Фальшивый жених. Осада и проникновение

Алиса поперхнулась соком. Дядя Коля закашлялся в салфетку. Леонид Григорьевич громко фыркнул, разбрызгивая чай, и тут же захохотал, стуча ладонью по столу.

— Вот! Учись, Мария! Девчонка дает сдачи. Петя бы одобрил. Твоя покойная свекровь молчала годами, пока язву себе не нажила, а эта — р-раз, и вскрыла!

Смех деда разрядил обстановку, но лишь внешне. Взгляд Марии Петровны теперь напоминал ствол снайперской винтовки, направленный точно в переносицу Евы. Игра перешла из фазы разведки боем в фазу открытого уничтожения.

Омлет остывал. Кофе терял аромат. Атмосфера стала невыносимой, и агрессоры перешли в наступление.

Первой нанесла удар мать:

— Ева, дорогая, — начала она медовым голосом. — Мы вчера так и не поговорили толком. Ты выглядишь совершенно изможденной. Эти ваши театральные ночи, дешевые гостиницы, духота кулис... Я понимаю юношеский максимализм, сама такой была. Но кожа... это профессиональное? Или ты просто плохо спишь?

Классический прием токсичной заботы. Вопрос, замаскированный под сочувствие, но несущий заряд яда. Намек на нищету («дешевые гостиницы») и обвинение в неблагодарности.

Ева взяла свой тост, щедро намазала его фермерским маслом и сделала вид, что глубоко задумалась над сложной гастрономической задачей.

— Сплю я прекрасно, спасибо, — ответила она с набитым ртом, глядя куда-то поверх головы Марии Петровны. — Особенно когда нет риска проснуться от того, что коллекторы выносят дверь в коммуналку. После этого шелковые простыни кажутся верхом роскоши, даже если генератор гудит так, что трясется паркет. Что касается кожи... — она повернулась к Максиму, лучезарно улыбаясь. — Макс, напомни мне заказать крем La Mer твоей матери. Тот, что стоит как подержанный Ford Focus. Говорят, он отлично маскирует последствия бессонных ночей, проведенных в попытках спасти империю твоего деда от банкротства. Мне нужно выглядеть презентабельно на похоронах нашего кредитного рейтинга.

Мария Петровна побледнела так, что пудра пошла трещинами. Она ожидала слез. Получила публичную порку финансовой статистикой.

Не давая ей вставить слово, инициативу перехватила Алиса. Она закончила с грейпфрутом. Нож лег на край тарелки бесшумно. Она наклонилась чуть вперед, сцепив пальцы в замок. Теперь говорила не женщина, а аналитик M&A отдела.

— Кстати, о спасении империи, — вступила Алиса. Голос у нее был мелодичный, но абсолютно мертвый. — Ева, твоя импровизация вчера вечером была... впечатляющей. Настоящая комедия дель арте. Только у меня возник чисто профессиональный вопрос. Курс актерского мастерства учит тому, как правильно интерпретировать уведомление Центрального Банка о блокировке корреспондентских счетов? Или там дают отдельный модуль по чтению мелкого шрифта в исковых заявлениях конкурентов? У тебя был такой сосредоточенный вид, когда Макс показывал тебе бумаги. Нижняя челюсть двигалась так характерно. Как при заучивании роли.

Это был нокаут. Перевод интеллекта в статус комического элемента.

Ева медленно дожевала тост. Проглотила. Вытерла губы той самой салфеткой, которой Мария Петровна минуту назад демонстрировала свое превосходство. Она посмотрела на Алису. И впервые за всё утро позволила себе настоящую, профессиональную хищную улыбку.

— Бумаги, Алиса Андреевна, читаются одинаково вне зависимости от профессии. Буквы складываются в цифры. Цифры говорят правду. Например, ту самую приписку внизу страницы сорок два вашего собственного брачного договора с Дмитрием. Там ведь указано, что в случае форс-мажора активы вашей семьи консолидируются с активами Воронов Групп через кросс-дефолт. Забавно, правда? Вы пришли сюда забрать корону, но забыли посмотреть на фундамент. Если наш корабль пойдет ко дну, ваш утонет вместе с нами, потому что он прикован к нашей палубе стальной цепью обязательств вашего отца. Так что молитесь, чтобы наш генератор работал исправно. Ваша идеальная укладка держится исключительно на нашем топливе.

Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной. Можно было услышать, как падает пылинка на столовое серебро.

