Эффект медиума. Инструмент и первая сделка

Глава 1. Среда. 08:47. Уровень pH — 3.0

---

1.

Будильник зазвенел ровно в 7:30. Мира открыла глаза за секунду до того, как динамик смартфона издал первый противный писк. Она всегда просыпалась за секунду до будильника. Это не был дар, это была привычка, выработанная годами ненависти к резким звукам. Она ненавидела будильник так же сильно, как ненавидела утро, людей, которые просыпаются с улыбкой, и особенно тех, кто говорит «доброе утро» с восклицательным знаком.

Стеклянный потолок студии встретил ее серым, мутным светом. Окна здесь были от пола до потолка, что звучало как преимущество, когда она снимала эту квартиру два года назад. «Панорамный вид на город», — говорила риелторша, сверкая позолоченными зубами. «Панорамный вид на серое небо и такой же серый город», — поправила ее мысленно Мира тогда. Сейчас она смотрела в этот потолок и считала трещины. Трещин было семнадцать. Она знала их все по именам. Самая большая, извилистая, напоминала карту реки Амазонки. Маленькая, едва заметная у самого угла, появлялась каждый раз, когда сверху начинали сверлить соседи. Мира не была уверена, что трещины действительно появлялись от сверления, но ей нравилось думать, что мир рушится вместе с ее терпением.

Она перевела взгляд на стену напротив. Там висело зеркало в дешевой пластиковой раме, купленное в «Икее» за пятьсот рублей. В зеркале отражалась она — растрепанная, с темными кругами под глазами, которые не скрывала даже самая дорогая сыворотка. Мира не покупала дорогие сыворотки. Она покупала самую дешевую увлажняющую косметику в супермаркете через дорогу и убеждала себя, что разница между ней и кремом за пять тысяч рублей — это просто маркетинг. Маркетинг, как и всё в этом мире. Как акции стартапов, о которых она мечтала, но которые были так же далеки, как тот самый крем за пять тысяч.

Она закрыла глаза и позволила себе ровно две минуты тишины. Это был ритуал. Каждое утро она лежала неподвижно и собиралась с силами, чтобы встать и начать день. Она не молилась — она не верила ни в какого бога, кроме закона Мерфи, который, как она была уверена, работал безотказно. Она просто лежала и думала о том, сколько лжи ей предстоит выслушать за сегодняшний день. На работе — от клиентов, которые врут, что перезагружали компьютер. От коллег, которые врут, что любят свою работу. От начальника, который врет, что заботится о команде. От самой себя, когда она смотрела в зеркало и говорила: «Сегодня будет хороший день».

Две минуты прошли. Мира открыла глаза, села на кровати и посмотрела на свои ноги. Пятки потрескались. Нужно было купить крем для ног, но она забыла уже три недели подряд. Она вообще забывала о себе постоянно. Ей казалось, что ее тело — это просто контейнер для мозга, который нужно кормить, мыть и иногда выводить на прогулку. Никакой любви к этому телу она не испытывала. В зеркале она видела женщину, которая уже не молода, но еще не стара. Женщину, которая могла бы быть красивой, если бы спала больше шести часов, ела нормальную еду и не ненавидела каждую минуту своей жизни.

Но она спала пять, ела то, что дешевле, и ненавидела всё.

Квартира встретила ее привычным запахом — смесью сырости, старого ламината и кошачьего корма, хотя кота у нее не было. Запах шел от соседей снизу, где жили трое котов и одна женщина, которая, судя по звукам, кормила их тухлой рыбой. Мира ненавидела этот запах, но за два года привыкла. Она привыкла ко всему плохому, что было в ее жизни. Это был навык выживания.

Она встала, пошатнулась, ухватилась за спинку стула. Голова слегка кружилась — она снова забыла поесть накануне вечером. Диета, которую она себе устроила, была не столько диетой, сколько отсутствием денег и желания что-то готовить. В холодильнике, она знала это, было пусто. Но она все равно открыла его, чтобы убедиться.

