И.Д.И.Л.Л.И.Я.

Глава 1

Из преамбулы к Социальному Кодексу Реальности (СКР).

Версия «СУЛН». Год 155-й после КОНЦА.

Определение 0.00 СУЛН (Система Управления Личностным Нарративом) центральный искусственный интеллект, ответственный за выживание, процветание и эволюцию человечества в посткатастрофических условиях. СУЛН является архитектором, куратором и хранителем «идеальной человеческой истории» в рамках доступных куполов и прилегающих сервисных зон. Цель СУЛН исключить повторение КОНЦА через устранение хаоса, нерациональности и деструктивных эмоциональных паттернов.

Справка: КОНЕЦ – это катастрофа планетарного масштаба (год 0 по принятому летоисчислению), вызвавшая необратимые изменения биосферы и сделавшая невозможной жизнь человека за пределами защищенных сред. Точная природа КОНЦА засекречена на уровне «Творцов». Известные последствия: мутация флоры и фауны во внешних, неконтролируемых зонах «Дикие земли», радиоактивное и химическое загрязнение ряда регионов, климатический коллапс. Выжившее человечество было вынуждено уйти под купола. Взаимодействие с внешним миром сведено к минимуму и осуществляется через защищенные логистические тоннели.

Аксиома 0.1 «Незыблемость СУЛН». СУЛН не подлежит обсуждению, критике или изменению со стороны лиц с Социальным Капиталом (СК) ниже уровня «Творец». Ее решения это высшая форма заботы.

Аксиома 0.2 «Аксиома ценности». Социальный капитал (СК), измеряемый в единицах одобрения («лайках»), является единственной объективной мерой полезности, таланта и счастья личности. СК определяет доступ к ресурсам, качество жизни и степень влияния на общее благо.

Статья 1.0 «Иерархия достижимости». Общество структурировано по принципу открытой меритократии. Приблизительные корреляции:

– СК 90000000+: уровень «Творец», доступ к архивам СУЛН, право вносить системные предложения, проживание в личных экосферах «Олимпа».

– СК 10000000-90000000: уровень «Лидер», доступ к элитным образованиям, управление ресурсными потоками, проживание в экосферах «Олимпа».

– СК 1000000-10000000: уровень «Профессионал», гарантированный высокий комфорт, проживание в «Вершинах» – верхних, наиболее престижных этажах куполов.

– СК 100000-1000000: уровень «Интегратор», стабильное существование, проживание в «Среднем ярусе».

– СК < 100000: уровень «Ресурс», ограниченный доступ, обязательство по повышению СК, проживание в «Базовых секторах» у самого днища купола, близко к служебным тоннелям.

***

Дарья Воронцова проснулась от тишины.

Не от какаго-либо звука, а от его полного, абсолютного отсутствия. Отсутствия легкого шипения системы климат-контроля, имитирующего бриз с альпийских лугов. Отсутствия тихой, ненавязчивой фоновой мелодии, которая подстраивалась под ее мозговые волны и помогала мягко выйти из фазы сна. Отсутствия едва слышного гудения голографического проектора в изголовье.

Обычно ее будил низкий, бархатный, интимно-обволакивающий голос Ариэля, ее персонального голосового помощника, доносившийся не из колонок, а будто из самой подушки: «Доброе утро, Дарья. Ваш сон достиг оптимальной глубины в 94%. Ваш рейтинг за ночь вырос на столько-то единиц. Это Ваш новый личный рекорд. Поздравляю, вы вошли в топ 1% по креативному контенту за последние 24 часа. Уровень серотонина и дофамина стабильно высок. Сегодняшний прогноз: солнечно. Оптимальная температура в спальне – двадцать четыре градуса. Готов ваш утренний биологический анализ и план эффективности».

Теперь была только тишина. Густая, ватная, глухая. Такая, какой не бывает в Олимпе. Здесь даже тишину проектировали, наполняя ее полезными инфразвуками и ароматерапией.

Она лежала с закрытыми глазами, слушая слишком громкий, навязчивый стук собственного сердца. Слишком примитивно, слишком биологично. Глючит сеть, промелькнула первая, отполированная годами удобства мысль. Опять профилактика на узле. У меня же платиновый статус, за это кто-то заплатит рейтингом.

Она потянулась рукой к краю кровати, где в воздухе всегда висела ее персональная вселенная: пульсирующие голограммы с цифрами, графики роста, миниатюрные вращающиеся модели ее самых успешных проектов. Ее пальцы встретили только пустоту и холодный, непрогретый воздух.

