Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2

ГЛАВА 16. ПОГОНЯ

Часть первая: След на западе

I

Утро пришло не с солнцем, а с его отсутствием.

Эйнар открыл глаза за час до рассвета, как всегда, но сегодня внутренний голос, который будил его даже раньше привычного срока, не был голосом привычки. Это была тревога — глухая, тянущая, похожая на ту, что появляется перед долгой дорогой, когда не знаешь, вернёшься ли обратно. Он лежал на спине, глядя в каменный потолок расселины, где они укрылись на ночь, и слушал. Дыхание Ирис было ровным, но неглубоким — она не отдыхала, она просто отключалась между переходами, как зверь, который знает, что следующая охота начнётся через минуту. Снаружи, за камнями, ветер шелестел в жёсткой, серой траве — сухо, дробно, как пересыпающиеся зёрна.

Небо над головой было серым — не тем плотным, свинцовым, которое давит на плечи, как мокрая овчина, а тем, разорванным, сквозь которое кое-где проглядывали бледные, почти белые пятна. Свет пробивался сквозь них неохотно, скупо, словно солнце ещё сомневалось, стоит ли ему всходить над этой землёй, где даже трава рассыпалась в прах. Эйнар смотрел на эти пятна и чувствовал, как внутри, под рёбрами, дар шевелится во сне — не просыпается, но ворочается, как человек, которому снится тяжёлый сон, от которого нельзя проснуться.

Ирис спала в глубине расселины, свернувшись калачиком, подложив под голову свой изодранный плащ. Тёмно-синяя ткань с серебряной нитью, когда-то дорогая и красивая, теперь превратилась в лохмотья, которые держались только на честном слове и на нескольких уцелевших швах. Эйнар смотрел на неё и думал о том, что этот плащ — последнее, что осталось от её прошлой жизни. В Ордене, наверное, уже выдали новые плащи тем, кто пришёл после неё. Может быть, даже такие же — тёмно-синие, с серебряной нитью. Только без её запаха, без её крови, без её истории.

Он сел, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Левая рука болела — тупая, ноющая боль, которая стала привычной, как зубная боль, с которой научился жить, не обращая внимания. Перевязка держалась, но под ней кожа чесалась — рана заживала, и это было хорошим знаком. Мазь Ирис сделала своё дело: воспаление отступило, красные полосы побледнели, пальцы гнулись почти нормально. Он пошевелил ими — отозвалось лёгкой пульсацией, но не острой, как раньше, а скорее напоминающей о том, что рука ещё не полностью восстановилась.

Он посмотрел на свои руки — правую, здоровую, в старых шрамах и свежих царапинах, и левую, перевязанную, но уже почти послушную. Эти руки убили человека три дня назад. Или два? Он сбился со счёта. Время в этих местах текло иначе: оно не растягивалось и не сжималось, как в лесу, где каждый час был отмерен шагами, дыханием, ударами сердца. Здесь время будто замерзало, превращалось в лёд — прозрачный, холодный, неподвижный. И в этом льду, как в замёрзшей реке, можно было разглядеть обрывки прошлого и намёки на будущее, но нельзя было понять, где настоящее.

— Ты не спишь, — сказала Ирис, не открывая глаз.

— Не могу.

— Дар?

— Не знаю. Тревога.

Она открыла глаза — сразу, не моргая, не щурясь, как человек, который привык просыпаться быстро и без лишних движений. Посмотрела на него, потом на выход из расселины, потом снова на него. В её тёмных, глубоко запавших глазах не было страха — только вопрос. «Мы идём или ждём?»

— Они идут, — сказал он, отвечая на невысказанное.

— Знаю. Я чувствую их за два перехода. Такой же запах, как у того, с ножом. Только теперь их больше.

Она села, разминая затёкшие плечи. Её лицо в утреннем свете было бледным — не серым, как в зоне праха, а просто бледным, как у человека, который не высыпается уже много ночей. Под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались, и на левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся. Она была красивой — той странной, болезненной красотой, которая бывает у людей, которые слишком много видели и слишком мало спали. Красотой умирающего пламени. Красотой последнего листа на осенней ветке.

— Сколько? — спросила она.

— Не знаю. Двое? Трое? Дар молчит. Но вороны кружили над тем местом, откуда мы пришли. Значит, кто-то идёт.