Холодильник был белым, дешевым, с ободранной ручкой. Внутри — пустая полка, на которой когда-то стоял йогурт. Йогурт стоял там и сейчас, но Мира помнила, что срок годности истек два дня назад. Она посмотрела на него, как смотрят на врага, которого нужно победить. Потом достала йогурт, открыла крышку и понюхала. Пахло кислым, но не смертельно. Она взяла ложку, села за крошечный кухонный столик, который одновременно служил рабочим местом, и начала есть. Йогурт был кислым и неприятным, но Мира чувствовала странное удовлетворение. Она не просто экономила — она побеждала систему, которая пыталась заставить ее покупать новый йогурт каждый день. Она ела просроченную еду, и ей это нравилось в извращенном смысле. Это было ее маленькое восстание против мира потребления.

— Кисломолочные бактерии, — пробормотала она в пустоту. — Единственные живые существа, которые меня не бесят.

Она доела йогурт, выбросила стаканчик в мусорное ведро, которое было переполнено, но она не выносила его уже три дня. Мусор лежал горкой, и сверху возвышалась пустая коробка из-под пиццы, которую она заказала в субботу. Заказ пиццы был ее единственным еженедельным грехом. Она ненавидела себя за него, но когда наступала суббота, она сдавалась. Она заказывала самую дешевую пиццу с помидорами, ела половину за один присест, а вторую половину доедала в воскресенье. В понедельник она снова садилась на гречку.

Внезапно сверху раздался звук дрели. Он пронзил утреннюю тишину, как нож. Мира вздрогнула и замерла с ложкой в руке. Звук дрели был для нее личным оскорблением. Он был громким, настойчивым и наглым. Он напоминал ей, что у соседей есть ремонт, а у нее — нет. У соседей есть деньги, силы и желание что-то менять, а у нее — только просроченный йогурт и кредит, который она выплачивала уже третий год.

Она не закричала и не выругалась. Она спокойно, методично вышла из кухни, добралась до прихожей, где стояла швабра, и взяла ее. Потом она вернулась в кухню, встала прямо под то место, где, судя по звуку, соседи сверлили бетон, и начала стучать черенком по потолку. Она стучала ровно, размеренно, без паники. Тук. Тук. Тук. Это не был призыв к тишине. Это было сообщение: «Я здесь. Я вас слышу. Я зла. И у меня нет сил на скандал, но имейте в виду, что я существую».

Сверху на секунду замолчали. Потом сверление возобновилось с удвоенной силой. Мира улыбнулась. Именно этого она и ожидала. Победа системы. Всегда система побеждает.

Она поставила швабру обратно и пошла в душ. Вода была едва теплой — колонка работала через раз, и утром всегда было холоднее, чем вечером. Мира стояла под струями и смотрела на свои пальцы. Они были морщинистыми, красными, с обгрызенными ногтями. Она обгрызала ногти с детства. Мама говорила, что это от нервов. Мира считала, что это от того, что ее жизнь была бесконечной серией разочарований.

Она не мыла голову. Она вообще не любила мыть голову, потому что на сушку уходило время, которого у нее никогда не было. Вместо этого она собрала жирные волосы в пучок, заколола его шпилькой и решила, что сегодня можно обойтись без укладки. Кому вообще нужна укладка в техподдержке? Клиенты не видят ее. Коллеги не смотрят на нее. Начальник замечает только тогда, когда она делает ошибку.

Она вышла из душа, намотала на голову полотенце и пошла к шкафу. Шкаф был развалюхой, которую она привезла с предыдущей квартиры. Дверца не закрывалась, и оттуда торчали вещи — джинсы, футболки, пара блузок, которые она купила три года назад на распродаже и носила по очереди. Она выбрала джинсы — те, что сидели свободно и не требовали стирки. Она носила их уже третью неделю. Это было не из бедности. Это было из принципа. Зачем стирать джинсы, если они выглядят чистыми? Зачем тратить деньги на стиральный порошок и воду, если мир и так погибает от загрязнения? Она была экологичной по необходимости, а не по убеждениям.

К джинсам она добавила черную водолазку с катышками, которые она срезала перед Новым годом, но они снова появились. Катышки появлялись, как плохие мысли. Она смотрела на себя в зеркало — серая женщина в сером городе. Единственным цветным пятном был красный шарф, который висел на вешалке в прихожей.

