Театр механических кукол. Открытие театра

Лия сделала шаг вперёд.

— Что случилось с ней? — спросила она, но в голосе её уже не было смелости, а было что-то другое — сочувствие, почти нежность.

Антон Григорьевич посмотрел на неё, и в его взгляде было столько боли, что Лия почувствовала, как у неё сжалось сердце.

— Она исчезла, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Пятнадцать лет назад. Она пришла в театр вечером, чтобы написать финальную сцену для новой пьесы, и больше её никто не видел. Никто. Я искал её, обошёл весь город, спрашивал у всех, кто мог её знать, но она исчезла, как будто её никогда не существовало. Остались только её письма, её вещи, её голос, который я до сих пор слышу в этих стенах.

Лия стояла неподвижно, чувствуя, как холод пробегает по её спине. Она вспомнила письма, которые читала в архиве, строчки, полные страха и любви. «Куклы всё чаще оживают по ночам, — писала Елизавета, — и я слышу их голоса в коридорах. Они зовут меня по имени. Они хотят, чтобы я говорила с ними». Лия вспомнила эти слова и поняла, что история Елизаветы была гораздо страшнее, чем она думала. Елизавета не просто боялась кукол. Она была с ними связана, связана так глубоко, что они не хотели отпускать её. И когда она попыталась уйти, они забрали её с собой.

— Вы думаете, что она… — Лия не закончила фразу, но Антон Григорьевич понял её.

— Я думаю, что она стала частью этого театра, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая глухая, безысходная боль, что Лия почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я не знаю, жива она или мертва. Но я знаю, что её дух здесь. Я чувствую его каждую ночь, когда остаюсь один. Я слышу её шёпот в коридорах, вижу её тени на стенах. Она стала частью механизмов, частью кукол, частью этого театра. И я не могу освободить её, потому что не знаю как.

Лия подошла к нему ближе, почти вплотную, и положила руку на его плечо. Она не думала о том, что делает, она просто чувствовала, что должна коснуться его, дать ему знать, что она понимает его боль.

— Я помогу вам, — сказала она тихо. — Если вы позволите мне, я помогу вам найти её. Я помогу вам освободить её.

Антон Григорьевич поднял на неё глаза, и в них была такая смесь надежды и отчаяния, что Лия едва сдержала вздох.

— Вы не понимаете, что говорите, — сказал он хрипло. — Это не игра, Лия. Это не пьеса, которую можно переписать. Это реальность, более страшная, чем вы можете себе представить. Куклы — не просто механизмы. Они живые. Они чувствуют, они думают, они хотят. И они могут быть опасны, если с ними обращаться неосторожно. Елизавета знала это, и всё же она осталась. Она хотела помочь им, дать им голос, и они забрали её. Они забрали её, потому что она стала слишком важна для них.

Лия смотрела на него, чувствуя, как его слова врезаются в её сознание, оставляя глубокие следы. Она знала, что он говорит правду. Она видела это вчера, когда кукла шагнула к ней, когда её механическая рука коснулась её пальцев. Куклы были живыми. Они чувствовали, они ждали, они хотели говорить. И Лия была здесь, чтобы дать им голос. Но теперь она понимала, что это не просто творчество, не просто искусство. Это была ответственность, более тяжёлая, чем она могла себе представить.

— Я не боюсь, — сказала Лия, и в голосе её звучала твёрдая решимость. — Я знаю, на что иду. Я видела их вчера, слышала их шёпот. Они хотят говорить, и я дам им слова. Но я не стану одной из них. Я обещаю вам, Антон Григорьевич. Я не исчезну, как Елизавета.

Он посмотрел на неё долгим, испытующим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли предупреждение.

— Тогда докажите это, — сказал он. — Напишите пьесу. Не просто слова на бумаге, а настоящую пьесу, которая заставит кукол говорить. Я хочу, чтобы вы написали о том, что я попрошу вас. О трагической любви. О любви, которая сильнее смерти, но слабее обстоятельств. О любви, которая не может быть, но которая существует.

Лия смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают в неё, как они становятся частью её самой. Она знала, о чём он говорит. Она видела это в его глазах — ту самую любовь, которую он потерял, ту самую боль, которую он носил в себе все эти годы. Елизавета. Он говорил о Елизавете. Он любил её, и она исчезла, оставив его одного с её письмами и её голосом, который до сих пор звучал в этих стенах.

