки, и неизвестно, кто бы победил, если бы соперников не разнял Зевс. А теперь боя было не избежать: ускакать от преследователей братья не могли – их колесницы несли двойную ношу.
Их догнали у могилы отца женихов. Если бы Полидевк догадывался, какую роль это обстоятельство сыграет, то наверняка проскакал бы подальше, но никто из смертных не знает своего будущего.
Разговор между молодыми людьми впоследствии был беспощадно искажён поэтами – на самом деле он был гораздо короче и состоял в основном из нецензурных слов. Когда запас древнегреческих ругательств был исчерпан, обе пары братьев перешли к общечеловеческим аргументам, которыми эти славные богатыри оперировали гораздо лучше, чем словами. Засверкали наконечники копий, зазвенели щиты под могучими ударами мечей.
Это была долгая битва, достойная эпического описания. Несовершенное бронзовое оружие изнашивалось быстрее, чем совершенные воины бронзового века.
Первым счёт размочил Идас, но Полидевк, лишившись брата, тут же сравнял счёт, пронзив отвлёкшегося на мгновение Линкея копьём, и остался один на один с Идасом. Тот отскочил к могиле отца, вырвал из земли надгробный камень и метнул его в голову противника. Бросок был удачный, и Идас радостно вскинул руки, издав победный клич. Крик его заглушил удар грома, и молния, вырвавшись из облаков, оставила от победителя кучку пепла. Девушки, лишившиеся в одночасье и женихов, и своих мужественных похитителей, заголосили и убежали.
Печальная картина гибели четырёх богатырей вскоре была нарушена появлением Гермеса, с громким хлопанием крыльев сандалий спикировавшего на поле битвы.
– Ну Тиндареичи! Ну затейники! – весело пропел он. – Давненько не доводилось богам видеть такого эффектного зрелища. Спасибо, порадовали! Сам Зевс, глядя на вас, сказал, цитирую дословно: «И откуда только такие берутся!» Боги такими словами, уж поверьте опытному богослову, не раскидываются. Мы на Олимпе все дела побросали и собрались смотреть на ваше последнее приключение. Не скрою, я с самого начала считал, что убьют вас, и выиграл кругленькую сумму. Зевс – он, конечно, за вас болел. Уж как он осерчал, когда Идас камень бросил! Аж не сдержался – ну да вы же сами видели. Сам-то он, конечно, объяснял, что Идас поступил не по правилам, но я думаю, что дело не в этом: просто эмоциональный всплеск – не умеет старик проигрывать. Ой, вы знаете, у нас такие страсти кипели! Все боги с мест повскакивали, некоторые даже чуть не передрались. А как успокоились, сразу же, не остыв, приняли постановление, которое я сейчас вам зачитаю. Думаю, вам это сейчас будет особенно интересно. Вступительные слова пропускаю. Вот: «…постановили:
1. Учитывая выдающиеся заслуги Кастора и Полидевка, их божественное происхождение, славные подвиги и геройскую гибель, прославить их как образец для грядущих поколений и именовать впредь Диоскурами.
2. В целях увековечения памяти Диоскуров посвятить им созвездие Близнецов.
3. Обожествить вышеназванного героя, поручить покровительство над коневодами и терпящими кораблекрушение, предоставить ему место на Олимпе, обеспечив соответствующие почести и привилегии». Что, Диоскуры? Как вам такое постановление?
– Там ошибка, – ответил Полидевк. – надо не «предоставить ему место», а «предоставить им места». Нас же двое, а не один.
– Вообще четверо, – встрял Идас. – Мы тоже герои, те же подвиги совершали, так же погибли – если обожествлять, то всех вместе!
– Не надейся! – возразил Линкей. – Они же дети Зевса. Олимпийцы только своих детей обожествляют.
– А я, может быть, сын Посейдона. Кто проверит?
Замечание Идаса Гермес проигнорировал. Время перепалки он использовал для того, чтобы внимательно перечитать постановление.
«Вот так всегда бывает, когда делают что-то второпях», – подумал он.
Действительно, выходило, что братьям предоставлялось только одно место на Олимпе. Особенно досадно было то, что этот документ Гермес сам написал, взяв за образец одно готовое постановление, забыв при этом о количестве обожествляемых.
«Братья Диоскуры оба на одно лицо, – думал он, – вот я на одно лицо и написал документ».
Ситуация получалась скверная: теперь Гермес рисковал не только прогневать Зевса, но и стать посмешищем среди богов, да и смертные, пожалуй, не упустят возможности позубоскалить над ним, да и над всей олимпийской бюрократией: приятно же думать, что на Олимпе такой же бардак, как и везде. Поэтому он решил отстаивать правильность явно нелепого текста:
– Так ведь в постановлении речь идёт о сыне Зевса, то есть о… Полидевке. А который сын Тиндарея – тот, значит, не обожествляется.
Гермес назвал Полидевка потому, что Кастор до сих пор молчал, и надеялся, что он и сейчас промолчит, но Кастор молчать не стал:
– Там о нас обоих речь идёт! И вообще не могут у однояйцовых близнецов быть разные отцы.
– Разве вы однояйцовые? – попытался возразить Гермес, но, взглянув на шапки Диоскуров в форме половинок яйца, сам сообразил, что сказал глупость. – Да, действительно, не могут, – неохотно признал он. – Постановление переделать – это потребует времени, а мы, пожалуй, так можем пока поступить: один из вас пойдёт на Олимп, а другой в царство мёртвых, а на следующий день поменяетесь. С Аидом я договорюсь, а на Олимпе ничего не заметят, поскольку различить вас никто не может.