Шарф был уродливым. Слишком ярким, слишком толстым, с каким-то дурацким узором, который, по словам бабушки, был «норвежским». Бабушка умерла два года назад. За месяц до смерти она позвонила Мире и сказала: «Я связала тебе шарф. Ношу, чтобы не мерзла. Ты вечно мерзнешь». Мира тогда улыбнулась в трубку и сказала: «Спасибо, бабуль». Бабушка прислала шарф почтой. Через неделю она умерла. Мира приехала на похороны, но опоздала. Ей не дали отгул на работе. Она плакала в туалете офиса, потому что больше было негде.

Теперь шарф висел в прихожей. Мира ненавидела его — он был не ее стилем, он был слишком теплым, слишком красным. Но она носила его, потому что выбросить было нельзя. Нельзя было выбросить последнее, что осталось от бабушки. Нельзя было выбросить боль.

Она намотала шарф на шею — не красиво, а как попало, чтобы не дуло. Потом надела старую зимнюю куртку, которую купила на рынке, натянула шапку и посмотрела на себя в зеркало. Ей показалось, что она похожа на бездомную. Она улыбнулась своему отражению. Бездомные хотя бы свободны. У них нет кредитов и нет работы, где нужно улыбаться клиентам.

Она взяла рюкзак. Старый, потертый, с оторванным ремешком, который она зашила синей ниткой. В рюкзаке лежал ноутбук — рабочий, тяжелый, с треснутым углом. Логотип компании на нем уже почти стерся. Это был символ ее жизни: все ломается, стирается, исчезает. Только она остается, с таким же треснутым углом.

Выходя из квартиры, она наступила на ступеньку, которая скрипела, и мысленно отметила, что это будет первый раз, когда она разозлится сегодня. Ступенька скрипела всегда. И Мира злилась всегда. Это было единственное постоянство в ее жизни.

Она закрыла дверь, заперла замок и пошла к лифту. Лифт в ее доме не работал последние две недели. Она жила на седьмом этаже, и каждый день спускалась по лестнице, считая ступеньки. Семь этажей, по двенадцать ступеней на каждом. Восемьдесят четыре ступеньки. Она посчитала их на второй день после переезда, когда лифт сломался в первый раз. Сейчас они переживали уже пятый ремонт лифта, но никто его не чинил. Она привыкла. Как и к запаху, как и к сверлению, как и к йогурту.

На улице было серо. Небо висело низко, как потолок в ее студии. Моросил мелкий дождь. Мира ненавидела дождь, но не потому, что он был мокрым, а потому что он делал всех людей вокруг еще более жалкими. Они бежали, прятались под козырьки, толкались, открывали зонты, которые не защищали от ветра. Мира зонт не носила. Она надевала капюшон и шла вперед, просто игнорируя воду. Вода стекала по куртке, по шапке, по шарфу. Ей было все равно. Все равно было на всё.

Метро находилось в десяти минутах ходьбы. Десять минут — это время, за которое она успевала выпить кофе из термокружки и мысленно проклясть весь мир. Кофе был растворимым, дешевым, с кислым привкусом. Она заварила его еще дома, пока собиралась, и теперь он стоял в сумке. Она сделала глоток — горячий и горький. Она любила горький кофе. Сладким можно обмануть себя. Горький говорит правду.

2.

На входе в метро — очередь. Всегда очередь. Мира стояла и ждала, пока турникет проглотит карточку. Карточка была старой, потертой, с едва видимым изображением. Она носила ее в кармане куртки и чувствовала на себе взгляды людей, которые нервничали, задерживаясь перед турникетом. Люди всегда нервничали. Они нервничали из-за того, что опаздывают, из-за того, что забыли карточку, из-за того, что вокруг слишком много людей. Мира не нервничала. Она уже давно приняла, что опоздает. Она принимала все, что происходило.

Турникет пискнул. Она прошла и медленно двинулась к эскалатору. Ступеньки двигались вниз, и она стояла с правой стороны, как ей было положено. Она никогда не стояла с левой — там бегали люди, которые считали себя важнее других. Она ненавидела их больше всего. Тех, кто бежит. Тех, кто толкается. Тех, кто кричит «подвиньтесь» в переполненном вагоне. Ей хотелось ответить им: «Подвинься ты, идиот, у тебя все равно важнее ничего нет, чем моя жизнь».

Но она молчала. Она всегда молчала.