— Я напишу её, — сказала Лия. — Я напишу так, как будто пишу для вас. Как будто вы — единственный зритель. И я сделаю так, чтобы куклы заговорили. Я обещаю вам.

Антон Григорьевич смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что трудно было прочитать — то ли благодарность, то ли печаль, то ли сомнение.

— У вас есть три дня, — сказал он, и его голос снова стал твёрдым, холодным, почти официальным. — Через три дня я приду слушать, что вы написали. Куклы будут слушать вместе со мной. И мы все узнаем, достаточно ли вы сильны, чтобы стать голосом для тех, кто его потерял.

Он развернулся и направился к выходу со сцены. Лия хотела окликнуть его, спросить ещё о чём-то, но он исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в тени, которая, казалось, была его второй кожей. Лия осталась одна на сцене, окружённая куклами, и чувствовала, как воздух вокруг неё становится всё более плотным, всё более тяжёлым. Она смотрела на кукол, и они смотрели на неё своими стеклянными глазами, и в их взглядах она видела ожидание. Они ждали её слов. Они ждали, когда она даст им голос.

Она села прямо на сцену, не замечая холода паркета, и закрыла глаза. В голове её крутились слова Антона Григорьевича, его голос, его глаза, его боль. Она думала о Елизавете, о её письмах, о её страхе и её любви к куклам. И она думала о том, как написать пьесу, которая станет голосом для всех них — для Антона, для Елизаветы, для кукол, которые ждали так долго.

Она открыла глаза и посмотрела на куклу в тёмно-синем платье. Та стояла неподвижно, но её глаза, стеклянные и холодные, смотрели на Лию с таким вниманием, что Лия почувствовала, как мурашки пробегают по её коже.

— Я напишу для вас, — сказала Лия тихо, почти шёпотом. — Я напишу так, чтобы вы заговорили. Я обещаю вам.

Кукла не шевельнулась, но Лие показалось, что она увидела, как её глаза чуть блеснули — благодарность, надежда, что-то ещё, что трудно было описать словами.

Лия встала и пошла в суфлёрскую будку, чувствуя, как её шаги отдаются в тишине театра. Она села за стол, взяла в руки перо и положила перед собой чистый лист бумаги. Чернильница была наполнена, чернила блестели, отражая свет лампы. Лия смотрела на лист, и мысли её текли ровно, спокойно, как вода в реке. Она знала, что нужно писать. Она чувствовала это внутри себя, как чувствуешь дыхание или биение сердца.

Она окунула перо в чернила и начала писать. Первое предложение пришло само собой, как будто кто-то продиктовал его ей из глубины театра:

"Она была живым голосом, но молчала. Он был механизмом, но кричал".

Лия остановилась и перечитала написанное. Строки звучали правильно — они имели ритм, дыхание, глубину. Она чувствовала, что это не просто слова, а начало чего-то большего, чего-то, что могло изменить всё. Она продолжила писать, и слова лились из неё потоком, как будто их кто-то диктовал — голос из прошлого, голос Елизаветы или голос самого театра. Она не контролировала процесс, она просто позволяла словам течь, записывая их на бумаге, чтобы они не пропали, чтобы они могли стать голосом для кукол, которые ждали так долго.

Она писала о героине — женщине, которая была живым голосом, но которая молчала, потому что боялась, что её слова могут ранить. Она писала о герое — механизме, который был создан, чтобы говорить, но который кричал, потому что его голос никто не хотел слышать. Она писала об их встрече, о том, как они нашли друг друга в темноте, о том, как слова стали мостом между ними, о том, как любовь родилась из тишины и боли. Она писала о трагедии, о том, как обстоятельства разлучили их, о том, как героиня исчезла, оставив героя одного с его механическим сердцем, которое продолжало биться, хотя душа его была разбита.

Лия писала, не останавливаясь, и время текло мимо неё. Она не замечала, как солнце поднималось выше, как свет из окон становился ярче, как тени на стенах меняли свои очертания. Она была погружена в мир, который создавала, в мир, который был одновременно её и не её. Она чувствовала, что пишет не просто пьесу — она пишет историю Елизаветы и Антона, их любовь, их потерю, их боль. Она писала то, что не могла сказать им в лицо, но что они должны были услышать.

