Дурманящий и поминальный напиток в вере и культах наших предков

Упомянутые в этих источниках подробности так скудны, что позволяют нам проследить только те черты, которые свойственны и другим народам. C другой стороны, в нордическом тосте – миннетрунке (Minnetrunk) – мы уже видим религиозное действие, то есть настолько богато освещенную и сообразно разработанную процедуру, что мы уверенно можем назвать этот культовый акт чисто германским.

Традиция языческих жертвенных праздников, на которых миннетрунк употребляли по установленным правилам, все еще пышно развивалась в XII и XIII веках. Именно поэтому Снорри смог тщательно записать ее59. Скорее всего, празднество начиналось – как предполагает В. Гронбех – с торжественного освящения, которое провозглашало мир среди присутствующих участников, подобно тому как godi освящал суд60. Затем следовала общая трапеза, которая была собственно священнодействием. Такое ритуальное застолье характеризовалось обильным вкушением пищи и напитков. Древнее поверье гласило, что чем больше человек ест и пьет за загробное благо умершего, тем больше наслаждения получает усопший («plenus recreantur mortui61»). Если вождь приносил на пир слишком мало еды (sumblekla, т.е. отсутствие питья, в лаусависе / lausarvisa Эгиля62), это считалось не только позорной скупостью, но и могло опорочить само жертвоприношение. Дело в том, что изобилие на пиру было условием обильного урожая для живых и благополучия умерших63. Пышный погребальный пир более поздних времен64 все еще отражает эту изначальную идею. Обильность угощений обязательно соответствовала приподнятому настроению во время трапезы. Веселье, с которым тевтоны оказывали почести покойным, не раз вызывало удивление и отвращение у благочестивых миссионеров. «Негоже тебе принимать участия в воплях радости в честь умерших; и если ты приглашен на погребальный пир, то откажись от языческих песен и звонкого смеха, от чего те люди получают удовольствие», – так гласит наставление священника в 10 году Н.Э.65. Такая радость была чем-то большим, чем чисто одушевляющий эффект праздничного настроения. Она предполагала «поддержку безопасного перехода и продолжения жизни в критической ситуации66».

Таким образом, всеобщее веселье было, по сути, обрядом перехода, rite de passage, в котором важно было преодолеть критическое переходное состояние (то есть смерть), чтобы жизнь умершего человека и его родственников снова вошла в нормальное русло. Той же цели служили и погребальные игры, известные, в частности, с классической древности67, следы которых, вероятно, можно найти и у германских племен. Как и греческие состязания, так и экстатические танцы, которые скандинавские крестьяне исполняли вокруг трупа до похорон и даже на церковном дворе68, изначально имели целью помочь обществу вернуться к нормальной жизни после такого удара судьбы69.

Однако кульминацией пиршества был не вынос блюд с угощением, а момент опустошения чаши с напитком. Поэтому это действо было предметом торжественного и тщательно разработанного ритуала. Очень важную роль играет и то, как именно и из чего именно пить. В ходе обряда использовались древние чаши и рога для питья, святость которых должна иметь благословляющие свойства, и передача такой чаши или рога должна идти по кругу. Почитание рогов до сих пор проявляется в народных сказках, рассказывающих об их сверхъестественном происхождении70. Процедура распития, однако, подчинялась самым строгим правилам. Сначала рог подносили самому знатному участнику праздника, который освящал его определенным изречением – произносил формели (formaeli). Затем этот кубок или рог передавали следующему по статусу, и далее рог двигался по посолонь (rettsaelis), то есть в направлении движения Солнца по небосводу. Мы приписываем этой процедуре смысл общей организации мероприятия в его подчиненности ритму всего мира. Между вышним миром и миром людей существует родство природы. Когда человек вписывает свои действия в более широкой и мощной взаимосвязи с природой, он тем самым обеспечивает им счастливый исход.

Рог должен непрерывно переходить из рук в руки. «Рог пошел по рукам [толпы]71», – это выражение, которое все еще позволяет нам ощутить настроение ритуального пира. Никто не должен был оставлять рог при себе; если участник пира не передавал сосуд дальше своему соседу, то совершал грех против своего соседа, а также против хозяина и власть предержащих, что предполагало наказание72.