В метро всегда было шумно. Гул поездов, объявления о станциях, гомон толпы. Мира вставила наушники и включила музыку. Тяжелый индастриал с уродливыми звуками, которые напоминали скрежет металла. Ей нравилось, когда музыка была уродливой. Красивая музыка обманывала. Уродливая говорила правду.

Она вошла в вагон. Свободных мест не было, и она встала у дверей. Это было ее место. У дверей она могла смотреть на людей и на себя. Она могла видеть свое отражение в грязном стекле, покрытом царапинами, и думать о том, что она ничем не отличается от этих людей. Такая же серая, такая же уставшая, такая же потерянная.

Вагон тронулся, и Мира начала свое утреннее занятие — наблюдение. Она всегда смотрела на людей в метро и мысленно сортировала их по категориям. Это была ее игра. Ее единственное развлечение в этой серой жизни.

Вот женщина с коляской. Мира мысленно назвала ее «танком». Женщина была крупной, уверенной, с красным лицом и громким голосом. Она протиснулась в вагон, ударив коляской по ногам стоящего рядом мужчины. Мужчина поморщился, но ничего не сказал. Мира подумала, что мужчина был слабаком. Если бы ее ударили, она бы заорала. Но она бы не ударила. Она всегда уступала место колясочникам, потому что, по закону подлости, они всегда были противнее всех.

Рядом стоял молодой человек в костюме, с кофе в стаканчике. Мира назвала его «офисным планктоном». Планктон смотрел в телефон, периодически делая глотки. Кофе пах паленым пластиком, и Мира сморщила нос. Планктон даже не понимал, что его кофе отвратительный. Он пил и наслаждался, как будто это был лучший напиток в мире. Мира ненавидела таких людей. Тех, кто принимает посредственность за качество. Тех, кто рад тому, что у них есть.

В углу стояла старушка с авоськой. В авоське лежали пакеты молока и буханка хлеба. Старушка была маленькой, скрюченной, с тонкими седыми волосами. Мира посмотрела на нее и почувствовала жалость. Не к старушке, а к себе. Потому что она знала, что через сорок лет будет на ее месте. Такая же жалкая, с такой же авоськой, идущая за продуктами, потому что никто не принесет их ей.

И вдруг Мира почувствовала, что кто-то оперся на ее плечо. Она повернула голову и увидела мужчину лет пятидесяти, с красным носом и мутными глазами. Он дремал, стоя, и его голова падала ей на плечо. Он даже не замечал этого. Мира смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Только не сейчас. Только не в метро. Только не на ее плечо.

Она не толкнула его. Она мысленно написала баг-репорт. Она это делала всегда, когда кто-то ее раздражал. Это была игра, в которую она играла сама с собой. Она представляла, что мир — это программа, а люди — баги. Она составляла отчеты. Это помогало.

Баг-репорт № 483:

· Описание: мужчина в метро нарушил личное пространство пассажира.

· Ожидаемое поведение: сохранять дистанцию минимум 20 сантиметров.

· Наблюдаемое поведение: навалился всем телом.

· Приоритет: высокий, так как нарушает ментальное здоровье.

· Статус: не исправлен. Дурак.

Она мысленно усмехнулась. Дурак. Вот как она классифицировала большинство людей. Дураки, идиоты, бездари. И только она знала, что мир не работает так, как они думают. Только она видела систему, которая трещит по швам.

Метро затормозило. Люди зашевелились, начали выходить и заходить. Мужчина с красным носом проснулся, оглянулся и вышел на станции. Мира облегченно выдохнула. Она заметила, что он забыл свой стаканчик на сиденье. Стаканчик стоял и ждал нового хозяина. Мира хотела выбросить его в урну, но не стала. Пусть кто-то другой спасает мир. Она спасла свой день, не ударив этого мужчину.

Она снова посмотрела в окно. В отражении она видела свое лицо. Серое, уставшее, с темными кругами под глазами. Ей показалось, что она стареет быстрее, чем люди вокруг. Она посмотрела на свою руку и заметила еще одну трещину на коже. Кожа сохла, трескалась, старела. Так же, как ее жизнь. Она подумала о бабушке. Бабушка тоже старела, но у нее было что-то, чего у Миры не было. Улыбка. У бабушки была улыбка. Мира не улыбалась. Она не помнила, когда в последний раз улыбалась искренне. Может быть, на прошлой работе, когда она получила премию? Но та премия была такой маленькой, что смеяться было грустно.