Дядя Коля смотрел в свою тарелку так, словно пытался провалиться сквозь землю. Леонид Григорьевич откинулся на спинку стула, сложил руки на животе и сиял, как начищенный самовар. Ему нравилась кровь на паркете.

Мария Петровна смотрела на Еву взглядом энтомолога, обнаружившего новый, крайне ядовитый вид насекомых. План рушился. Вместо испуганной Золушки в кресле сидел опытный ликвидатор.

Алиса медленно закрыла рот. Кровь отлила от её лица. Профессиональная броня дала микротрещину. Она поняла, что аутсайдер знает правила игры и играет ими лучше неё.

Максим всё это время не проронил ни слова. Он перестал смотреть в планшет. Он смотрел на Еву. Сначала с тревогой — когда заговорила мать. Затем с изумлением — когда начался обмен ударами. А сейчас... Сейчас в его серых глазах таял лед. Стена отчуждения, которую он строил годами, осыпалась песком. Он видел женщину, которая вошла в змеиное логово его семьи вооруженная лишь языком и интеллектом, и вышла оттуда, забрав скальпы обеих соперниц. Он больше не видел актрису по контракту. Он видел своего генерала.

Он медленно положил вилку. Звук металла о фарфор заставил всех вздрогнуть.

— Достаточно, — сказал он тихо. Но этот тихий приказ перекрыл бы рев бури за окном. — Завтрак окончен. Всем спасибо. Ева, пойдем.

Он встал. Отодвинул её стул легким движением руки, прежде чем она успела коснуться его. Протянул ладонь. Ева вложила свои пальцы в его руку. Рукопожатие вышло жестким, почти болезненным — союз двух людей, стоящих спиной к спине посреди вражеской территории.

Они вышли из столовой под гробовое молчание. Последнее, что услышала Ева, закрывая тяжелые двойные двери, был громкий, искренний смех Леонида Григорьевича:

— Бог мой, сын. Где ты прятал эту девочку? Женись на ней прямо сегодня, пока она добрая!

**Часть 3. Библиотека патриарха. Активы и пассивы (10:15)**

Кабинет Леонида Григорьевича пах старыми книгами, крепким табаком и властью, которая не требовала доказательств. Здесь не было стеклянных столов и хромированных поверхностей. Только массивный дуб, зеленое сукно и глобус, который, казалось, весил тонну.

Дед сидел в глубоком кожаном кресле, похожий на старого капитана пиратского судна. Он махнул им рукой, указывая на диван.

— Садитесь. И придвиньтесь ближе, простуду мне тут разводить не надо. Грейтесь.

Максим сел первым, заняв позицию телохранителя — вполоборота к двери, готовый закрыть Еву собой. Ева села рядом, соблюдая небольшую, формальную дистанцию, но колени их соприкоснулись под складками пледа, которым был накрыт диван. Маленький очаг бунта.

Леонид долго молчал, набивая трубку. Выпустил первый клуб дыма, который сизой спиралью ушел под потолок.

— Итак, голуби мои, — начал он весело. — Поздравляю. Вчера вечером вы показали лучший спектакль в этом доме со времен похорон Сталина. Мария в бешенстве. Алиса в панике. Акционеры будут рыдать, когда узнают, какую гранату внук притащил в совет директоров. Вопрос номер один: кто режиссер? Кто написал сценарий унижения моей невестки?

Максим переглянулся с Евой. Ответственность лидера не позволяла ему переложить вину.

— Идея совместная, — сухо ответил Максим. — Исполнение полностью объект «Лаврова». Я обеспечивал силовую поддержку.

— Объект «Лаврова» звучит как ракета класса «земля-воздух», — хмыкнул дед. — И летает соответственно. Ева, девочка, сколько ты хочешь за консультацию по сносу старых зданий?

— Безопасность моей матери и право оставить кота, — не моргнув глазом ответила Ева. — Плюс те двести тысяч евро, что прописаны в изначальном контракте. Инфляция нервов требует индексации.

Леонид расхохотался. Хлопнул себя по колену.

— Наглая. Люблю наглых. Хорошо. Контракт пересмотрим. Поднимем ставку вдвое, раз уж ты работаешь кризис-менеджером семейного масштаба. Теперь к делу. — Смех исчез. Взгляд стал тяжелым, свинцовым. — Максим. Докладывай диспозицию. Без воды. Сколько у нас времени до введения временной администрации?

Максим подобрался. Маска любящего внука слетела окончательно.