С помощью переходящего рога с зельем достигали торжественной кульминации праздника; церемония длилась до тех пор, пока он не обходил весь круг, а веселье приходило по мере повторения его обращения: «Многие minni пускали по кругу, и с каждой minni опорожняли рог», – читаем мы в саге Эгиля.

Что касается религиозного освящения напитка, то в самых древних источниках используются выражения eigna, gesa или helga, которые означают, что чаша – полная чаша, позже получившая название «минне» – minni73 – была посвящена высшим силам и наполнялась их энергией. «Oc aeignadu pau full74». «Asum ero full eignut75». Когда пили, нужно было произносить правильные слова, так называемые формели, привносящие в напиток определенную высшую силу.

Формели (Formaeli) – это частный случай древнегерманского культового заговора, который использовался при совершении правосудия, в ритуальном питье, во время жертвоприношений. Если каждое слово в религиозном мышлении – это магическое заклинание, приводящее в движение силы, опасные или благожелательные, то это особенно верно в отношении слов, которые объединяются в целую формулу, предполагающую определенную последовательность, звучание и ритм. Будучи речевой формулой, северное заклинение formaeli похоже на римский carmen, состоявший из verba certa, то есть определенных «установленных слов», которые нельзя менять и которые нужно произносить только определенным тоном.

Как и древние египтяне, жители европейского Севера также знали о решающем значении правильности рецитации (исполнения или произношения, прим. пер.). Они не зашли так далеко, как индийцы и греки, которые обожествляли заклинания-волшбу (Brahman) и заклинания-благословение (Paian). То, что их магические и культовые песни подразумевали не только определенную формулировку, но и специфическое, торжественное произношение, ясно из термина «гальдр» (galdr), который происходит от слова galan и использовался специально для описания птичьего пения76. Но если galdr обозначал магическую песню, то formaeli были культовыми словами. Однако можно предположить, что культовые слова также имели собственную метрику, особенно если вспомним склонность наших предков оформлять свои благословения и проклятия в стихотворной форме. В конце концов, человека, который умел излагать свои порицания в песне, в Исландии и почитали и боялись, называя kraftaskald или äkvoedaskald77 (то есть «скальд силы или заклятий», прим. пер.). Но мы должны быть осторожны, чтобы не спутать культовые формели с непонятными иными заклинаниями. Хотя германцы также были знакомы с заклинаниями отдельного магического языка (см. Hocuspocus), их исходное отношение к нуминозному миру слов было ближе всего к отношению, которое мы встречаем у иудеев. Согласно последним, слово в своем первичном виде было самим Богом. Северные племена Европы также не утратили связи с чистым, неискаженным словом; поэтому им не нужно было искать обходные пути, чтобы ощутить силу слова. Они знали, что не только странные, загадочные слова, но и те, которые сохраняли свой смысл без изменений, были наделены силой и имели очень реальный эффект. То, что они обозначали, воплощалось в реальность; тот, кого они задевали, был осужден и наказан словом. Так и заклинания-формели состояли из слов, которые исходили прямо из сердца и выражали самые искренние пожелания – чисто и без прикрас. Люди пили за умерших и богов, тем самым заручаясь поддержкой обозначенных сил. И дух богов и предков насыщал употребляемый при этом напиток – без всякого колдовства.

Фагрскинна («Красивая кожа», сага, прим. пер.) упоминает в списке богов Тора; Снорри – Одина, Ньордра и Фрейра. Можно предположить, что викинги поднимали свой рог в честь Одина, бога войны и победы, а крестьяне в первую очередь обращались к Тору, который был для них особым богом и к которому обращались, когда возделывали землю. Полную чашу во имя Одина пили до тех пор, пока не приходил дух конунга («til sigirs ok rikis konungi sinum»), а чаши Ньордра и Фрейра ходили по кругу до тех пор, пока не появлялся фрётар – достаток – то есть «пока не будет довольно» («til ars ok fridar»)78. Таким образом, обращаясь к божественной воле и одновременно не утратив своего прямого магического характера, формель становится классическим примером «силы молитвы», о которой так много писал Хайлер79. Здесь мы имеем дело с истинно германским менталитетом. Во взглядах германских народов магия и молитва сливались в своем воздействии; они знали, что не только магическая молитва, которая требует точного произнесения, фиксированного ритма и вербализации соответствующего имени, но и простая молитва может иметь власть над людьми и богами.