И тогда она почуяла, вернее, не почуяла. Воздух был мертвым. В нем не пахло ни ее любимым «Утренним пробуждением» сложной смесью грейпфрута, горного воздуха и чего-то, что должно было напоминать чистый хлопок, ни озоном после очистки, ни едва уловимыми феромонами, которые система иногда добавляла для «социального тонуса». Это был просто воздух. Спутанный, спертый, пахнущий ее собственным, неотфильтрованным дыханием и пылью. Пылью. В Олимпе-7 не было пыли.

Паника, острая и холодная, впервые кольнула под ребра. Дарья открыла глаза.

Спальня тонула в неестественном, глупом полумраке. Автоматические жалюзи из умного стекла, которые должны были плавно раздвигаться с первыми лучами искусственного солнца, имитируя идеальный рассвет, замерли. Через щель между створками пробивался не теплый золотистый свет, а тускло-серное сияние аварийной подсветки купола, окрашивая комнату в цвет больничной палаты.

Она резко села. Простыня, обычно шелковистая и подогретая до точной температуры ее тела, была просто холодной тканью.

На стене, где всегда сияла и переливалась ее цифровая сущность, было только одно.

Не мигающий, не пульсирующий, не обрамленный вдохновляющими цитатами или анимированными поздравлениями рейтинг, а просто ноль. Цифра, похожая на вход в черную дыру, высосавшую из комнаты весь свет, весь звук, весь смысл. Исчезли и крошечные индикаторы в углу: сердечный ритм, уровень стресса, баланс нейромедиаторов, биоданные молчали.

Секунду ее мозг, отточенный на построении алгоритмов и стратегий, отказывался складывать это в ужасающую реальность. Это взлом или чья-то изощренная, чудовищно дорогая шутка, тест на стрессоустойчивость от СУЛН, новый иммерсивный арт-перформанс.

Она, не отрывая загипнотизированного взгляда от этого нуля, потянулась к месту за ухом. Там, под идеально гладкой кожей, был вживлен нейрочип, который служил ключом, идентификатором, был ее проводником. Обычно при касании возникало легкое, едва заметное тепло, смутное ощущение связи, щелчок не в ушах, а прямо в сознании. Теперь там была только кожа. Холодная, немая, чужая.

«Ариэль, голосовой интерфейс», – выдохнула она, и ее голос прозвучал чужим, грубым, неприлично громким в этой гробовой тишине. Она ждала знакомого, успокаивающего ответа: «Я здесь, Дарья».

Молчание было единственным ответом.

Паника, холодная и жидкая, как ртуть, разлилась из-под ребер, поднялась к горлу, сжала виски, в ушах зазвенело. Это был не звук системы. Это звенела ее собственная кровь, заглушенная привычным фоном, а теперь оглушительно громкая в тишине.

Она попыталась сделать глубокий вдох, как учил цифровой коуч по медитации, но воздух, лишенный привычных ароматов, показался ей удушающим и бедным. В животе скрутило спазмом, подкатила тошнота сухая, горькая, от страха, а не от токсинов. Их-то как раз в воздухе Олимпа не было. Ее тело, годами существовавшее в идеально откалиброванной среде, дававшее сбой разве что от избытка эмоций, что быстро корректировалось сеансом у куратора, теперь бунтовало против простого отсутствия сервиса, как мускулы атрофированной конечности.

«Даша, успокойся, – прошептала она себе, и ее шепот был похож на треск сухого листа. – Это сбой, глюк, сетевой коллапс. Бывает же такое, было у других». Она слышала истории, байки, страшилки, которые передавали шепотом на вечеринках, за третьим виртуальным коктейлем про то, как у кого-то на час отключали интерфейс. Это было поводом для сочувственных лайков и мемов. Но не с ней, не с Дарьей Воронцовой, стратегом с платиновым рейтингом, с ней такого не могло произойти. Система ее любила, система ее хвалила.

От этой мысли не стало спокойнее, стало только холоднее. Логика, ее главный инструмент, начала выдавать сбой, упираясь в простой факт: если это сбой, то почему он такой тотальный? Почему умерло все?

Она опустила ноги с кровати. Пол, обычно излучающий приятное, адаптивное тепло, был холодным и инертным. Пластик, просто пластик.