— Четыре дня. Семьдесят два часа чистого операционного времени. Сегодня суббота. В понедельник откроются токийская и гонконгская биржи. Если мы не предоставим «СтройВеку» обеспечение по кредиту «Горизонта» до открытия торгов в Токио, сработают триггеры дефолта. Банки начнут требовать досрочного погашения всей кредитной линии синдиката. Это около восьмисот миллионов долларов. Ликвидности столько нет. Даже если продать все личные активы, включая этот дом и коллекцию картин, мы соберем половину.

— Дальше, — кивнул дед, затягиваясь.

— Отец Алисы использует ситуацию. Его предложение о слиянии остается в силе, но цена упала. Теперь он хочет контрольный пакет. Наш бренд станет дочерним предприятием «Измайлов Эстейт». Управление перейдет к нему. Нас с тобой выведут из совета, выплатив отступные, которых хватит на год аренды офиса.

— А брак? — дед посмотрел на Алису, потом на Еву.

— Брак с Алисой аннулирует долг перед банком через вливание капитала её отца, — продолжил Максим. — Но уничтожает независимость компании. Брак со мной... — он бросил короткий взгляд на Еву, — ...ничего не меняет финансово. Юристы Измайловых уже готовят встречные иски. Они оспорят фиктивность нашего союза. Потребуют признать сделку недействительной ввиду отсутствия совместного ведения хозяйства до регистрации. Попытаются арестовать счета как имущество, полученное преступным путем путем мошенничества с целью уклонения от раздела активов при гипотетическом разводе с Алисой.

Повисла пауза. Ева слушала это, ощущая, как ледяной пот течет по позвоночнику. Миллиарды. Биржи. Синдикаты. Всё это время она думала, что ставки — это её карточные долги и аренда комнаты. Оказывается, она жила на вулкане, жерло которого сейчас решили заткнуть ею, как пробкой.

— Значит, вариант с Алисой экономически выгоднее, — констатировал Леонид, обращаясь к внуку. — Больнее, грязнее, но компания выживет. Империя останется в семье, пусть и под другой фамилией. Зачем ты продолжаешь возиться с девочкой из театра? Романтический порыв съест твой мозг, мальчик. Я воспитывал тебя не для этого.

Максим не отвел взгляда.

— Потому что Алиса — это капитуляция, — сказал он ровно. — Расчетливый проигрыш ради сохранения фасада. А Ева... — он сделал паузу, подбирая слова. Впервые финансовый гений затруднялся с формулировкой. — Ева — это агрессия. Это отказ признавать поражение. Когда она говорит с моей матерью, она не защищается. Она захватывает территорию. Мне нужна такая паранойя в совете директоров. Мне нужен человек, который будет видеть угрозу в каждой букве договора. Мать защищает прошлое. Алиса защищает деньги отца. Ева защищает свою жизнь. И сейчас наша жизнь совпадает вплоть до миллиметра.

Леонид Григорьевич переводил взгляд с внука на девушку. Он видел не влюбленных. Он видел двух волков, чья глотка находится в одном капкане. Логика Максима была безумной с точки зрения учебников MBA, но безупречной с точки зрения стаи.

— Хорошо, — кивнул дед. — Красиво стелешь. Но романтика романтикой, а восемьсот миллионов сами себя не заплатят. Что у нас есть в активе, чего нет у Измайлова?

— Земля, — жестко сказал Максим. — Реальные активы. Проект «Тихая Гавань» заморожен, но разрешения получены. Правительство области ищет инвестора под инфраструктуру. Если мы сольем проект государственно-частному партнерству прямо сейчас, мы получим живые деньги. Около трехсот миллионов. Этого хватит, чтобы заткнуть дыру в «Горизонте» и оттянуть дефолт на квартал.

— Продать жемчужину короны мародерам? — поморщился дед.

— Продать чертежи, чтобы сохранить завод, — поправил Максим. — Кроме того...

Он достал из внутреннего кармана флешку. Положил её на зеленое сукно.

— Компромат. Елена Петровна всю ночь шерстила архивы консультантов Измайлова. Нарушения экологических норм на их стройках в Сочи. Откаты чиновникам ФИФА. Серые схемы вывода дивидендов через Кипр. Шантаж чистой воды. Если мы опубликуем это синхронно с объявлением о продаже «Тихой Гавани», акции «Измайлов Эстейт» рухнут. Дедушка Измайлова попадет под следствие. Капитал папочки заморозят. Ему станет не до покупки наших долгов.