II

Он кивнул в сторону запада, туда, где за холмами, за руслом мёртвой реки, за прахом и пустотой, оставался лес, в котором он прожил десять лет. Вороны действительно кружили там — чёрные точки на сером фоне, — но не приближались. Ждали. Или боялись. Вороны были умны — умнее собак, умнее даже некоторых людей. Они запоминали лица, различали голоса, могли считать до трёх и решать простые задачи. Эйнар знал это и не боялся их. Вороны были частью леса, такой же, как берёзы или снег. Но сегодня, глядя на эти чёрные точки, он почувствовал, как внутри, под рёбрами, дар шевельнулся снова — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Они не псы, — сказала Ирис, проследив за его взглядом. — Они не бросятся на нас с вилами и кольями. Эти — другие. Профессионалы.

— Ты знаешь их?

— Не их. Таких, как они. В Ордене есть люди, которые охотятся на беглецов. Их называют «следопытами». Они не убивают сами — они находят. А убивают другие. Я думала, что оторвалась от них, когда вошла в зону праха. Думала, они не пойдут туда, где даже камни рассыпаются. Я ошиблась.

Она произнесла это спокойно, как о погоде. Без злобы, без страха. Просто констатировала факт. Эйнар знал, что она права. Но внутри, под рёбрами, что-то сопротивлялось — не дар, та часть его, которая десять лет назад вытащила тонущего мальчика из проруби, та часть, которая предупреждала деревню о псах, та часть, которая спасла Ирис. Часть, которая не хотела убивать. Даже тех, кто охотился на них.

— Посмотрю следы, — сказал он, поднимаясь.

Он отошёл от расселины на сотню шагов, туда, где кончалась серая, примятая трава и начиналась россыпь мелких, острых камней. Здесь земля была твёрдой, и следы держались дольше. Вчера, когда они пришли к ручью, Эйнар специально прошёлся по мягкому грунту, чтобы запутать погоню, а потом свернул на камни, где не остаётся отпечатков. Но преследователи, видимо, были опытными — следы, которые он нашёл сегодня, были не на тропе, а в стороне, у подножия небольшого холма, откуда открывался вид на расселину.

Он присел на корточки, склонился над отпечатками.

Сапоги были не крестьянские — с узким носком, с железными набойками, которые оставляли глубокие, чёткие вмятины даже на камне. Такие же, как у того, кто стоял ночью за камнями, когда они с Ирис жгли костёр. Два человека. Или три. Широкий шаг — уверенный, небрежный, как у тех, кто не боится, что их догонят. Они шли не по следу — они шли наперерез, зная, куда направляются беглецы. Значит, у них был проводник. Или кто-то, кто видел их путь с высоты.

— Серая Стрела, — сказала Ирис, подходя сзади. Она ступала почти бесшумно, даже с больной ногой — Эйнар не слышал её шагов. — Я узнаю этот след. Он ходит широко, переваливаясь с ноги на ногу, как человек, который привык сидеть в седле, а не ходить пешком. Он не охотник — он наблюдатель. Его дело — найти, а не убивать.

— А убивают другие? — спросил Эйнар, хотя уже знал ответ.

— Да. Убивают те, кто идёт за ним. Он метит, а они добивают. Такая у них работа.

Ирис опустилась рядом, провела пальцем по краю следа. Снега здесь не было — только серая, жёсткая трава и мелкие камни, — но влага ещё держалась в низинах, и отпечатки были чёткими, свежими. Оставлены не больше часа назад.

— Они близко, — сказал он.

— Знаю.

— Мы можем уйти в лес. Обойти холмы с севера, там, где болота. Они не пройдут через трясину.

— Могут. У них есть проводник, который знает эти места лучше нас. Мы увязнем, а они обойдут нас по сухой гряде. И будут ждать на выходе, когда мы вылезем мокрые, голодные и без сил. Не надо.

— Тогда — на восток, через пустошь, где даже камни рассыпаются?

— Туда они не пойдут. Серая Стрела не рискует своей шкурой. Он погонит нас до границы, а там передаст другим. Мы должны уйти на восток быстрее, чем он рассчитывает. Чтобы к моменту, когда он позовёт подмогу, мы уже были в Ничейных землях, где не действуют его карты.