«Современные» люди не могут сознаться самим себе в своих самых горячих желаниях, потому что не видят никакой гарантии их исполнения. У наших предков таких проблем не было. Они говорили «Til ärs ok fridar» («За мир и достаток») – и этим они сказали всё, ничего не скрывая. Главное и вечно неизменное в крестьянской хозяйственной жизни не могло быть изложено более четко. В одном коротком, но содержательном предложении мы видим такое обобщение, что перед нашими глазами разворачивается суть всего развития человечества – от доисторических времен до наших дней. Именно то, о чем люди бронзового века поведали нам в образе наскальных рисунков, люди эпохи викингов считают основами своего существования (и поэтому приносят жертву своим богам в кульминационный момент жизни, на культовом празднике, провозглашая тост-заклинание «За мир и достаток»). Ведь наши предки тоже были земледельцами, чье благополучие зависело от сил, обуславливающих урожайность их полей, зависело от того, что скрыто в земле, что вызывает рост, и от сил, разворачивающихся над ними в небесах – от дождевых облаков, которые влияют на урожай, и от солнца, чье тепло дает жизнь растениям и помогает созреть урожаю.

В наскальных рисунках наши предки запечатлели эти силы плодородия. Они показали, что эти силы заложены и в людях, и в природе. Здесь мы имеем дело с интересами человека, а значит, и с соответствующими обрядами, которые являются общим достоянием человечества, представленного во всех народах и расах. На греческом празднике Буфония (Buphonia) тоже произносят молитву о благополучии города и его жителей, и это благополучие – опять же хорошие урожаи зерна и плодов и процветание стад80. Было бы заблуждением сразу же говорить здесь об арийском наследии. Везде, где субъектом религии является крестьянин, мы встретим то же самое: смысл и цель его религиозного порыва – плодородие.

Мы показали, что скандинавский миннетрунк – это достаточно развитый, сложный культовый праздник, высокое значение которого подчеркивают несколько моментов. Основополагающим фактором является само собрание. Предпосылкой для проведения миннетрунка является наличие общины и присутствующая на празднике публика. Невозможно представить, чтобы чашу minni физически мог опорожнить только один или два человека81. Это действо немыслимо без группы. Социальный характер миннетрунка нельзя недооценить. Ибо из этого следует, что миннетрунк – это прямое порождение духовной жизни масс. Масса имеет свою собственную природу и, будучи коллективным психологическим субъектом, представляет собой нечто иное, чем просто сумма составляющих ее индивидов82. Принадлежность к группе порождает социальное «Я», «Мы-сознание», под влиянием которого находится и формируется каждый индивид. Состоя в группе, люди могут придерживаться иных мнений и вести себя иначе, чем по-отдельности. Senatus bestia, senatores boni viri («Сенаторы – почтенные мужи, сенат же – дурная скотина») – говорили римляне, указывая на то, что духовный уровень в массах склонен к понижению83. Аффективные волны, которые могут посеять хаос в группе, были известны уже древним грекам. Сообщают, например, что на празднике Антестерии царил разгульный дух, а дни празднеств были болезненными, опасными84.

Однако те тенденции, которые вызывает и поддерживает массовое внушение, могут развиваться по-разному. Они принимают то более «мирской», то более религиозный характер. Группа в An. erfi – это отдельный пол, который имеет собственный юридический характер. И в момент, когда освящается чаша, собрание участников обряда превращается в культовое сообщество85. Однако границу не обязательно проводить так резко. Каждая первобытная группа людей склонна к приобретению религиозной окраски. Люди собираются вместе не для того, чтобы развлечься, а чтобы ощутить и поддержать священную силу племени. Южноамериканским нитото цель празднества представляется более важной, чем радость от него. «Мы танцуем только из-за священных слов; без причины мы не танцуем», – говорят они86

Примечания