Механическая Жар-птица. Возвращение огня

— У слепого, который двадцать лет служил графам, рука может тянуться держать. Двадцать лет — это приживается. А на корабле держащих нет. На корабле — отдающие. Я не могу посадить в корзину того, кто будет держать. Потому что держащих небо не берёт.

И Капитоныч ответил ей тем, что у него осталось вместо глаз.

— Я всю жизнь описывал, — сказал он. Голос его не дрогнул — голос, который двадцать лет читал графы вслух, не умеет дрожать. — Всё, что было в городе, я проходил через графу. Всё, что нельзя было вложить в графу, я выкидывал. Теперь — описывать нечего. Нечего описывать — потому что всё, что было, ушло в графы, которые никто больше не читает. Осталось одно.

Он поднял руку — ту, в которой был чемодан, когда чемодан был. Рука стояла в воздухе на пол-аршина выше пояса — та самая высота, на которой висит всё, что висит.

— Есть дорога.

И потом — то, чего никто не ждал.

Он начал описывать дорогу. Не ту, которую он знал из контор — из контор он не выходил, его дорога шла из конторы в контору, — а ту, которую он не знал никогда: за перевалом, над облаками, над лесом, над полем, где стояла бледная. Он описывал её тем тоном, каким описывают недостачу: ровно, строка в строку, без умолчаний, без того, что в показаниях не говорят. Он называл облако — не «облако», а то облако, которое висит над перевалом с подветренной стороны, потому что ему там тепло. Он называл вихрь — тот, что встаёт за перевалом между двумя грядами, когда солнце на востоке и земля холодна. Он называл ложбину — ту, по которой птицы шли бы, если бы птицы ходили по небу.

Марина слушала — и слушала то, что не было описанием: то, что было показанием. Потому что он говорил не о том, что видел глазами. Он говорил о том, что видел пеплом — о том, что в нём осталось от живого, что в нём не влезло, что в нём было несовместимостью, — и несовместимость не видела глазами, несовместимость видела тем, чем не видит ничего.

— Слепой на корабле, — сказала Марина. И голос её стал другим: тем, которым часовщик говорит, когда механизм сходится. — Это не пассажир.

— Это прибор, — сказал Капитоныч. — Который измеряет то, чего не увидишь.

И — финал сцены был жестом, а не голосом.

Он расстегнул пояс. Снял с пояса пряжку — чемоданную, латунную, ту, которой двадцать лет запирался чемодан с накладными и с запасной печатью. Палец шёл по пряжке — по той стороне, где стояла печать, — и палец помнил печать так, как помнят родинку. Он снял пряжку, прошёл к решётке — не спотыкаясь, потому что тело знало двор со второго шага, — и положил её рядом с пёрышком.

На решётку. К пеплу. К тому, что осталось от того, что съел.

— Сдано, — сказал он.

И его взяли.

Антип стоял в стороне — у забора, где складывали прокорм. Он не сказал ни слова. Он смотрел на Капитоныча и думал то, чего не говорил: думал, что если бы пепел съел он — слеп был бы он. Что если бы пепел съел Силантий — слеп был бы Силантий. Что если бы пепел съел Марина — слепа была бы Марина. Что цена не выбирает, кто её платит. Цена выбирает тех, кто не испугался её назвать. И в этом невыданном думе было то, чего не было в двадцати годах накладных: счёт, который сходится, не имея графы.

## Сцена 5. Набор команды. Счёт Антипа

По человеку — по рукам.

Антип считал вес.

Он взял тетрадь Ефима — не отнял, попросил: торговец умеет попросить то, что нужно, — и открыл на странице, где сходился расчёт, и стал считать. Он считал то, что умел считать двадцать лет: вес, прокорм, объём, срок. Прокорм на шесть суток — потому что шесть суток считал Ефим до перевала, если ветер с востока, и на семь — если ветер севший, и на десять — если ветер южный, а южный ветер на перевале бывал чаще, чем все прочие, вместе взятые. Он пересчитал — и вписал в накладную.

Впервые в жизни Антип вёл накладную, в которой графа «цена» стояла пустая.

Не «без цены» — не «бесплатно» — не «даром». Пустая. Потому что «даром» — это цена, которую не назвали. А «пустая графа» — это то, чего в накладных не бывает, потому что накладная без цены не накладная. Он вписал вес, вписал срок, вписал число — и в графе «цена» поставил тире.