Эйнар посмотрел на восток. Горизонт там был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже камней, только серая, выжженная земля, над которой висела такая же серая, пустая пелена неба. Ничейные земли. Место, где не было людей, не было домов, не было даже дорог. Только ветер, только пыль, только смерть. И — может быть — ответы.

— Идём, — сказал он.

III

Они пошли на восток — не по прямой, а зигзагами, петляя между редкими кустами жёсткой, колючей травы, чтобы запутать след. Эйнар шёл первым, выбирая самые твёрдые участки, где не оставалось отпечатков: каменистые россыпи, сухие русла ручьёв, выступы скальной породы, выступающие из земли, как кости вымершего зверя. Ирис шла за ним, ступая след в след, как учили в Ордене, где умение скрыть погоню было важнее умения убивать.

Она дышала тяжело, но ровно. Левая нога болела — он видел это по тому, как она переносила вес на правую, как иногда замирала на секунду, пережидая особо острую вспышку боли, как её пальцы сжимали посох так, что костяшки белели. Но она не жаловалась. Не просила остановиться. Просто шла.

Эйнар думал о том, что этот день — третий или четвёртый с тех пор, как они встретились — был самым длинным в его жизни. Убийство человека. Встреча с Ирис. Видение в пещере со слюдяной стеной. Погоня. Тени, которые не подчиняются свету. Всё это смешалось в одно — тяжёлое, липкое, как смола, — и давило на плечи, на затылок, на сердце.

Он вспомнил, как отец учил его ходить по лесу бесшумно. «Лес слышит всё», — говорил отец. «Каждый твой шаг, каждый вздох, каждый скрип кожи на сапогах. Лес не прощает глупцов. Лес кормит только тех, кто становится его частью». Эйнар стал частью леса много лет назад. Он двигался между деревьями так же бесшумно, как ветер, и так же незаметно, как тень. Он знал каждую тропу, каждую ложбину, каждое место, где можно спрятаться или устроить засаду. Но здесь, на границе Ничейных земель, лес кончился. Осталась только пустошь — открытое, голое пространство, где негде было спрятаться, негде затаиться, негде стать частью чего-то большего.

Он чувствовал себя голым. Уязвимым. Как улитка без раковины.

— Остановись, — сказал он, когда они вышли к небольшому оврагу, где когда-то, наверное, текла вода — теперь там была только сухая, потрескавшаяся глина, покрытая редкой, чахлой растительностью. — Передохни.

— Не нужно, — ответила она, но сама остановилась, опираясь на посох, и несколько секунд просто стояла, закрыв глаза, и дышала — глубоко, размеренно, как учили в Ордене, где умение управлять дыханием было важнее умения владеть мечом.

Эйнар осмотрелся. Тишина была почти полной — только ветер, который дул с востока, принося запах сухой земли и чего-то ещё, неуловимого, похожего на старый, давно потухший костёр. Вороны не каркали. Их не было видно — ни на небе, ни на земле, ни на камнях. Но где-то там, на западе, за холмами, он чувствовал их присутствие. Тяжёлое, внимательное, почти человеческое.

— Они отстали? — спросила Ирис, присаживаясь на корточки и растирая левую ногу ниже колена.

— Не знаю, — ответил Эйнар. — Дар молчит. Но я чувствую их затылком. Как будто они смотрят на меня со спины, а я не могу обернуться.

— Это не дар, — сказала она. — Это страх. Ты боишься, что они догонят, и страх заставляет тебя чувствовать их там, где их нет.

— Может быть, — согласился он. — Но это не отменяет того, что они есть.

Она не ответила. Только поднялась, опираясь на посох, и кивнула — вперёд.

Они пошли дальше. Овраг вывел их к небольшой возвышенности, откуда открывался вид на запад — туда, откуда они пришли. И Эйнар увидел их. Маленькие, почти незаметные на сером фоне земли фигурки. Трое. Они шли цепочкой, растянувшись на сотню шагов друг от друга, как идут опытные охотники, когда не хотят пропустить след. Первый — высокий, в тёмном плаще, с посохом или копьём в руке. Второй — ниже, коренастее, с арбалетом на плече. Третий — в сером, почти неотличимом от земли и неба, — передвигался рывками, резко, как будто не шёл, а перелетал с места на место.