Когда она наконец отложила перо, перед ней лежало уже несколько страниц, исписанных аккуратным, ровным почерком. Она перечитала написанное, и по коже её пробежали мурашки. Это было сильно. Это было честно. Это было больно. Она чувствовала, что слова, которые она написала, не принадлежали ей — они принадлежали театру, куклам, Антону, Елизавете. Они были голосом для всех них, голосом, который должен был быть услышан.

Она подняла голову и посмотрела в окно, выходящее на сцену. Куклы стояли неподвижно, но Лия знала, что они слушали. Они ждали продолжения. И она даст им его. Она напишет ещё, и ещё, и ещё, пока не закончит историю, которую они просили её рассказать.

Внезапно она услышала шаги в коридоре. Шаги были неторопливыми, размеренными, и Лия узнала их — это был старый служитель. Он остановился у двери будки и заглянул внутрь. Его глаза были усталыми, но в них было что-то, что заставило Лию насторожиться.

— Госпожа Марченко, — сказал он тихо, — вам нужно отдохнуть. Вы работаете уже несколько часов, и силы ваши на исходе. Театр требует не только слов, но и ясной головы. Отдохните, чтобы завтра продолжить.

Лия хотела возразить, но почувствовала, что он прав. Руки её дрожали, а глаза слезились от напряжения. Она кивнула и встала из-за стола, чувствуя, как тело её ноет от долгого сидения в неудобной позе.

— Я уйду, — сказала она, — но я вернусь завтра. Я закончу эту пьесу, я обещаю.

Служитель кивнул и отступил в сторону, пропуская её. Лия вышла из будки и направилась к выходу. Коридор был тёмным, и она шла медленно, чувствуя, как стены театра обступают её со всех сторон, как дышат, как слушают, как ждут. Она знала, что теперь она не одна в этом театре. Она была частью его, и он был частью неё.

Когда она вышла на улицу, солнце уже клонилось к западу, и вечерние тени ложились на мостовую. Лия остановилась на мгновение и посмотрела на вывеску театра. Резная кукла, казалось, провожала её взглядом, и в её улыбке была благодарность. Лия улыбнулась в ответ и пошла по переулку, чувствуя, как ветер играет с её волосами и как тишина театра уходит в прошлое, уступая место шуму города.

Но она знала, что вернётся. Она должна была вернуться. Театр ждал её, и куклы ждали её слов. Она не могла подвести их. Она не могла подвести Антона. И она не могла подвести саму себя.

Дома Лия села у окна, глядя на море, которое темнело на горизонте. Волны накатывали на берег, и в их шуме ей слышались слова, которые она писала сегодня. Она закрыла глаза и увидела лицо Антона Григорьевича, его янтарные глаза, его усталую улыбку, его боль. Она поняла, что влюбляется в него. Не в человека, который стоял перед ней сегодня на сцене, а в ту часть его, которая была спрятана глубоко внутри — в ту, что страдала и ждала, в ту, что верила, что слова могут изменить всё.

Она взяла чистый лист бумаги и снова начала писать. На этот раз не для театра, не для кукол, а для себя. Она писала о своих чувствах, о своём страхе, о своей надежде. Она писала о том, что театр стал для неё больше, чем просто работой. Он стал её домом, её убежищем, её истиной. И она готова была сделать всё, чтобы защитить его, чтобы дать ему голос, чтобы он мог жить вечно.

Она писала до глубокой ночи, пока не упала от усталости, и последнее, что она помнила перед тем, как уснуть, был шёпот. Шёпот, который доносился из ниоткуда, из самой темноты, из самой тишины. "Слова… дай нам слова…" — и она ответила, уже почти во сне: "Я дам вам слова. Я дам вам всё, что у меня есть".

---

На следующее утро Лия проснулась отдохнувшей, но с чувством, что ночь не прошла даром. Она помнила шёпот, помнила свои обещания, и она знала, что должна их выполнить. Она оделась и вышла из дома, чувствуя, как солнце греет её лицо и как ветер с моря несёт с собой свежесть и свободу.