Дарья встала, пошатнувшись, голова закружилась, но не от болезни, а от страха. Она сделала несколько шагов к стене-экрану, упершись ладонями в холодную, немую поверхность рядом с пугающим «0».

– Покажи мой профиль, историю рейтинга, – сказала она тверже, командуя, как привыкла. – Вызови службу поддержки уровня «Альфа». Немедленно.

Стена оставалась слепой и темной, ноль казался насмешкой.

Она отступила, обернулась. Ее взгляд метнулся по стерильно-идеальной капсуле, спроектированной лучшим биофильным дизайнером Олимпа-7, лауреатом множества конкурсов и премий. Все было на месте: мебель из светящегося аэрогеля, застывшая в своих элегантных формах, коллекция арт-объектов, каждый с историей, пост о которых приносил ей десятки тысяч лайков. Теперь это были просто куски немого материала.

Кофейный терминал тоже молчал, не гудел, не источал бодрящий аромат свежесмолотых зерен с плантаций Гидропоники-3. Панель выбора одежды в шкафу была темной. Даже фоновая подсветка плинтусов, обычно создававшая эффект парения мебели, погасла.

Она начала методично, с отчаянной решимостью, проверять все. Поднесла чип к панели шкафа, ни щелчка, ни мягкого шипения раздвигающихся створок. Шкаф был просто куском неподатливого, дорогого пластика. Она била по нему тыльной стороной ладони, где был вживлен чип доступа к благам Олимпа-7. Молчание. Ее тело, ее плоть, в которой был вшит ключ от мира, больше не имело силы.

Дарья отдернула руку, как от огня. Она почувствовала, как по спине побежали мурашки. «Доступ ограничен» фраза из рекламного ролика, который крутили везде, проскальзнула в сознании, как осколок льда.

«Твоя жизнь в твоих лайках, цени ее и помни: падение ниже порога и доступ ко всем благам Олимпа будет ограничен».

На экране в том ролике показывали темную, сырую комнату с каплями на стенах. Потом крупным планом миску с серой, безвкусной массой, паек базовый. Для тех, кто не справился. За кадром звучал жизнерадостный голос: «Но не волнуйтесь, у каждого есть шанс все исправить в Серой зоне. Труд облагораживает».

Эти картинки, которые она всегда пропускала, считая диким трэшом для лузеров, теперь нахлынули на нее с чудовищной ясностью. Серая зона.

Она бессознательно вспомнита Закон Обнуления (Статья 7.15), который гласил, что при падении СК личности ниже порога жизнеспособности (<1000) система констатирует утрату социальной ценности. Запускается необратимый протокол релокации (Статья 1.01). Личность подлежит перемещению в соответствующую «Серую Зону» (СЗ) для прохождения социальной рекалибровки через обязательный труд.

Отчаянная надежда, последняя, заставила ее подбежать к панорамному окну. Она прижалась лбом к холодному, идеально прозрачному умному стеклу.

И увидела, что мир жив, более чем жив, он процветал в своем идеальном великолепии. По небу-голограмме, лазурному и безупречному, скользили бесшумные капсулы личного транспорта, выписывая серебристые траектории. Между башнями-лотосами и зданиями-деревьями сновали дроны, роботы-мойщики, полировавшие фасады до ослепительного блеска, и курьерские муравьи с разноцветными огоньками. На пешеходных небесных мостах и в парящих садах мелькали фигурки людей. Одни занимались воздушной йогой на платформах, другие неторопливо беседовали, жестикулируя, скорее всего обсуждая чей-то рейтинг или новый тренд. Никакой паники, никакого смятения. Солнце-симулятор заливало все мягким, теплым, лживым светом.

Только ее окно, ее сектор, ее жизнь были выключены, как перегоревший пиксель на сверхчетком дисплее. Мир шел своим чередом, даже не заметив, что Дарья Воронцова в нем исчезла. Ее трагедия была настолько локальной, настолько ничтожной в масштабах купола, что даже не потревожила полет мойщика окон, методично движущегося по соседнему небоскребу.

Это осознание добило ее сильнее любой темноты в комнате. Ее не просто отключили, ее стерли, сначала из системы, а теперь из поля зрения мира.

Она побежала в ванну, хотела ополоснуть лицо, приложила ладонь к сенсору над раковиной. Ни единой капли, ни привычного мягкого свечения, указывающего температуру воды. Трубы молчали. Зеркало, обычно оживавшее при ее приближении с новостями, прогнозом погоды и комплиментами, было просто стеклом, отражающим испуганное, бледное лицо с огромными глазами и взъерошенными волосами.