Ева смотрела на маленькую пластиковую флешку. На ней держалась судьба миллиардов. И судьбы сотен простых рабочих «Горизонта», которые могли выйти на улицу.

Леонид взял флешку. Покрутил в пальцах.

— Грязно, — протянул он с явным удовольствием. — Очень грязно. Мне нравится. Сын бы гордился. Петр всегда говорил: если враг сильнее, бей ниже пояса, но бей так, чтобы голова отлетела. — Он вернул флешку Максиму. — Действуйте. Срок — до вечера понедельника. Сделаете — я переписываю завещание. Провалите... впрочем, в случае провала мое завещание вам обоим не понадобится. Вам понадобятся хорошие адвокаты по уголовным делам. Вопросы есть?

Вопросов не было. Инструктаж верховного главнокомандующего был завершен.

**Часть 4. Эхо в библиотеке (11:00)**

Они вышли из кабинета другими людьми. Не актерами пьесы о фиктивном браке, а членами экипажа подводной лодки, получившими боевой приказ. Воздух между ними вибрировал от адреналина и общей тайны.

Максим сразу направился к своему кабинету, бросив на ходу:

— Мне нужно связаться с Марковым. Начнем сброс активов. Зайдешь через час, подпишем допсоглашение к договору. Увеличим твой риск-бонус втрое.

Он скрылся за дверью красного дерева. Щелчок замка прозвучал как отсечка гильотины. Ева осталась стоять в центре библиотеки. Полумрак, тысячи томов в кожаных переплетах, тишина.

Только сейчас, когда напряжение боя схлынуло, тело дало сбой. Ноги стали ватными. Адреналиновый отходняк ударил тяжелой чугунной плитой. Она пошатнулась и оперлась рукой о стеллаж. Пыль веков оседала на коже.

Она выиграла раунд. Спасла лицо Максима. Заставила деда уважать себя. Выторговала безопасность Барса и кардиостимулятор для матери.

Но цена заключалась в том, что пути назад больше не существовало. Максим назвал её своим оружием. Своим кризис-менеджером. Но оружие не имеет права на слабость. Оружие не может сказать: «Мне страшно, Воронов. Я хочу домой, в мою съемную студию, где обои пузырями сходят от сырости, но зато никто не пытается отобрать восемьсот миллионов долларов».

Она посмотрела на свои руки. Маникюр, сделанный стилистом накануне, был идеален. Лак цвета запекшейся крови. Руки женщины, которая держит судьбу корпорации.

Ева медленно подошла к огромному письменному столу Максима. Опустилась в его рабочее кресло. Кожаное сиденье ещё хранило тепло его тела. Отсюда, с высоты этого кресла, мир выглядел иначе. Экран ноутбука в режиме ожидания отражал её лицо — бледное, с темными кругами под глазами, но с жесткой линией рта.

Она положила ладони на столешницу. Дуб был гладким, отполированным миллионами касаний.

«Ты справишься, Лаврова, — сказала она своему отражению. — Ты пять лет играла официанток и пчел. Справишься и с ролью жены миллиардера. Главное — не забывать вовремя открывать рот, когда ешь перепелов, и кусать всех, кто тянет руки к твоему коту».

Раздался тихий звуковой сигнал. Резервный коммуникатор внутренней связи, встроенный в панель стола. Голос Елены Петровны, сухой и безэмоциональный:

— Ева Артуровна, машина с генератором и запасом провизии прибыла. Шесть ящиков свечей доставлены в малую гостиную. Служба протокола ждет ваших указаний по сервировке обеда. Господин Воронов просил передать, что пункт 14.8 договора вступает в силу с четырнадцати ноль-ноль. Начинайте любить меня. Искренне. Камеры включены.

Ева закрыла глаза. Глубоко вздохнула, насыщая кровь кислородом. Открыла их. Страх никуда не делся. Он просто лег на дно сознания толстым слоем ила. Поверх него натянулась маска.

Она встала. Поправила лацканы простого кашемирового жакета. Выпрямила спину.

Снаружи выл ветер, заметая дорогу к старой жизни. Внутри дома начиналась самая сложная репетиция в её карьере. Генеральный прогон перед концом света.

**Часть 5. Рекалибровка (18:15)**

Снег продолжал идти снаружи, погребая мир. Генератор в подвале молчал. Дом погрузился в восемнадцатый век, освещаемый только живой стихией огня.