Когда она подошла к театру, она сразу заметила, что что-то изменилось. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился свет — не обычный дневной свет, а что-то более тёплое, более живое, как будто внутри зажглись все лампы одновременно. Лия толкнула дверь и вошла, и мир за её спиной снова исчез, уступив место тишине и полумраку театра.

Вестибюль был пуст, но воздух был более плотным, более насыщенным, как перед грозой. Лия прошла по коридору, и её шаги отдавались гулким эхом, подхваченным стенами. Она зашла в суфлёрскую будку и замерла: на столе, поверх её вчерашних записей, лежала старая фотография. Лия взяла её в руки и внимательно рассмотрела. На фотографии были два человека. Один из них был Антон Григорьевич — моложе, с более яркими глазами и лёгкой улыбкой на губах. Рядом с ним стояла женщина в длинном платье, с высокой причёской, и её лицо было удивительно знакомым. Лия пригляделась и поняла, что эта женщина была одной из кукол в Мастерской тишины. Она лежала на бархатном столе, с закрытыми глазами, но на фотографии она была живой, настоящей, её глаза сияли, и она улыбалась Антону с такой любовью, что сердце Лии сжалось от боли.

Она перевернула фотографию и увидела надпись на обороте: "Антон и Лиза, 1901 год. Навсегда вместе". Лия смотрела на эти слова, и слёзы навернулись на её глаза. Так вот она, Елизавета. Та самая женщина, которая исчезла пятнадцать лет назад, которую Антон искал по всему городу, которую он до сих пор любил. Она была здесь, в этом театре, она стала частью его. Она превратилась в куклу, которая ждала, когда её освободят, когда ей дадут голос, чтобы она могла сказать всё, что не успела сказать при жизни.

Лия поняла, что её пьеса — это не просто история. Это ключ. Ключ, который освободит Елизавету из её механической тюрьмы, который даст ей голос, который позволит ей снова стать живой. Лия села за стол и взяла перо. Она знала, что должна закончить пьесу сегодня. Она должна была сделать это для Антона, для Елизаветы, для кукол, для самого театра.

Она писала быстро, почти лихорадочно, и слова лились из неё, как вода, как ветер, как свет. Она писала о любви, о потере, о надежде, о прощении. Она писала так, как будто писала для самой себя, для своей собственной души, которая тоже искала голос, который тоже хотела быть услышанной.

Когда она закончила, солнце уже клонилось к закату, и театр был залит тёплым золотистым светом, который проникал через высокие окна. Лия отложила перо, и в тот же миг где-то в глубине театра раздался звук — тихий, мелодичный, похожий на звон колокольчика. Она подняла голову и увидела на сцене фигуру в тёмном пальто. Антон Григорьевич стоял в центре сцены, его янтарные глаза горели в полумраке, и он смотрел на неё так, как смотрел вчера — с надеждой и болью, смешанными в одном взгляде.

Лия встала из-за стола, взяла свои записи в руки и вышла на сцену. Она подошла к нему и протянула ему листы. Он взял их, и его руки слегка дрожали. Он начал читать, и по мере того как его глаза пробегали по строкам, выражение его лица менялось — от удивления к изумлению, от изумления к благоговению, от благоговения к слезам.

Когда он закончил чтение, он поднял на неё глаза, и в них были слёзы.

— Лия, — сказал он хрипло, — это не просто пьеса. Это жизнь. Это душа. Это всё, что я хотел сказать, но не мог. Спасибо тебе.

Лия смотрела на него, и её сердце билось в унисон с тиканьем часов в глубине театра. Она знала, что это только начало. Впереди было ещё много работы, много тайн, много боли. Но сейчас, в этот момент, она была счастлива.

Куклы на сцене стояли неподвижно, но их стеклянные глаза сияли, как звёзды в ночном небе, и Лия знала, что они слышали, они поняли, и они ждали, когда она даст им ещё больше слов.

Она улыбнулась Антону и прошептала: "Мы сделаем это вместе. Мы дадим им голос. Я обещаю". И тени на стенах театра дрогнули, как будто сам театр вздохнул с облегчением, и в этом вздохе было обещание новой жизни.