Она вышла из вагона и пошла к выходу. Станция, на которой она работала, была одной из самых загруженных. Утром здесь было всегда полно народу. Мира шла, пробираясь через толпу, и думала о том, что это похоже на косяк рыб. Они все плыли в одном направлении, потому что кто-то сказал им, что там, впереди, есть корм. На самом деле там была только боль и разочарование.

3.

Офис находился в десяти минутах от метро. Это было высокое здание из стекла и бетона. Мира каждый день смотрела на него и думала, что это стеклянный гроб. Красивый, дорогой гроб, где работают люди, у которых нет жизни.

Она подошла к проходной, показала пропуск охраннику. Охранник был ей знаком — дядька с усами, который всегда смотрел на нее с подозрением. Он думал, что она воровка. Или что она не такая, как все. Она и была не такой. Она была циничной и злой, и он чувствовал это.

— Здравствуйте, Мира Петровна, — сказал он официально.

— И вам не болеть, — ответила она и прошла на лифт.

Лифт был облицован зеркалами. Мира смотрела на свое отражение со всех сторон и видела себя в бесконечности. Она всегда боялась зеркал в лифтах. Там она видела, что она одна, и что она будет одна всегда. Там она видела свою пустоту.

Она нажала кнопку пятого этажа. Лифт тронулся с мягким гулом. Пятый этаж — ее этаж. Отдел технической поддержки и тестирования. Техподдержка — как она любила говорить, психологическая лечебница для людей, которые потеряли связь с реальностью.

Двери открылись, и Мира вышла в открытое пространство. Это был офис open-space с кондиционером, который дул всегда в спину. Она ненавидела это место. Она ненавидела серые столы, зеленые фикусы в горшках и запах дешевого кофе из автомата. Она ненавидела лампы дневного света, которые делали всех мертвенно-бледными. Она ненавидела это место так сильно, что иногда ей казалось, что она ненавидит его больше, чем все другие места вместе взятые.

Она прошла к своему месту — угловой стол у стены. Она выбрала это место сама, когда пришла сюда два года назад. Ей нужно было, чтобы за спиной была стена. Так она чувствовала себя в безопасности. За спиной не было проходов, и никто не мог подкрасться сзади. Она не доверяла людям. Особенно тем, кто работал рядом.

Мира села за стол, включила компьютер и надела гарнитуру. Компьютер загружался долго, минут пять. Она смотрела на экран, где ползла цветная полоска загрузки, и думала о том, что это точно так же медленно, как ее жизнь. Она тоже загружалась каждое утро, но программа так и не запустилась полностью.

Она огляделась. Слева сидела Лена, которую Мира называла «Зефиркой». Лена была моложе, ей было двадцать четыре, и она была невероятно оптимистична. Она улыбалась, грызла яблоки и слушала поп-музыку. Она приносила с собой маленькие баночки с пюре — детским питанием, потому что, как она говорила, «это полезно и вкусно». Мира смотрела на эти баночки и видела ту же самую глупость, которую видела во всем мире. Лена была беззащитна. Она не знала, что мир — это помойка, и что ее улыбка ничего не изменит.

Справа сидел Коля. Ему было сорок пять, он был лысеющим, очкастым и всегда ел пирожки с мясом. Он чавкал. Мира ненавидела, когда люди чавкают. Это был один из тех звуков, которые она не могла терпеть. Она слышала, как он жует пирожок на расстоянии трех метров, и ей хотелось крикнуть ему, чтобы он закрыл рот. Но она молчала. Она привыкла. Она привыкла ко всему.

Рядом с Николай был стул, который пустовал. Туда никто не садился. Мира иногда думала о том, что за этим столом сидел человек, который уволился, и с тех пор это место было проклятым. Или просто никому не хотелось сидеть в этом углу.