Они лежали на медвежьей шкуре перед камином, переплетясь ногами, завернутые в плед, который давно сполз на пол, но никто не делал попыток его поднять. Тепло исходило не столько от камина, сколько от них самих. Раскаленные ядра планет, столкнувшиеся в космосе заброшенного поместья.

Ева лежала головой на плече Максима. Её щека покоилась на влажной ткани его свитера. Она водила пальцем по рельефу его ключицы, выступающей над воротником, изучая топографию его тела так, словно пыталась запомнить её на случай новой катастрофы.

— Знаешь, что самое страшное в банкротстве? — спросила она тихо, прерывая уютную тишину, которая больше не пугала.

— Что?

— То, что приходят люди в серых костюмах, — продолжила она, глядя в потолок, где плясали багровые тени. — И описывают имущество. Включая личные вещи. Помнишь мою квартиру? Ту однушку в Марьино. Пришли двое. Один открыл холодильник. Посмотрел на половинку засохшего лимона и банку дешевого растворимого кофе. Сказал напарнику: «Записывай. Продуктовая корзина. Оценочная стоимость — ноль».

Она сделала паузу. Палец остановился на впадине у основания его горла.

— Они оценивают твой лимон в ноль рублей. А потом смотрят на тебя. И ты понимаешь, что они правы. Ты стоишь ровно столько, сколько стоит твой засохший лимон. Ни копейкой больше.

Максим молчал долго. Достаточно долго, чтобы она подумала, что зашла слишком далеко в своей исповеди. Разрушила момент интимности излишним трагизмом.

— Мой отец хранил первый заработанный рубль, — внезапно сказал он. — В сейфе. Рядом с пистолетом Макарова. Латунный кружок, стертый до дыр. Когда пришли приставы в девяносто восьмом... они забрали всё. Картины, машины, даже серебряные ложки бабушки. Но сейф отца вскрыть не смогли. Код знал только он. Отец умер за год до этого. От инфаркта, когда понял, что теряет дело всей жизни.

Ева повернулась на бок, лицом к нему. Подперла голову рукой.

— И что случилось с рублем?

— Сейф вырезали автогеном. Привезли сюда. Внутри был тот самый рубль. И прощальная записка. «Сын, империи строятся из грязи, но живут только благодаря людям, которые готовы стоять насмерть за свой чертов лимон».

Он посмотрел на неё. Взгляд был абсолютно ясным. Чистым.

— Твой лимон стоит миллиарды, Ева. Иначе ты бы не смогла заставить меня — человека, заморозившего свои эмоции ради выживания целой корпорации — лежать на полу гостиной и позволять гладить себя по голове.

Она усмехнулась. Горько, но искренне.

— Это не лимон, Макс. Это граната. Без чеки. Я дергаю за кольцо каждый день, просто чтобы чувствовать, что кровь еще бежит по венам.

Протяжный, гулкий вой ветра за окном сотряс стекла. Звук был таким низким, что завибрировали половицы. Казалось, сам дом стонет под тяжестью русской зимы.

Ева вздрогнула и инстинктивно придвинулась ближе, прячась от звука. Рефлекс остался.

Максим почувствовал это. Его объятия сомкнулись вокруг неё автоматически, защищающе.

— Боишься? — повторил он свой утренний вопрос, но контекст изменился кардинально.

— Ветра боюсь, — призналась она, пряча лицо у него на груди. — Он звучит как сирена. Как сигнал тревоги. Как предвестник прихода тех, кто заберет последнее.

— Больше никаких сирен, — сказал он твердо. Приподнял её подбородок пальцами, заставляя смотреть в глаза. В свете огня его радужка казалась расплавленным серебром. — Слушай мой приказ. Операция «Выживание».

Она приподняла бровь.

— Первое: никакой связи с внешним миром до полной расчистки дорог. Мы официально вне зоны доступа. Молодожены в медовом месяце. Романтическая изоляция.

— Есть, сэр.

— Второе: завтра утром мы спускаемся вниз. Елена привезет портниху. Твоя задача — примерить платье. Настоящее. Шелк. Никакого Арлекина из детского утренника.

— Поняла. А кот?

— Барс переходит на казенное довольствие. Я отдал распоряжение шеф-повару. Никаких компромиссов в питании персидских принцев.

Ева рассмеялась. Тихо, счастливо, чувствуя, как спазм в горле, держававший её последние сутки, наконец отпускает.

— Ты самый опасный актив в моем портфеле, — прошептала она, зарываясь носом в изгиб его шеи.