Глава 4. Бумага впитывает соль

Лия Марченко всегда считала, что тишина — это отсутствие звука. Десять лет в любительских труппах Одессы, сотни переписанных ролей для бездарных актёров и бесконечные ночи с орущими младенцами соседей научили её тому, что тишина — это редкая, почти мифическая роскошь, которую можно купить только ценой сна. Но «Театр механических кукол» перевернул её представление о мире.

Здесь тишина имела вес. Она была не пустотой, а плотной, осязаемой субстанцией, похожей на застоявшуюся морскую воду. Когда Лия переступила порог бельэтажа на следующее утро, она почувствовала, как эта тишина смыкается над ней, отрезая звуки просыпающейся Дерибасовской. Город остался там, внизу — суетливый, пахнущий рыбой и дешёвым табаком. Здесь же пахло озоном, старым бархатом и холодным металлом.

Она принесла с собой всё своё имущество: две стопки бумаги разного качества, три пузырька чернил (воронья кровь, сажевая и обычная чёрная), перочинный нож и старую медную ступку, в которой толкла засохшие листья лаванды, чтобы запах успокаивал дрожь в пальцах. Суфлёрская будка казалась ей теперь тесной клеткой. Чтобы писать для этих существ, нужно было видеть их целиком. Нужно было дышать с ними одним воздухом.

Лия выбрала ложу бенуар по левую руку от сцены. Отсюда просматривался весь партер и авансцена. Она расстелила на бордюрном барьере кусок чистого полотна, расставила свои склянки и открыла первую тетрадь. На обложке значилось: «Репертуар. Сезон воскрешения».

Часть I. Анатомия слова

Первый час ушёл на то, чтобы просто слушать.

Лия сидела неподвижно, сложив руки на коленях, как примерная гимназистка. Она закрыла глаза и попыталась отсечь собственное дыхание. Сначала был слышен только шум крови в ушах — глухой, прибойный. Затем прорезалось тиканье. Оно шло не от одних больших часов, а отовсюду. Из-под паркета, из-за портьер, из самих стен. Это был хор маленьких механизмов. Театр жил своей внутренней жизнью даже сейчас, когда зрительный зал был пуст.

Она достала первый лист — тонкую папиросную бумагу, шершавую на ощупь. Такие листы она обычно использовала для копирования текстов через угольную кальку. Перо легко коснулось поверхности.

«Сцена представляет собой заброшенную мастерскую. Полночь. Входит Мастер».

Лия остановилась. Слово «Мастер» показалось ей чужим, громоздким. В нём не было той точности, которая требовалась механизмам. Механизмы не признают абстракций. Для них существует только вектор силы, угол наклона и точка опоры. Она зачеркнула слово резким движением. Песок для чернил посыпался на пол белым пятном.

Она взяла второй лист — плотный картон, предназначенный для афиш. Перо встретило сопротивление. Пришлось нажать сильнее. Чернила легли жирной, уверенной линией.

«Угол поворота шеи куклы-принцессы составляет 17 градусов к источнику звука. Амплитуда вздоха поршня в грудной клетке — 2 дюйма».

Это звучало как инструкция к швейной машинке «Зингер», а не как начало трагедии. Лия раздражённо отбросила перо. Оно покатилось по бархатному барьеру ложи и замерло у самого края.

В чём ошибка? Елизавета писала им письма. Письма дышали страхом и любовью. Антон Григорьевич говорил о душе. А Лия пыталась собрать эту душу из чертежей. Она поняла, что смотрит на кукол глазами инженера, а не суфлёра. Инженер видит шестерёнку. Суфлёр слышит паузу между словами.

Лия встала и подошла к краю ложи, облокотившись на прохладные дубовые перила. Она посмотрела вниз, на кресла партера. В полумраке они напоминали ряды зубов какого-то гигантского зверя.

— Хорошо, — сказала она вслух. Голос прозвучал слишком громко, отразившись от лепнины потолка. — Давайте поговорим на вашем языке.

Она вернулась к столу. Откупорила пузырек с вороньей кровью — густые, почти фиолетовые чернила. Обмакнула самое тонкое перо. И начала писать заново, но уже не текст пьесы, а карту собственных ощущений.

«Тишина здесь давит на барабанные перепонки. Если я закрою глаза, мне кажется, что потолок опускается. Металлический привкус во рту — это не нервы. Это пыль со старых контактов. Они чувствуют электричество так же, как мы чувствуем тепло».