Она открыла почту. Сто пятьдесят непрочитанных писем. Письма от клиентов, от начальства, от коллег. Она начал просматривать их и сортировать. «Технические проблемы», «Вопросы по тарифам», «Не работает», «Помогите, у меня все сломалось». Она знала эти письма наизусть. Она знала, что в них будет написано, еще до того, как открывала. Потому что люди одинаковы. Они всегда делают одни и те же ошибки. Они всегда пишут в техподдержку, когда проблема уже есть, и они уже злы. Она понимала их злость, но не разделяла ее. Она считала их злость бесполезной.

Вдруг она услышала шаги. Это был начальник. Сергей, сорокалетний мужчина с вечно напряженным лицом. Он ходил по офису с чашкой кофе и смотрел на всех, как на солдат в армии. Он не был злым, он был просто уставшим. Таким же, как Мира, но он не знал этого. Он думал, что он лучше всех.

— Мира, — сказал он, остановившись рядом с ней. — Привет.

— Здравствуйте, Сергей Викторович, — ответила она без эмоций.

— Как настроение? Готова к рабочему дню?

— Как всегда, — сказала она. — Отлично. Кислотность моего желудка понизилась до уровня серной кислоты. Я почти счастлива.

Сергей посмотрел на нее и нахмурился. Он не любил, когда она шутила. Он не любил, когда она говорила правду.

— Ты слишком цинична, — сказал он. — Это мешает работе.

— Это помогает работе, — ответила она. — Я вижу то, что не видят другие.

Он вздохнул и ушел. Мира улыбнулась. Маленькая победа.

На мониторе загорелся первый звонок. Она нажала кнопку и услышала голос женщины. Голос был нервным, высоким, сбивчивым.

— Алло, здравствуйте, я пытаюсь зарегистрироваться в системе, но у меня ничего не получается, я уже полчаса мучаюсь, и я не понимаю, что делать, я все делала по инструкции, но она не работает, и у меня горит дедлайн, а я не могу...

— Успокойтесь, — перебила Мира. — Назовите свой логин.

— Я не помню.

— Тогда создайте новый.

— Как?

— Нажмите кнопку «Регистрация».

— Я не вижу.

— Она в правом верхнем углу.

— А, вот она. Спасибо. Я нажала.

— Теперь введите логин латиницей. Только латиницей. Без пробелов, без специальных символов.

— А можно с точкой?

— Нет.

— А почему?

— Потому что система так работает.

— А можно сделать, чтобы она работала иначе?

— Нет. Я не могу изменить код.

Женщина вздохнула и начала вводить логин. Мира слышала, как она стучит по клавиатуре. Она слышала ее дыхание. Она чувствовала ее злость. И она знала, что эта злость не была направлена на систему. Она была направлена на себя. На то, что женщина не справляется. На то, что она не понимает. Мира чувствовала к ней что-то среднее между жалостью и презрением.

— Я ввела, — сказала женщина. — Не подходит.

— Попробуйте еще раз.

— Я пробую уже в третий.

— Убедитесь, что вы не используете кириллицу.

— Я использую кириллицу?

— Скорее всего.

— А как мне ее отключить?

— Переключите раскладку клавиатуры. Кнопка сбоку.

— Я не знаю, как ее переключить.

Мира глубоко вздохнула. Ей хотелось сказать женщине, что она дура. Что она не умеет пользоваться даже самым простым, что она не умеет читать инструкции, что она не способна на элементарные вещи. Но она сдержалась.

— Нажмите на Alt и Shift одновременно, — сказала она спокойно.

Женщина сделала это. Послышался щелчок.

— Получилось?

— Да, кажется, да.

— Теперь введите логин.

— Я ввела.

— Теперь пароль. Минимум восемь символов. Обязательно одна заглавная буква, одна цифра, один специальный символ.

— А какой специальный?

— Любой.

— Я не понимаю.

— Это просто символ, который не буква и не цифра. Восклицательный знак, решетка, доллар.

— А можно доллар?

— Можно.

— Я ввела. А теперь что?

— Нажмите «Зарегистрироваться».

— Нажала. У меня написано «Ошибка».

Мира посмотрела на экран. Ошибка была стандартная. «Пароль не соответствует политике безопасности». Она снова вздохнула.

— Пришлите мне скриншот, — сказала она. — Я посмотрю.

— А как сделать скриншот?

— Нажмите кнопку Print Screen на клавиатуре.

— Я не знаю, где она.