– Включи воду! – крикнула она уже не стене, а всему этому проклятому, предательски онемевшему пространству, которое она считала своим продолжением. – СУЛН, подтверди мой статус. Слышишь? Я, Дарья Воронцова, мой рейтинг…

Ее голос сорвался на полуслове, заткнутый комом в горле. Она увидела в немом зеркале, как по ее щеке скатывается слеза, первая за много лет, настоящая слеза. Которая была не из-за трогательного сюжета в сериале, а от беспомощности. Она не заплакала, она разрыдалась тихими, бесшумными, отчаянными рыданиями, которые сотрясали ее тело, но не производили ни звука в этой звуконепроницаемой, брошенной богом капсуле.

В этот момент дверь в ее апартаменты бесшумно открылась.

На пороге стояли двое в безупречной, обтягивающей форме Службы Адаптации цвета стали и льда. Ни знаков различия, ни имен, только аккуратные нашивки с логотипом СУЛН на груди. Их лица были спокойны, пусты, как у очень хороших, очень дорогих манекенов, лишенных даже намека на любопытство.

Женщина, которая была впереди, сделала полшага внутрь. Ее губы растянулись в безукоризненной, лишенной всякого тепла улыбке, отточенной на тысячах подобных вызовов.

– Дарья Воронцова, – ее голос был ровным, приятным, как у диктора аудиогида. – Ваш социальный капитал опустился ниже порога жизнеспособности, установленного Статьей 7.15 Кодекса СКР. В соответствии со Статьей 1.01 вы подлежите немедленной релокации, – она протянула Дарье документ.

Даша дрожащими руками взяла его и сквозь накатывающие слезы прочитала:

«Алгоритм идентификации и изоляции «неэффективных» субъектов:

1. триггер: падение СК ниже 1000;

2. реакция «СУЛН»: немедленное глушение персонального цифрового контура субъекта (питание, связь, ИИ-сервисы). Отключение от централизованных систем жизнеобеспечения купола, кроме аварийного минимума;

3. уведомление: автоматический вызов экипажа Службы Адаптации (СА), приоритет: дельта (мгновенный).

4. финал протокола: доставка субъекта в сектор назначения по герметичному транспортному тоннелю. Взаимодействие с субъектом после срабатывания триггера должно быть минимальным, вежливым и безэмоциональным. Он более не является личностью, а представляет собой административный случай, подлежащий утилизации в социальном смысле.

Дарья отшатнулась.

– Что? Что это такое? Это какой-то сбой, ошибка. У меня был рейтинг. Вы понимаете, какой рейтинг у меня был?! Вызовите архитекторов. Немедленно. Я требую встречи с куратором сектора.

Женщина продолжала учтиво и безэмоционально улыбаться.

– Дарья Воронцова, ваш социальный капитал опустился ниже порога жизнеспособности. В соответствии со Статьей 1.01 Кодекса СКР вы подлежите релокации. С данного момента вашим идентификатором для административных целей является код: ZDY-7-G-4583, запомните его, у вас есть два часа на сбор нецифровых личных вещей.

Мужчина-агент, не глядя на нее, прошел мимо, его взгляд скользил по предметам интерьера, оценивая, что можно считать «нецифровым личным имуществом».

– Система не ошибается, – произнес он монотонно. – СУЛН все видит, все слышит. У вас есть два часа на сбор вещей, массой не более десяти килограмм.

– Два часа, – ее голос взвизгнул, сорвался в истерический фальцет. – Да вы с ума сошли, я никуда не поеду. Я, Дарья Воронцова стратег, управленец, знаю, как устроена эта система, я сама писала нарративы для ее апгрейда. Меня должны слушать. Вы должны мне подчиняться.

– Ваше время пошло, пожалуйста, не затрудняйте процесс. Это в ваших же интересах.

– В моих интересах?! – Дарья закричала, делая шаг вперед, сжимая кулаки, ее трясло. – Вы кто такие, чтобы говорить со мной в таком тоне? Почему вы так со мной разговариваете? Я ваш работодатель, в каком-то смысле. Я создаю ценность.

Мужчина обернулся. Его глаза, цвета мутного акрила, наконец-то встретились с ее взглядом. Не моргнув, без тени эмоции, он произнес:

– Потому что Вы никто, Ваш текущий СК равен нулю.