— Я знаю, — он перевернулся, подмяв её под себя, опираясь на локти, чтобы не раздавить. — Держись за меня, Лаврова. Похоже, наше банкротство отменяется.

За окном бушевала метель, отрезая их от всего мира. В одной части Москвы в роскошной постели спала Алиса Измайлова, подсчитывая во сне налоги будущего мужа. В другой, свернувшись клубком на казенном белье больничной палаты, спала Мария Ильинична Сабурова, которой снилось, что ее дочь наконец встретила принца.

А здесь, на мягкой шкуре перед умирающим огнем, лежали двое людей, чьи души были покрыты шрамами, но чьи сердца впервые за долгое время били в такт.

Сделка с дьяволом состоялась. Но оказалось, что дьявол тоже попал на крючок.

## Глава 26. Случайная помощь

Часть 1. Анатомия усталости (03:15)

Гул двигателей бизнес-джета был монотонной колыбельной для тех, кто привык спать на ходу. За толстым стеклом иллюминатора не было ничего — только абсолютная, густая чернота стратосферы, изредка разрезаемая вспышками статического электричества в облаках далеко внизу. Они летели над океаном уже третий час, отрезанные от мира километрами пустоты и протоколом «Черная метка», который выключил их телефоны быстрее, чем спецслужбы успели заблокировать счета.

Ева сидела в глубоком кожаном кресле напротив Максима. Она больше не была актрисой. Театр сгорел вместе с репутацией Воронова. Сейчас она была просто женщиной, у которой закончились батарейки.

Костюм Арлекина остался там, в горящем прошлом, погребенный под обломками империи. Елена Петровна перед вылетом сунула ей пакет с вещами из своего гардероба. Простая черная кашемировая водолазка теперь висела на Еве мешком, а брюки пришлось закатать трижды. Но ткань была мягкой, пахла лавандой и чужим, очень дорогим спокойствием. Это успокаивало лучше любого транквилизатора.

Максим выглядел хуже. Гораздо хуже. Его идеальный костюм-тройка помялся на коленях. Галстук он сорвал еще в машине по дороге к частному терминалу и сейчас сидел, расстегнув воротник белоснежной рубашки так глубоко, что виднелась ключица. Он смотрел на планшет, лежащий на его бедрах. Экран давно погас, перейдя в режим ожидания, но Воронов продолжал буравить взглядом черный прямоугольник, словно мог силой воли заставить мертвые серверы заработать снова.

Его пальцы, длинные, нервные, с идеальным маникюром хищника, неподвижно лежали на подлокотниках. Поза человека, готового к удару, который никак не наступает. Адреналиновая кома. Ева видела это состояние у актеров после премьеры «Чайки» — когда ты выложился до дна, отдал всё, включая душу, и теперь внутри только звенящая тишина и легкая тошнота.

Она пошевелилась, пытаясь размять затекшую шею. Позвонок хрустнул громко, нарушив гипнотический гул турбин. Ева подняла руку, чтобы поправить волосы, собранные в небрежный пучок на затылке шпилькой Елены Петровны. Движение было слишком резким. Ткань её старенькой шелковой блузки — той самой, театральной, с перламутровыми пуговицами неправильной формы, которые она берегла как талисман со времен ГИТИСа, — натянулась.

Раздался тихий, сухой щелчок. Словно сломалась сухая веточка.

Маленькая перламутровая пуговка, размером с горошину, оторвалась от ворота. Она покатилась по мягкому ворсу ковролина, тускло блеснула в свете дежурного освещения кабины и исчезла где-то под массивным основанием кресла Евы.

Блузка тут же потеряла форму. V-образный вырез распахнулся, обнажая край кружевного лифчика телесного цвета и бледную кожу ключицы. Холодный воздух салона коснулся открытого участка тела, заставив соски напрячься.

В любой другой ситуации за последние два дня Максим отреагировал бы мгновенно. Либо ледяным замечанием о недопустимости неряшливости при акционерах, либо тяжелым вздохом раздражения. Сейчас он даже не моргнул. Просто продолжил смотреть в потухший экран планшета.

Ева прижала воротник ладонью к груди. Щеки вспыхнули жаром. Не от стыда — они прошли через такие круги ада, что обнажение части лифчика казалось детским лепетом. Ей стало невыносимо обидно. До слез. Из-за глупой пуговицы. Из-за того, что эта вещь пережила побои аниматоров, пыль подвальных театров и бегство через снег, а теперь предала её вот так — банально и тихо.