И то тире держало всю накладную.

Он вёз варежку.

Ту самую — с двумя пальцами, связанную женской рукой, снятую с кармана тулупа старика на площади в тот час, когда убил порядок. Он носил её с той ночи — не в кармане, в кулаке, как носят то, что ещё никому не отдано. Город сказал в тот час: ни один не прошёл. И варежка стояла у Антипа вещью, которую никто не подобрал, — и он знал тем, третьим, которого не было у торговца: отдавать — теперь его ремесло. Он вёз её за перевал. Кому отдать — он не знал. Он знал только, что вещи, которые носят в кулаке, отдают не тем, кто просит.

Силантий встал на борт.

Он не просил ни места, ни дела, ни слова. С обрубками пальцев на обеих руках он не мог держать ни весла, ни снасти, ни верёвки, ни медяков, ни чего-либо, что держат. И он не просил. Он встал там, где в корзине заканчивался борт, — лицом наружу, — и это было всё. Богатырь не объясняет. Богатырь стоит там, где заканчивается борт, — и это значит: за бортом — он.

Меч остался в ножнах. Силантий не снимал его с той ночи, когда перо висело между двумя светами и меч не был мечом. Он носил его в ножнах и теперь — потому что перед тем, что в небе, меч не меч. Но он носил и то, что не меч, — потому что богатырь — тот, кто стоит. А тот, кто стоит, несёт всё, что у него есть, — включая то, что не работает.

Марина поставила рычажки.

Три — как в амбаре, где стояли всегда: подача, отвод, размыкатель. Подача — открывала решётку жару. Отвод — уводил жар в борта, в осколки, в полотно. Размыкатель — тот, о котором она не сказала Ивану в ту ночь, когда перо кричало, — стоял под её пальцами на полудюйма от руки. Теперь она говорила о нём вслух. Это было то, чему она научилась в те дни: тайное держит до тех пор, пока не названо. Названное — не тянет. Названное — слушает.

— Если перо перегреется, — сказала она, не глядя ни на кого, — перо уйдёт в воздух. Я не дёрну раньше срока. Я дёрну, когда нельзя не дёрнуть.

И это был её ответ на всё, что было: на цепь, которая была не для птицы. На ночь, когда она сняла руку с рычажка и закрыла короб. На всё, что она умела, — умение снять руку. Только теперь она знала, что рука, которую снимают вовремя, — это не слабость. Это — третий рычажок.

Пелагея не пошла.

Это надо написать ровно, потому что ровным это не было.

Она слышала, как шьют парус, и шила сама; она слышала, как считают прокорм, и считала сама, — и в этом слышании было то, что понимает мать: её не берут. Не отталкивают — не берут. И в этом «не берут» не было логики, которой можно было бы спорить: логика была — её ладонь, та, из сна, раскрытая над полем, где лежал тонкий, инейный свет, — была не ладонь для полёта. Сон показал её над полем, — а поле ждало в ней город, который научится отдавать. Она не могла уйти из двора, потому что сон связал её с полем той нитью, которая идёт не по земле и не по небу, а по тому, третьему, где сон стоит между «я» и «здесь». Она была — та, кто остаётся. И то, что остаётся, — это тоже дорога.

Она передала Ивану не узелок.

Узелок — это то, что передают те, кто умеет прощаться узелком. Она передала ему руки.

На пороге двора, утром перед вылетом, она взяла его ладонь в свою — старую, с мозолями, которая держала каравай, косу, руку обожжённую, всё, что держала, — и держала так, как держат то, что не уйдёт, если держать не будет. И сказала то, что умеет говорить только мать, которая научилась молчать двадцать пять лет и больше не молчит:

— Иди. Я никуда не уйду из двора. Кормить буду тех, кто останется.

## Сцена 6. Кощей слышит. Узор тянется вверх

Под городом — узнавали.

Не словами. Не через слуг. Через то, чем узор слушал всегда: через скрип, через гудение, через стружки, которые ложились на пол амбара и дрожали на волос, когда под ними шло то, что шло под фундаментами. Аппарат строили пять дней. Пять дней скрип рубанка шёл по двору — и пять дней узор в трубах менял направление.

Это было видно — если знать, куда смотреть.

Жилки в швах мостовой, те тонкие зелёные линии, которые шли по городу, как идут трещины по льду, — поворачивали. Не бежали, не тянулись, не ползли — поворачивали, как поворачивает вода, когда находит провод: не спеша, по всей длине сразу, не спрашивая. Они шли теперь не к Заводской, не к площади, не к дворцу. Они шли к Огородной.

К корзине.

К тем местам, где лежали осколки, где стояли верёвки, где дышал воздух, который был тёплым и отдававшим, — и в этом движении было то, чего Кощей не умел двадцать лет: узнавание. Кощей не знал, что строится. Кощей не мог знать: у узора не было глаз, не было ушей, не было того, что знает. Но узор знал — тем, которым знают то, что из него вышло: руки. Руки, которые умели соединять живое с железом. Руки, которые обучены по чертежам с кровью на полях. Руки, которые теперь строили не держатель — отдающее.

И узор шёл к тому, что строилось, как шла вода к проводнику: не с злом, не с лаской — с голодом.

К вечеру пятого дня — зелёная жилка дошла до края двора.

Она пришла по мостовой, по шву, по тому месту, где камень встречался с землёй, — и остановилась у кромки. Не вошла. Не замерла как замерает то, что боится. Она стояла — ровно, тонко, без дрожи, — и ждала. Кощей не рвался. Кощей умел ждать — это было то, чем он отличался от всего, что рвётся: он ждал, потому что ждало то, что под ним, а то, что под ним, ждало двадцать лет и умело ждать до конца света.

Но теперь он ждал с одним знанием, которого у него не было двадцать лет.

У них была дорога, по которой он не дотянется.

И это знание — надо было снять. Снять — как снимают с Weaverly того, что вяжет: не вырвать нить — вынуть челнок. И Кощей начал искать челнок.

Изнутри трубы — голос Иовану.

Он шёл по тому же пути, каким шёл всегда: через свинец, через железо, через медь, через то, что умело передавать то, что не звук. И голос был тот же — тот самый, который звал учеником, который обещал дом, число, вечность, то, что не кончается:

«Дом. Тепло. Число. Отдай корабль — и останешься».

Иван не отвечал.

Не отвернулся, не закрыл уши, не сплюнул — потому что тому, кто идёт из земли, не отвечают тем, чем отвечают людям. Он положил ладонь на медь — на кромку решётки, не касаясь, — и держал её так, как держал в те ночи, когда перо кричало. Не «не пущу». Не «я здесь — держу». Третья ступень: «я здесь». Свидетельствовал.

А тому, кто говорит из земли, не отвечают.

Ему отвечают весной.

И на заводе — Савелий Прохоров делал то, чего не делал ни один мастеровой этого города за двадцать лет.

Он шёл на Огородную с инструментом.

Не свитой, не под конвоем, не по приказу — пешком, через город, через зелёные жилки на мостовой, через то, что шло теперь не к Заводской, — и нёс на плече то, что нужно было руке Ивана: инструмент с завода. Стальной прут для шва, которым соединяют живое с железом. Тиски — те, что держали крылья той мёртвой механической птицы, которая лежала на площади, а потом была унесена в той цепи ночей, о которой город не говорит. Ручной станок — маленький, для мелкой работы, тот, который стоял у него в цехе и которым он выточил для своих машин всё, что выточил.

Он принёс его — и это не был жест.

Савелий Прохоров не умел жестов. Жест — это то, что делают те, кто умеет не считать. А он считал. И он считал то, что было видно с завода так же ясно, как было видно с площади: если корабль не уйдёт, узор дойдёт до смены. До смены — дойдёт до ворот. До ворот — дойдёт до его имени на воротах, которое двадцать лет стояло на камне и которое он смотрел каждое утро, приходя, и каждый вечер, уходя. Узор не различал хозяина и колесо. Узор шёл по тому, что лежит. А он был колесо.

И потому он принёс станок — не жестом, а счётом.

И счёт сходился.

## Сцена 7. Царь на площади. Гравитация

Царь услышал скрип.

Не словом — скрипом: тем самым звуком, который шёл с Огородной и которого город не знал. Скрип доносился до площади по тем же переулкам, по которым шло всё, что шло, — и царь, который двадцать лет слушал гудок и больше ничего, услышал скрип — и понял, что это то, чего он не слышал никогда: звук работы, за которым не стоит приказ.

Он поднялся к Огородной — без ковра.

Без свиты, без ливреи, без того, что идет за царём, — пешком, через город, по тем улицам, где он не ходил двадцать лет, потому что двадцать лет его носили. Он шёл не быстро. Он шёл так, как идут те, кто несёт на себе то, что нельзя положить. И нёс он ящичек.

Тот самый — с пеплом.

Ящичек, который двадцать лет держал форму его власти, который стоял на подоконнике в башне и из которого он брал горсть, когда горсть была нужна, — а горсть была нужна не для тепла и не для дороги, а для того, чтобы что-то держать в руке, когда нечего держать. Он нёс его сам. Это надо написать ровно, потому что ровным это было: царь нёс ящик — пешком, без свиты, по улицам, где гудки уже не гудели, — и в этом несении было всё то, чего он не умел двадцать лет: нести то, что не приказывает.

У кромки двора он не вошёл.

Он стоял — там, где стоял весь город в те дни, когда очередь расступалась перед теми, кто не просил, — и смотрел на корзину. Он не спрашивал «что это». Он спрашивал то, что спрашивают те, кто считает:

— Каков срок?

И это был не вопрос о сроке вылета. Это был вопрос о сроке города. О том, сколько осталось — у света, у очереди, у того, что стоит на площади и слушает перо, — если они не дойдут. И Ефим ответил ему тем, что было в тетради. Не словами — цифрой.

— Свет в городе кончится, — сказал Ефим. Ровно. — Если не вернут. А за перевалом ждёт бледная.

И — царь сделал то, чего не делал ни разу за двадцать лет.

Он открыл ящик.

Не сломал, не отдал, не приказал открыть — открыл сам, пальцами, теми самыми пальцами, которые подписывали указы. И взял горсть пепла — не для того, чтобы держать. Чтобы положить.

Он положил пепел на решётку — рядом с пёрышком, рядом с пряжкой Капитоныча, — туда, где лежало всё то, что отдали те, кто не просил платы. Горсть пепла с подоконника, который двадцать лет держал форму его власти, — теперь не держала ничего. Пусть везёт дорогу, которой нет графы.

— Двух печатей хватит, — сказал он. И голос его был не царским. — А горсть — не помешает.

Писарь стоял за углом — с простой книгой, не с казённой. Он записал это в тот же вечер, в ту строку, которая была четвёртой в его книге, потому что первые три он записал раньше:

«Свет — ничей. Скамья — два медяка. Товар — казённый. Царь дал пепел. Цены нет».

И он не знал, зачем пишет это. Он записывал всё, что видел.

## Сцена 8. Ночь перед вылетом

Иван остался с аппаратом один.

Это было то, что он умел: ночи на меди. Ночи, когда все уходят, а он остаётся, и тот, третье, шло между ним и тем, что гудело. Он стоял у корзины — у той, которая была гусеницей и которой предстояло стать тем, чем она станет, — и не трогал её. Он держал ладонь у меди — на волос, не касаясь, — и говорил.

Не вслух. Тем третьим, которому слова не нужны.

— Я не везу тебя назад, — говорил он. — Я несу тебя — отдать.

И в этом «отдать» было всё, что он понял за те дни, когда перо висело между двумя светами, — всё, что он понял за двадцать лет, когда перо было в нём, а он был тем, кто нес. Перо не возвращалось к той, которая его родила, — оно шло к той, которая его ждёт. И разница между «назад» и «вперёд» была не в дороге. Разница была в том, что назад несут — а вперёд отдают.

И — перо гуднуло.

Тем самым «я здесь» — тем же, которым гуднуло в свинце, в гнезде, в воздухе над раскрытым хрусталем. Только «здесь» теперь значило другое. «Здесь» значило — небо.

А за калиткой стоял Гордеев.

Он стоял так, как стоял в тот вечер, когда город ходил мимо него с ведром и он стоял на краю круга, — не просился, не звал, не говорил. Узор на его руке был спокойный: зелёные жилки лежали на коже ровно, тонко, как лежит память, — не тянулись, не дёргались, не звали. Пятно на ладони дотягивалось до кромки узора — и узор не шёл за пятном. Он был тот, кто посередине. Не по выбору — по анатомии. И в этом «посередине» было всё то, что не поместилось ни в одну графу города за двадцать лет.

Он не просился.

Он говорил — в темноту, не оборачиваясь, зная, что Марина услышит, потому что Марина слышит тем третьим всё, что стоит в её дворе:

— По земле я посередине. В небе мне нечего делать.

И Марина, которая услышала, — впервые за все месяцы не спорила и не записывала.

Она поняла то, что не понимали те, кто стоял ближе: посередине — это не работа, которую можно взять с собой. Посередине — это место, которое остаётся пустым, когда тот, кто в нём стоит, уходит. И Гордеев знал это — тем, которым знает тот, кто всю жизнь был проводом: если он пойдёт вверх, узор пойдёт за ним. По земле — да. По воздуху — нет. Но узор не знает воздуха. И потому узор пойдёт не за ним — узор пойдёт по тем, кто остался. И потому тот, кто посередине, остаётся посередине. Это было не самопожертвование. Это было — анатомия.

И в доме — Ефим говорил Пелагее.

Он говорил тем голосом, которым говорят то, что нельзя не сказать, а сказать страшно, — тихо, без пауз, потому что пауза была бы хуже:

— Ноги-то у меня живые. Поднимут меня, Паня, к горну пойдём.

И Пелагея — которая знала, что сон показал ей ладонь над полем и что поле ждало в ней город, — слушала. И не спорила. Потому что между тем, что показывает сон, и тем, что говорит муж, — есть то, что решает не сон и не муж: время. И время ещё не пришло.

## Сцена 9. Рассвет. Вылет

Они шли на рассвете — так идут в поле.

Не толпой, не по зову, не под гудок — по одному, по двое, теми дорогами, которыми город ходил в те дни, когда страх стал бледным и никто не объяснил правил. Город пришёл к Огородной — не весь, но тот, который умел приходить: вдова с сыном, писарь с книгой, мастер у каланчи, двое стариков с погреба, тот, который боялся спускаться и который говорил «наверху-то свет», — все те, кто стоял у кромки в те дни, когда было видно, что не всё бледнеет.

Круг носящих вокруг пепелища — теперь был круг вокруг корзины.

И — поднятие.

Жаровня под решёткой дышала. Марина стояла у рычажков — у трёх, из которых один был тайный и который она больше не держала тайной, — и её рука лежала на них так, как лежит рука, которая решила не командовать. Иван стоял у корпуса — не на меди, рядом, на волос, свидетельствуя. Антип проверял прокорм, вес, балласт — всё то, что можно было взвесить, и вписывал в накладную, в которой в графе «цена» стояло тире. Силантий встал на борт — лицом наружу, туда, где заканчивалась корзина. Капитоныч сидел на носу.

Слепой. Лицом туда, где было солнце.

Ладонь его лежала поперёк поднимаемого воздуха — не на чём-то, просто в воздухе, раскрытая, как раскрыта та ладонь, которую сон показал Пелагее над полем. И воздух шёл через ладонь — как шёл свет через осколок: держался на волос, на четверть вздоха, — и Капитоныч читал его так, как двадцать лет читал графы.

Корзина — оторвалась.

Тихо. Так, как отрывается то, что не бежит, а несётся: без рывка, без скрипа, без того, что кричит. Просто — не стало земли. Двор — пошёл вниз. Крыши — пошли вниз. Трубы, швы мостовой, зелёные жилки, которые шли к Огородной, — пошли вниз, всё вместе, всё то, по чему шёл Кощей, — вниз, под ноги, туда, где они остались.

А узор — дёрнулся.

По всей длине труб, по всем швам мостовой, по всем фундаментам, по всему, что лежало и держало, — узор дёрнулся так, как дёргается тот, кто двадцать лет ждал и услышал, как над ним уходят. И в этом дёргании не было ярости — было то, чего Кощей не знал в себе: испуг. Тот, который бывает у того, кто понял, что дорога, по которой он шёл, — не единственная.

Пилот прошёл над зелёной жилкой у двора — той, которая стояла у кромки и ждала.

И жилка не встала.

Узор не летает. Узор идёт по тому, что лежит. И то, что уходило, — не имело ничего, за что можно было дёрнуть: ни фундамента, ни трубы, ни шва, ни камня. Всё то, что было в городе Кощеевым, — осталось под ними. В небе не было ничего Кощеева. И потому узор дёргался внизу — и не мог ничего.

А на носу — Капитоныч.

Он сидел на носу — и было странно видеть слепого, который сидит на носу летящего, потому что на носу сидят те, кто смотрит. Он не смотрел. Он слушал воздух. Ладонь его лежала поперёк потока — та, которая слышала, чем дышит небо, тем, что в нём осталось от пепла, тем, что не влезло, — и воздух шёл через ладонь, и ладонь читала.

И он командовал.

Ровно. Конторским тоном. Тем, которым докладывают о недостаче — слово в слово, строка в строку, без того, что в докладах не говорят:

— Вверх. Левее. Облако пропустить, за ним — вихрь.

И — Марина рычажки. Иван — ладонь у меди, свидетельствующий. Антип — накладную, где в графе «цена» стоит тире. Силантий — лицом наружу. Капитоныч — на носу, ладонь поперёк неба.

И — с земли: Пелагея во дворе, ладонь поднята — не вслед. Вверх. В поле. Ефим стоял рядом с ней, держа тетрадь, в которой в графе «кто» уже было «Иван», а в графе «сколько» — тире, и не знал, зачем держит тетрадь, если графа пустая, и держал. Писарь писал своё — и не знал, зачем, и писал. Царь смотрел — и свет из-под города лежал на его сапогах, ничей.

И — тире.

---

*Конец главы 77.*

Глава 78. «Кощеев зов»

Сцена 1. Ночь. Одиночество у корзины

Тишина, которой кончилась глава семьдесят седьмая, не ушла.

Но у неё появилась глубина.

Это была не та тишина, что стояла в амбаре в первую ночь, — не пауза между гудением и гудением. И не та, что легла на город после колыбельной из колодца, — не последняя нота, которая повисает и ждёт продолжения. Это была тишина перед тем, что должно произойти. Тишина, в которой слышно собственное дыхание и в которой дыхание кажется слишком громким.

Иван остался у корзины один.

Так было всегда — так он оставался у меди в подземелье, так сидел у гнезда в амбаре, так стоял у стержня, когда все уходили. Ночь — его время. Ночь — время того, кто несёт. Днём носят все: город носит воду, Антип носит накладную, Марина носит книжку, Силантий носит меч. А ночью — когда все уходят и остаётся только то, что гудит, — носит он. Один. Так было двадцать лет. Так было и теперь.

Двор лежал в темноте. Осенняя ночь была длинной и звёздной, и звёзды лежали на крышах, как лежит первый снег на том, чего не ждали. Город спал — впервые за двадцать лет без гудка, без смены, без того, что поднимает и опускает. Город спал сам — по темноте, по усталости, по тому, что тело знает без часов. И в этом сне не было ни страха, ни ожидания. Был покой. Тот покой, который город не знал двадцать лет и который пришёл к нему не с указом, не с гудком, не с милостью сверху, — а снизу, со светом, который шёл из-под земли и ложился на лица ровно, без спроса, целиком.

Иван стоял у корзины.

Корзина стояла посреди двора — на четырёх чурбаках, на подставках, как ставили то, что готовили к делу. Гусеница. Так назвал её Силантий — и так осталось, потому что было правдой. Уродливая, длинная, кривая, из старых досок и кожаных заплаток, с хрустальными осколками в швах, с рогожей вместо паруса, с обручами от бочек и стропилами от амбаров. Ничего в ней не было от птицы — ни крыла, ни пера, ни того, что летит. И всё-таки она была тем, что полетит. Иван знал это не умом — телом. Тем третьим, которым знал перо.

Он стоял, не касаясь меди.

Ладонь его лежала на волос от кромки решётки — той медной решётки, которую Марина поставила под брюхом корзины. На решётке лежало пёрышко. Обгоревшее, серое, чёрное по краю, — то самое, которое принёс сын вдовы с кромки жара и которое никто не взял, потому что не знали, что с ним делать. Рядом с пёрышком лежала пряжка Капитоныча — латунная, чемоданная, с печатью, которую палец знал как родинку. Рядом с пряжкой — горсть царского пепла. Того самого, с подоконника, который двадцать лет держал форму его власти. Три вещи. Три отданных. Ни одна из них не имела цены — и все три лежали вместе, как лежат то, что отдали те, кто не просил платы.