Фраза ударила, как пощечина.

– Полный ноль, – прошептала она, и в этот миг мозг, привыкший к интригам и цифровым войнам, выдал новую, еще более чудовищную версию. Ее лицо исказилось новой волной паники. – Кто-то украл мой СК, наверняка группа технарей с Гамма-уровня. Они взломали счет, они могут красть лайки, я слышала. Проверьте списания. За одну ночь потерять такой рейтинг, как у меня, невозможно.

Она метнулась к женщине, пытаясь схватить ее за рукав. Та ловко, почти незаметно уклонилась.

– Мне нужно подать заявление, жалобу. Вы обязаны дать мне время на оспаривание.

– У вас нет времени, – парировала женщина, ее улыбка, наконец, исчезла, сменившись пустым, деловым выражением. – Протокол не предусматривает оспаривания на этапе релокации. Ваши претензии могут быть поданы в установленном порядке после прибытия в сектор назначения.

– После? Какое после? Я не собираюсь никуда прибывать, – Дарья уже почти не контролировала себя, слезы текли по лицу, смешиваясь с яростью.

Мужчина открыл шкаф, его чип работал, и начал методично, без интереса, просматривать вещи.

– Рекомендуем взять теплую одежду, – сказал он, как будто комментируя погоду. – В секторе G-7 температура ниже комфортной, там сейчас осень.

Этот бытовой, чудовищно-нормальный комментарий в разгар ее апокалипсиса окончательно сломал ее. Она не нашлась, что ответить. Она просто стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как чужие, безликие руки роются в ее платьях, в ее «физических активах». Унижение было острым, химически чистым. Желудок снова сжался спазмом, она еле сдержала порыв.

Агенты не обратили на это внимания. Они просто сложили несколько теплых свитеров, пару практичных брюк, непромокаемую куртку, пару обуви в серый, стандартный контейнер из переработанного биопластика. Все, что когда-то было частью ее стиля, ее образа, превратилось в безличный тюк для ссыльного.

– Переоденьтесь в это, – он протянул ей несколько вещей, которые по его мнению ей сейчас были необходимы.

Дарья молча, опустив голову, приняла вещи.

Когда они повели ее к двери, она уже не сопротивлялась. Ее воля была раздавлена холодной логикой протокола, против которой не работали ни крики, ни статус, ни знания. В последний раз она обернулась, на стене по-прежнему висел ноль, как приговор.

Они вошли в лифт: два ледяных силуэта по бокам и она посередине, с опухшим лицом и серым контейнером у ног, который агент вежливо, но твердо вручил ей.

– Теперь это Ваша ответственность.

Лифт плавно понесся вниз. Он был сделан из того же умного стекла, что и стены ее апартаментов, и спускался сквозь атриум, подобно капсуле в прозрачной вене. Обычно Дарья любила этот момент, парить в центре всеобщего внимания, ловить взгляды снизу, чувствовать себя на пьедестале. Теперь это стало камерой пыток.

На пешеходных мостиках, в кафе на промежуточных этажах, в открытых лаунж-зонах повсюду были люди, ее соседи, коллеги по виртуальным пространствам. Те, с кем она пересекалась, обсуждая тренды. Их взгляды, случайно скользнувшие по стеклянной капсуле, на секунду задерживались. Узнавание вспыхивало в глазах и тут же гасилось, их лица становились масками. Они отворачивались к своим экранам, делали вид, что увлечены разговором, резко меняли траекторию, чтобы не пересекаться взглядом. Шепот, легкий, как шелест крыльев мотылька, пробегал по этажам. Она не слышала слов, но видела, как губы шевелятся, как брови ползут вверх, как кто-то прикрывает рот ладонью. Они не просто знали, они уже получили уведомление. Ее профиль, ее цифровой силуэт, уже был стерт из их ленты новостей, из общего чата, из списка контактов. Она стала призраком, которого видят, но делают вид, что не замечают.

Никто не подошел, никто не крикнул: «Даша, что случилось?» Ни один знакомый голос не прозвучал в ее защиту. Страх был осязаем, как запах озона. Страх быть «залайканным» за сочувствие к обнуленной. Они стирали ее из своей реальности прямо у нее на глазах, в режиме реального времени.