— Трое, — сказал он.

— Вижу, — ответила Ирис. — Серая Стрела — в сером. Арбалетчик — его прикрытие. А тот, высокий, — наёмник из Ордена. Я видела его один раз, в тренировочном лагере. Он тренирует убийц. Учит не промахиваться.

— Он опасен? — спросил Эйнар, хотя уже знал ответ.

— Он смертелен. Но медлителен. И привык, что жертва бежит от него, а не на него.

Она произнесла это спокойно, почти безразлично. Но Эйнар видел, как её пальцы сжали посох сильнее, чем нужно. Она тоже боялась. Просто не показывала.

— Не здесь, — сказала Ирис, угадав его мысли. — Не сейчас. Они ждут, когда мы устанем, когда сделаем ошибку. Не давай им этого.

Они спустились с возвышенности и пошли дальше на восток, но теперь быстрее — почти бегом, насколько позволяли раны и усталость.

Часть вторая: Первая стрела

IV

Они шли до тех пор, пока дыхание не начало срываться.

Ирис задыхалась первой — её лёгкие работали с трудом, со свистом, как старые кузнечные меха, которые пробиты в нескольких местах и никак не могут набрать нужную силу. Эйнар слышал этот свист и знал: она не железная. Она тоже может сломаться. Просто её тело чинится быстрее. Но боль — боль остаётся.

— Остановись, — сказал он. — Надо перевести дух.

Она остановилась, опираясь на посох, и несколько секунд просто стояла, закрыв глаза, и дышала — глубоко, размеренно, как учили в Ордене, где умение управлять дыханием было важнее умения владеть мечом. Потом открыла глаза и посмотрела на запад.

— Не отстали, — сказала она. — Даже приблизились.

— Знаю.

Он осмотрел место, где они остановились. Небольшая каменистая гряда, поросшая редкой, жёсткой травой. Слева — россыпь валунов, достаточно больших, чтобы за ними можно было спрятаться. Справа — пологий склон, спускающийся к низине, где земля была влажной, глинистой, и следы на ней держались бы долго.

— Туда, — сказал он, кивнув на валуны.

— Засада? — спросила Ирис.

— Укрытие. Если они увидят нас на открытом месте — возьмут на прицел. Серая Стрела не промахивается.

Они спустились к валунам, нашли место между двумя большими, почти сросшимися камнями, где можно было сидеть, не высовываясь. Эйнар положил лук на колени, проверил тетиву — тугая, без слабины. Стрелы пересчитал на ощупь — четырнадцать. Лук был старым, отцовским, из цельного куска тиса, вымоченного в оленьей крови и просушенного в дыму. Тис на Серых Холмах не рос — отец принёс ветку из дальнего похода, когда Эйнару было всего шесть лет. Он помнил это смутно: запах дождя, мокрую кору, руки отца — большие, тёмные, с чёрной каймой под ногтями.

Отец был плотным, коренастым мужчиной с густой бородой и тяжёлым взглядом. Он мало разговаривал с сыном — не потому, что не любил, а потому, что не умел. Его язык был языком рук: похлопал по плечу — значит, молодец; отвесил подзатыльник — значит, не делай так больше. Эйнар вырос под этим молчаливым присмотром, и только теперь, спустя много лет, он начал понимать, сколько любви было в тех редких похлопываниях по плечу.

Отец умер, когда Эйнару было десять. Он не хотел вспоминать, как это случилось. Но иногда воспоминания приходили сами — как сегодня, когда он сжимал в руке отцовский лук. Они приходили не картинками, а ощущениями: запах сырой земли, тяжесть в груди, страх — глупый, детский страх, который не имел ничего общего с реальностью, но душил так же сильно.

— Ты помнишь ту поляну? — спросила Ирис, прерывая его мысли. — Где ты убил того, с ножом?

— Помню.

— Это было твоё первое убийство. Не зверя — человека.

— Да.

— Ты дрожал тогда. Руки дрожали. А сейчас — нет.

Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Только пальцы правой, сжимающие лук, были напряжены, но это было напряжение не страха — готовности.

— Я изменился, — сказал он. — Или привык.

— Или понял, что иногда убить — значит спасти. Не себя — другого.

Она не договорила. Сверху, с гряды, послышался звук — хруст камней под осторожными шагами.

V

Эйнар замер, не дыша. Ирис тоже. Они смотрели друг на друга, и в её глазах он увидел то же, что чувствовал сам: холодную, спокойную готовность. Не панику, не страх — расчёт.

Хруст приближался. Кто-то шёл по гряде, не скрываясь, не таясь — уверенно, как хозяин, который идёт проверить свои владения. Шаги были тяжёлыми, размашистыми — мужскими. Один человек. Но за ним, наверное, были другие — в низине, на склоне, в обход.

Эйнар закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Вдох — холодный, сухой воздух обжёг ноздри. Выдох — пар растворился в сером небе. Дар внутри шевельнулся — не проснулся, но потянулся, как зверь, который чует запах крови, но не решается вылезти из норы. В затылке заныло, в висках запульсировало. И запах — тот самый, сладковато-металлический, — защекотал ноздри.

И он понял, что должен смотреть. Не на человека — на его оружие. На отражение.

Он медленно, очень медленно, высунул голову из-за валуна.

Человек стоял на краю гряды, в двадцати шагах от них, и смотрел вниз, в низину, туда, где следы уходили на восток. Он был высоким, широкоплечим, в тёмном, почти чёрном плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо. На поясе — длинный нож, в руках — арбалет. Тяжёлый, арбалетного типа, с рычажным механизмом, который требовал силы и сноровки. Лезвие болта блестело — даже в этом сером, унылом свете, даже сквозь пелену усталости и страха. Блестело тускло, маслянисто, как старый металл, который много раз правили и точили. И в этом блеске, в этом маленьком, узком кусочке отражённого света, дар показал ему будущее.

Эйнар увидел, как человек поворачивается — не к ним, в сторону, к валунам, за которыми они прятались. Как вскидывает арбалет. Как нажимает на спуск. Болт летит не в него — в Ирис. Она не успеет уклониться — нога болит, тело устало, реакция притуплена. Болт войдёт ей в плечо, пробьёт лёгкое, застрянет в рёбрах. Она упадёт, захлебнётся кровью, и даже её быстрое исцеление не поможет — рана будет смертельной.

Видение исчезло. Эйнар открыл глаза.

— За камни, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Прямо сейчас.

Ирис не спросила «почему». Она просто шагнула за большой валун слева и прижалась спиной к холодному, шершавому камню. В тот же миг человек на гряде повернулся.

Эйнар не стал ждать. Он вскинул лук, натянул тетиву — стрела легла на ложбинку, тетива загудела, как струна, — и выстрелил. Не целясь — просто в ту сторону, где по расчёту должно было быть горло.

Стрела сорвалась с тетивы с сухим щелчком. Эйнар даже не увидел, куда она полетела — только почувствовал, как тетива ударила по запястью, оставив красную, горячую полосу. В темноте, в спешке, с дрожащими руками — это был плохой выстрел. Он знал это ещё до того, как понял, что промахнулся.

Человек успел дёрнуться — стрела вошла ему не в горло, а в плечо, пробила плащ, кожу, мышцы, застряла в кости. Он закричал — негромко, хрипло, выронил арбалет, схватился за рану. Второй рукой он потянулся к ножу на поясе — но не успел. Из-за валуна выскочила Ирис, опираясь на посох, и ударила. Не остриём — комлем, тяжело, в висок. Человек рухнул, как подкошенный, лицом в камни.

Тишина.

VI

— Живой? — спросила Ирис, опуская посох.

Эйнар подошёл к телу, перевернул носком сапога. Человек был жив — дышал, хрипел, из раны на плече сочилась кровь. На лице — шрам от ожога, закрывающий половину щеки, короткая, седая щетина. Глаза закрыты.

— Живой, — сказал он. — Но ненадолго, если не перевязать.

— Не будем перевязывать, — ответила Ирис. — Их двое. Скоро будут здесь.

Она подняла арбалет, проверила, взведён ли механизм. Взведён. Один болт остался в стволе, второй — в колчане на поясе убитого. Она вытащила колчан, повесила себе на плечо.

— Теперь у нас есть арбалет, — сказала она. — И два болта. Хорошо.

— Мы не должны их убивать, — сказал Эйнар. — Мы должны уйти.

— Они не дадут нам уйти. Они будут преследовать, пока не поймают. Или пока не умрут.

Она говорила спокойно, как о погоде. Без злобы, без страха. Просто констатировала факт. Эйнар знал, что она права. Но внутри, под рёбрами, что-то сопротивлялось — не дар, та часть его, которая десять лет назад вытащила тонущего мальчика из проруби, та часть, которая предупреждала деревню о псах, та часть, которая спасла Ирис. Часть, которая не хотела убивать.

— Идём, — сказал он. — Пока они не пришли.

Они побежали.

Часть третья: Кровь на камне

VII

Они бежали, не разбирая дороги, пока лёгкие не начали гореть огнём, а в глазах не потемнело. Эйнар бежал, сжимая в руке лук, и чувствовал, как каждый шаг отзывается в левой руке тупой, ноющей болью. Ирис бежала рядом, опираясь на посох, и её хромота стала почти незаметной — адреналин заглушал боль, заставлял тело работать на пределе.

За спиной, через два холма, они слышали крики. Не разобрать слов — только звуки, злые, отрывистые, как лай собак, но собак не было. Кричали люди. Один — тот, кого они ранили. Второй — тот, что шёл следом. Третий, в сером — Серая Стрела, — молчал. Он не кричал. Он наблюдал.

Эйнар бежал и думал о том, что этот человек, Серая Стрела, не похож на тех, кого он встречал раньше. В Терновой Гриве люди боялись его дара, но их страх был громким, шумным, с криками и камнями. Они выплёскивали его наружу, как кипяток из переполненного котла. А этот — молчал. Его страх был холодным, расчётливым, спрятанным глубоко внутри, где он не мешает, а помогает. Это был страх профессионала — тот, который не парализует, а заставляет работать быстрее, точнее, жёстче.

— Не останавливайся, — выдохнула Ирис. — Они за нами.

— Я знаю.

Он свернул влево, к россыпи валунов, где можно было скрыться на время, перевести дух. Валуны были большими, выше человеческого роста, с узкими проходами между ними, где могли пройти только по одному. Эйнар нырнул в один из таких проходов, Ирис за ним. Через минуту они вышли к небольшой, ровной площадке, окружённой камнями со всех сторон, — естественной ловушке, но и естественному укрытию.

— Здесь, — сказал он, опускаясь на колени. — Передохнём минуту.

— Нельзя, — ответила Ирис, но сама села на камень, прижимая руку к левой ноге. Кровь проступила сквозь повязку — рана открылась, пока она бежала. — У них арбалет. Два. Или один, но с запасом болтов. Если они увидят нас на открытом месте — мы трупы.

— Если они увидят нас здесь — мы трупы, — ответил он. — Но здесь можно обороняться. В проходе поместится только один. Узкое место. Мы можем убить первого, второго, третьего.

— А если они пойдут в обход? Найдут другую щель?

— Не найдут. Я смотрел — других проходов нет. Только тот, через который мы пришли. И камни высокие, не перелезть.

Ирис посмотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула, достала из кармана маленькую глиняную плошку с мазью, сняла старую повязку с ноги, начала втирать мазь в рану. Пальцы её дрожали — от усталости, от напряжения, от того, что она делала это в сотый раз за последние дни, и каждый раз боль была новой, острой, невыносимой.

— Дай, — сказал Эйнар, протягивая руку.

— Не надо, — ответила она. — Я сама.

— Ирис.

— Я сказала — сама.

Она замотала ногу новой тряпицей — оторвала от подола рубахи, той, что была под курткой. Рубаха была чистой, почти белой, и на её фоне кровь казалась особенно яркой, почти чёрной. Она затянула узел, проверила, не слишком ли туго. Потом подняла голову.

— Они здесь.

VIII

Эйнар не услышал шагов — только шорох. Камни осыпались где-то совсем близко, за поворотом прохода. Шорох был осторожным, почти беззвучным — человек, который шёл, умел ступать бесшумно. Но камни под его ногами всё равно предавали его — мелкая крошка осыпалась с краёв, падала вниз, скатывалась к их ногам.

— Один, — прошептал он. — Идёт по проходу.

— Арбалет? — спросила Ирис.