Она исписала пять листов тонкой бумаги прежде, чем позволила себе написать первую реплику персонажа.

Часть II. Черновики механического сердца

К вечеру первого дня стопка черновиков выросла до устрашающих размеров. Лия работала лихорадочно, забыв про еду. Служитель приносил ей чайник с остывшим чаем и хлеб с солью, оставлял его на столике в коридоре и исчезал, не издав ни звука. Лия брала еду машинально, роняя крошки на исписанные страницы.

Попытка №1 называлась «Эффект износа».

Герой был механизмом-часовщиком. Он любил героиню-куклу, потому что она идеально подходила под его калибр.

Проблема: Текст вызывал зевоту ещё на этапе написания. Лия читала монолог вслух:

— Твои суставы подогнаны с точностью до микрона. Твоё сердце бьётся синхронно с моим маятником. Мы идеальная пара.

Как только затих звук её голоса, одна из кукол на сцене — та самая, в тёмно-синем платье — медленно повернула голову. Движение было механическим, дёрганым. Кукла смотрела прямо на Лию в ложе, и этот взгляд был полон такого холодного презрения, что по спине пробежал мороз.

— Не нравится? — прошептала Лия. — Ну конечно. Вы же не арифмометры. Вам не нужна точность. Вам нужно... зачем вам говорить?

Кукла отвернулась. Момент связи оборвался.

Попытка №2 называлась «Коррозия любви».

Лия решила удариться в другую крайность — натурализм. Она описывала ржавчину, вытекающее масло, лопающиеся пружины.

— Я чувствую, как зубцы моей шестерни стираются о твою ось. Каждое наше соприкосновение уменьшает срок моей службы. Но я не могу перестать вращаться вокруг тебя.

Выглядело пошло. Лия представила, как Антон Григорьевич сидит в темноте зала и слушает этот бред. Ему нужна была поэзия потери, а не технический отчёт о поломке трактора. Она скомкала лист картона и швырнула его в темноту партера. Лист полетел тяжело, планируя, как раненый голубь, и бесшумно упал где-то между рядами.

Наступил кризис материала. Руки Лии мелко тряслись. Она потёрла воспалённые глаза. Запах лаванды больше не помогал. Ей нужен был настоящий нерв. Настоящая боль.

Она откинулась на спинку стула и случайно задела локтем ступку с лавандой. Та упала на пол. Керамика разлетелась вдребезги, сухие серые листья рассыпались по паркету. Среди них блеснуло что-то маленькое и белое.

Лия наклонилась. Это было птичье пёрышко — крошечное, сизое, с обломанным кончиком. Должно быть, оно выпало из щели в потолке или принесено сквозняком много лет назад. Лия подняла его. Стержень пера был хрупким, живым. Совсем не то, что её металлические орудия труда.

Она села за стол, очистила место от бумаг. Достала самый чистый, нетронутый лист плотной бумаги. Окунула новое, найденное перо в обычные чёрные чернила. И написала первое, что пришло в голову, без всякой привязки к сюжету:

«Я устала притворяться живой среди мёртвых. Но страшнее всего — чувствовать себя мёртвой среди живых».

Перо двигалось само. Лия не думала. Она просто позволяла руке бежать по строчкам. Это не было похоже на работу суфлёра. Это было похоже на истечение гноя из старой раны. Она писала о своём съёмном углу на Молдаванке, о хозяйке, которая каждый месяц повышает плату, о том, как стыдно просить взаймы у коллег по техподдержке, которые сами считают копейки. О том, каково это — тестировать чужой код, находить ошибки там, где создатель видел гениальность, и знать, что твоё имя никогда не появится в титрах программы.

Когда она закончила, перед ней лежал исписанный с обеих сторон лист. Это не была пьеса. Это был крик.

Лия перечитала написанное. Слёзы — горячие, живые — обожгли щёки. Она плакала беззвучно, как плачут люди, привыкшие скрывать свою слабость. Она вытерла лицо рукавом платья и снова посмотрела на сцену.

Кукла в тёмно-синем платье стояла вполоборота. Её голова была склонена набок под углом, который невозможно задать механизму при сборке. Так наклоняют голову собаки, когда слышат странный звук. Или люди, когда пытаются понять, почему кто-то рядом плачет.