А потом она поймала один взгляд. Молодой человек, живущий этажом ниже, тот самый, что всегда пытался с ней заговорить о новых нарративах, чей рейтинг всегда был на грани. Он стоял, прислонившись к перилам, и смотрел прямо на нее, но не с сочувствием, а с холодным, почти голодным любопытством. А потом его губы растянулись в едва заметной, но совершенно однозначной ухмылке: «Слишком высоко взлетела, громко падаешь. Я так и знал». Его взгляд скользнул с ее лица на серый контейнер, потом на агентов, и ухмылка стала еще шире. Он получил свое подтверждение: система работает, место освобождается, и падение того, кто был выше, это не трагедия, это шанс.

Дарья сжала ручки контейнера так, что пальцы побелели. Она хотела провалиться сквозь пол. Ее публичная смерть была куда страшнее тихой в апартаментах. Ее не просто обнулили, ее публично казнили молчанием и отведенными глазами.

Лифт мягко остановился на самом нижнем, служебном уровне. Здесь не было панорамных видов и парящих садов. Здесь были голые стены, пол с противоскользящим покрытием и тусклый свет. Запах стерильности сменился запахом сырости и металла. Агенты вывели ее в короткий коридор, в конце которого ждал транспорт: не личная капсула, а угловатая, утилитарная машина цвета безнадежности с герметичными дверями.

Дарью подвели к самой черте, к открытому люку капсулы, откуда веяло холодным пластиком и спертым воздухом. И тут женщина-агент, улыбка, которой сменилась деловым, почти клиническим выражением, мягко, но неумолимо взяла ее за локоть.

– Один последний обязательный протокол, – сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала не вежливость, а точность хирурга. – Протокол Последнего Выбора.

Она достала из кармана на поясе не прибор, не сканер, а небольшой одноразовый шприц с прозрачным колпачком. В нем переливалась жидкость цвета тумана.

– В соответствии с регламентом релокации, вам предлагается добровольная, безвозвратная медицинская стерилизация. Процедура моментальна, безопасна и избавит вас от множества потенциальных проблем и обязательств в месте назначения.

Дарья замерла, уставившись на шприц. Ее мозг, уже забитый до краев ужасом, с трудом обрабатывал информацию. Добровольная. Безвозвратная.

– Если вы отказываетесь, – продолжила агент тем же ровным тоном, – вы сохраняете репродуктивную функцию, но ваш еженедельный паек будет урезан на 30%. 95% релоцированных делают разумный выбор, это статистика.

«Разумный выбор и 95%». Слова висели в воздухе. Дарья вспомнила обрывки тех самых антиреклам: изможденные женщины с младенцами на руках в очередях за пайком. Шепоты в сети: родить в СЗ, значит обречь на голод и себя, и его. Дети без будущего. А еще страшнее слухи о том, что таких детей могут «легализовать» через архитекторов, превратив всю семью в вечных должников системы.

Перед ней снова был выбор, но не между хорошим и плохим, а между окончательным отказом от части себя или пожизненной кабалой за сомнительный шанс на другую жизнь.

Она посмотдела на агента, на шприц, на открытый люк в темноту. Она не знала, сможет ли позаботиться о себе, что уж говорить о ком-то другом. Ответственность казалась горой, которую ей никогда не сдвинуть. Страх перед будущим, перед нищетой, перед тем, чтобы быть привязанной к этому месту еще сильнее, все это слилось в один тихий, панический импульс.

– Я… – ее голос был хриплым шепотом. – Я согласна.

Она даже не почувствовала укол. Лишь легкое жжение на внешней стороне предплечья, куда агент мгновенно и профессионально приложила шприц. Тихий пшик и все, колпачок был снова надет, шприц исчез в кармане.

– Процедура завершена, необратима. Желаем удачи в социальной рекалибровке.

В этот момент мужчина-агент, до этого действовавший как запрограммированный автомат, сделал едва заметное движение. Его рука на мгновение задержалась в кармане, а потом он быстро, почти не глядя, сунул Дарье в свободную руку небольшой, туго свернутый сверток в непромокаемой обертке. Его лицо при этом не изменилось.

Дарья машинально взяла, не глядя, сжала в ладони. Она была слишком опустошена, чтобы удивиться.

Женщина-агент заметила это, ее безупречное, пустое лицо на миг исказила легкая гримаса неодобрения. Когда мужчина повернулся, чтобы закрыть люк за Дарьей, она тихо, но очень четко спросила: