Тень короля. Маска

Тень садится на кровать. Матрас — жёсткий, набитый соломой, продавленный в форме её тела за семь лет. Её тело — единственное, что остаётся в этом матрасе, пока все другие тела спят на пухе и перине. Тень ложится — на спину, руки вдоль тела, и смотрит в потолок. Трещины. Длинная, как река. Короткая, как молния. Крохотная, похожая на букву. Тень здоровается с ними — безмолвно, как каждое утро, — и закрывает глаза.

Тишина.

Не та тишина, что в Малом зале, — напряжённая, наполненная скрытыми смыслами и взглядами. Эта тишина — другая. Пустая. Глубокая, как колодец, на дне которого — ничего. Ни воды, ни отражения. Ничего. Тень лежит в этой тишине и чувствует, как тело отпускает. Не сразу — по частям, как отпускает верёвку, которую держали слишком долго и слишком крепко: сначала пальцы, потом кисти, потом плечи, потом шея, потом лицо. Лицо отпускается последним, потому что лицо — это работа, и работа не заканчивается, пока лицо не снято.

Три коротких удара в дверь.

Магда.

---

Тень садится. Ноги — на пол, холодный, каменный. Воздух в каморке — серый, как перед дождём, хотя за окном — осеннее солнце, бледное, беззубое. Окно — единственное, узкое, под потолком, не больше ладони. Тень не видит из него неба — видит только кусок стены напротив, покрытый плющом. Плющ — единственное живое, что она видит каждый день, и она следит за ним, как другие следят за садом: весной — зелёный, летом — тёмный, осенью — красный, зимом — голый. Сейчас — красный. Скоро — голый. Скоро — зима. Седьмая зима в этой каморке.

Дверь открывается. Магда входит — не как гость, не как посетитель, а как человек, который входит в свою мастерскую. Ларец в руках — тот самый, тёмный, потёртый, с медной защёлкой. Две лампы зажигаются — теперь три жёлтых пятна, и тени от них ложатся крест-накрест, как ножи. Магда придвигает табурет, садится напротив. Расстояние — вытянутая рука. Привычное. Ритуальное.

— Поверни голову.

Тень поворачивает. Запрокидывает подбородок. Закрывает глаза. И ждёт.

Снятие — не то же, что наложение. Наложение — рождение: лицо приходит, занимает место, подчиняет. Снятие — смерть, но другая: не насильственная, а естественная, как лист, который падает с ветки, потому что пришло время. Магда работает молча, и Тень молчит, и между ними — тишина, которая глубже слов, потому что слова были бы лишними: они делают это каждый день, и каждый день одинаков, и в одинаковости — покой, который ни одна из них не назовёт, но обе чувствуют.

Первый состав — растворитель. Холодный, с резким запахом, как уксус и мята. Магда наносит его пальцами — медленно, от краёв к центру, как если снимает плёнку с поверхности воды. Тень чувствует: лицо начинает расслабляться. Не отваливается — не так просто, — но размягчается, как воск у огня. Черты Рейнальда, которые утром натянулись, как перчатки, — плывут, теряют жёсткость, расплываются. Нос становится уже. Скулы — ниже. Лоб — уже. Тень чувствует это как медленное онемение, переходящее в покалывание, как если лицо засыпает после того, как просыпалось. Странное, перевёрнутое ощущение: засыпать, чтобы проснуться. Просыпаться — к стёртому.

Второй состав — отделитель. Тёплый, почти горячий, с запахом нагретого металла. Магда наносит его быстрее, сильнее, нажимая пальцами на те места, где слой держится крепче — скулы, подбородок, надбровные дуги. Тень чувствует, как лицо стягивает — но не наружу, а внутрь, как если кожа пытается втянуться сама в себя, вернуться к тому, что под ней. К стёртому. К гладкому, восковому ничему.

Третий — вода. Обычная, тёплая, из кувшина, который Магда приносит с собой. Магда смывает остатки состава — мягко, аккуратно, как умывают ребёнка или покойника. Тень не знает, какого из двух, и не спрашивает. Вода течёт по лицу, и с ней — последние следы Рейнальда: его лоб, его скулы, его линия челюсти, его нос, его брови, его губы. Всё уходит. Остается — то, что было. То, что есть. То, что будет всегда.

— Можешь открыть.

Тень открывает глаза.

Мир — прежний. Каморка, лампы, Магда, потолок с трещинами. Но что-то изменилось — не снаружи, а внутри. Тело — снова её. Не Рейнальдово — её. Лёгкое, тонкое, с другой географией костей, с другой тяжестью. Рейнальд — широк, тяжёл, как шкаф. Тень — узкая, лёгкая, как тростинка. Семь лет носить чужое тело поверх своего — и каждый раз удивляться, как мало весишь, когда снимаешь.

Магда убирает флаконы. Закрывает ларец. Защёлка щёлкает — привычно, как костяшка домино. Пауза. Магда смотрит на Тень — на стёртое лицо, на голые плечи, на руки в шрамах, — и в её взгляде — не жалость, не нежность, а та страная смесь материнской заботы и надзирательской ответственности, которую Тень научилась читать за годы и которую перестала пытаться понять. Магда не объясняет. Магда не оправдывается. Магда делает свою работу и уходит, и между ними — расстояние, которое ближе, чем между Тень и кем-либо, и дальше, чем между Тень и ею самой.

— Ела? — спрашивает Магда. Не «как дела», не «как чувствуешь себя», не «ты в порядке». «Ела». Прагматично, сухо, по-магдовски. Тень кивает. Не ела, но кивает, потому что Магда будет настаивать, а настаивания — то, чего Тень не выносит.

— Хорошо, — говорит Магда. Не «хорошо, что ела». «Хорошо» — закрывающая фраза, точка. Поднимается. Уходит. Дверь закрывается.

Тень остаётся одна. Без лица.

---

Тень встаёт с кровати. Идёт к полке — той самой, на которой три пары перчаток и больше ничего. Рука — правая, та, что её, не Рейнальдова, — тянется за перчатки, и пальцы нащупывают то, что спрятано за ними: маленькое, плоское, завёрнутое в лоскут тёмной ткани. Тень вытягивает. Разворачивает. Зеркало.

Оно — не больше ладони, в медной оправе, с треснувшим стеклом, которое она нашла пять лет назад в мусорной куче за кухнями. Зеркало запрещено — строже, чем вино, строже, чем книги, строже, чем всё остальное, потому что зеркало — это лицо, а лицо — это тайна, а тайна — это жизнь. Если найдут — спросят, зачем. Ответа нет. Нет ответа, который не приведёт к допросу, а допрос — к раскрытию, а раскрытие — к чему-то, чего Тень не позволяет себе называть. Но она держит зеркало, потому что без него — она не знает, кто она. Не знает, как выглядит ничто, которое носит её тело.

Тень подносит зеркало к лицу.

Стёртое.

Не пустое — стёртое. Разница — как между чистым листом и листом, на котором писали, но стёрли. Чистый лист — невинен. Стёртый — нет. На нём были слова, и их убрали, но бумага помнит, и тени букв остаются — не видимые, а ощутимые, как отпечатки на песке после отлива. Так и лицо Тени: не пустота, а гладкая, восковая поверхность, на которой нет черт, но есть следы их отсутствия. Там, где был нос, — лёгкая впадина, как если кто-то провёл пальцем по глине, не довёл и убрал. Там, где были брови, — две тонкие, едва различимые линии, как тени от ветвей на снегу. Там, где были губы, — ровная, гладкая полоса, не рот, не щель — ничего, просто кожа, которая была ртом и перестала.

Тень смотрит. Каждый день — смотрит, и каждый день — одно и то же, и каждый день — впервые, потому что каждый день забывает, как это выглядит, и каждый день удивляется. Не ужасом — ужас был в первый год, потом прошёл, как проходит всё, — а тихим, усталым удивлением, как у человека, который открывает коробку и каждый раз не помнит, что внутри, а внутри — одно и то же. Ничего. Ничего — внутри.

Под восковой поверхностью — кожа. Тёплая, живая, реагирующая на холод и тепло, на прикосновение и воздух. Тень проводит пальцами по щеке — и чувствует: пальцы на коже, и кожа чувствует пальцы. Лицо живое. Лицо — часть тела, и тело — её, и лицо — тоже её, но её — в отрицательной форме: не то, что есть, а то, чего нет. Она — определена отсутствием. Она — сумма вычитаний.

Тень отводит зеркало. Закрывает глаза. И видит — не снаружи, а внутри, в том месте, где хранятся воспоминания, — своё лицо. Не стёртое. Настоящее. То, которое было.

Тёмные волосы — густые, непослушные, сбегающие на глаза. Узкий подбородок — острый, чуть выдающийся вперёд. Веснушки на переносице — россыпь, мелкая, как песок. Она видит это лицо — в третий раз за день, как видела утром, в гардеробной, перед зеркалом, когда повторяла жесты. Фреска, осыпавшаяся от сырости. И каждый раз — немного меньше. Капля краски, которая осыпалась. Ещё одна.

Тень открывает глаза. Воскова поверхность смотрит на неё из треснувшего стекла. Тень прячет зеркало — за перчатки, заворачивает в ткань, кладёт на место. Руки — дрожат. Чуть, едва, но дрожат. Не от холода — от того, что каждый раз, когда она видит стёртое лицо, она знает: ещё один день — и воспоминание о настоящем станет ещё бледнее, ещё тише, ещё дальше. И однажды — исчезнет совсем. И тогда — что? Тогда стёртое лицо станет единственным. Тогда — нечего будет вспоминать. Тогда — не она будет носить лицо Рейнальда, а лицо Рейнальда будет носить её. Или — никого. Пустое тело с чужой маской и без воспоминания о своём. Живой мертвец, который не помнит, что был жив.

Тень садится на кровать. Натягивает одеяло на плечи — холодно, всегда холодно в этой каморке, потому что окна — щель, а стены — камень, и обогревать каморку никто не будет, потому что каморка — не для человека, а для вещи. Вещи не мёрзнут. Вещи не чувствуют. Вещи не ведут дневников.

---

Дневник — не тетрадь. Тетради — казённые, серые, безымянные, с записями о жестах Рейнальда. Дневник — другое. Маленькая книжица, сшитая из обрезков пергамента, которые Тень собирала по мусорным кучам и из мусорных корзин канцелярии в первый год, когда ещё не знала, что делает, но уже чувствовала, что если не начнет записывать — исчезнет. Переплёт — обрезок кожи от старого сапога, найденного в чулане, зашитый суровыми нитками. Ни обложки, ни названия, ни имени. Только — страницы. Пятнадцать. Пятнадцать обрезков, исписанных мелким, плотным почерком, который Тень разучилась бы читать, если бы не перечитывала каждый вечер.

Тень достаёт дневник из тайника — щель между камнями у изголовья кровати, достаточно узкая, чтобы рука прошла, но недостаточно широкая, чтобы заметить. Пальцы находят знакомый кожаный край, вытягивают. Тень садится, скрестив ноги, прикрыв плечи одеялом. Лампа — рядом, на полу, жёлтый свет дрожит. Тень открывает дневник.

Последняя запись — позавчерашняя. Почерк — торопливый, как будто боится, что чернила высохнут, или что она забудет, или что кто-то войдёт и нужно будет спрятать. «Магда принесла новый состав. Говорит, держит дольше. Не знаю, хорошо это или плохо. Хорошо — меньше риска, что слой сползёт. Плохо — дольше снимать, дольше быть Рейнальдом, короче быть собой. Но „быть собой" — что это значит, когда у себя нет лица?»

Тень читает и не узнаёт себя. Не потому что изменилась — а потому что не помнит, кто писал. Чувство — как если найти чужое письмо и узнать в нём свой почерк. Слова — её. Мысли — её. Но автор — кто? Кто была та, что писала это? Кукла без лица, которая задаёт вопросы без ответов? Или — кто-то, у кого ещё было лицо, ещё было имя, ещё была вера в то, что ответы существуют?

Тень берёт перо — не своё, казённое, из гардеробной, которое она носит в рукаве и возвращает утром, пока Лео не видит. Чернила — из огарка сажи и воды, которые она разводит в треснувшей чашке, спрятанной под кроватью. Плохие чернила. Бледные. Но пишут.

Тень открывает новую страницу — последнюю пустую, предпоследнюю обрезку. После этой — одна, последняя. Потом — некуда писать. Потом — нужно искать новый пергамент, а новый пергамент — новый риск, и Тень не знает, готова ли она к новому риску. Не сегодня. Сегодня — писать.

---

*«Сегодня — обычный день. Утром — аудиенция, три жалобы, два доклада. Барон Керл — западные провинции, налоги, три деревни бросили поля. Триста сорок с чем-то душ. Я спросила — сколько. Не нужно было. Протокол — „мы рассмотрим". Я — „сколько душ". Вольдемар заметил. Ирена заметила. Четыре ошибки за утро. Четыре — это не узор. Четыре — это трещина.»*

Тень останавливается. Перо — в воздухе, капля чернила висит на кончике, готовая упасть. Тень не стряхивает — смотрит. Капля — чёрная, блестящая, круглая, как маленький глаз. Упадёт — оставит кляксу, и клякса — не слово, не мысль, а пятно, которое испортит страницу. Тень стряхивает. Капля падает на каменный пол — тихо, беззвучно, как слеза, которая не доросла до плача.

*«Я спросила, потому что хотела. Не потому что должна, не потому что протокол — потому что захотела. Хотела — знать. Знать, сколько людей ушло. Знать, что за ними — голод, а не лень. Знать, что „семь процентов" — это не цифра, а триста сорок с чем-то. С чем-то. С кем-то. С людьми, у которых есть лица.»*

Перо останавливается. Тень смотрит на последнее слово. «Лица». Лица — у крестьян, у барона, у Вольдемара, у Дрейка, у Грота, у Ирены, у Лео. У всех. У всех — кроме неё. У неё — восковая поверхность и дневник, и больше ничего. Тень думает: я спросила о людях, у которых есть лица, потому что у меня нет. Я спросила о чужих лицах, потому что своё забыла. Это — не сочувствие. Это — зависть.

Она пишет дальше.

*«Отец говорил: „Цифры — это люди, которых мы не видим". Он говорил это за ужином, когда думал, что я не слушаю. Я слушала. Я всегда слушала, даже когда делала вид, что нет. Отец был чиновник — мелкий, незаметный, из тех, кто считает чужие деньги и не имеет своих. Он считал — честно. Он говорил — правду. Он подал доклад, в котором написал, что казна недосчитывается, потому что казначей ворует. Казначей не воровал — воровал советник казначея, но отец был слишком маленький, чтобы знать, как устроены большие вещи. Доклад вернулся. С пометкой: „Перепроверить". Отец перепроверил. Нашёл то же. Подал снова. На этот раз — казначей узнал. И советник узнал. И те, кто за советником — узнали.»*

Тень останавливается. Рука — не дрожит. Рука — тяжёлая, как свинец, как будто перо весит больше, чем тело. Она пишет — и каждое слово — камень, который она поднимает и кладёт, поднимает и кладёт, строит стену из прошлого, которую разрушила собственными руками.

*«Они не тронули отца. Они тронули меня. Мне было семнадцать. Я была — кто я была? Я была девочка с тёмными волосами и веснушками, острым подбородком и привычкой слушать, когда не слушают. Они пришли ко мне — не с угрозой, не с подкупом. С обещанием. „Твой отец — честный человек. Но честные люди — гибнут. Мы можем его спасти. Нам нужно — одно слово. Одно. Свидетельство, что он ошибся. Что цифры — неверны. Что он — не лгал, но ошибся. Один раз. Остальное — мы." Я сказала — да. Не потому что боялась — потому что верила. Вера — страшнее страха. Страх — бежит. Вера — остаётся и ведёт.»*

Тень закрывает глаза. Образ — отец. Не лицо — лицо она не помнит, стёрла, вычеркнула, потеряла. Но — руки. Руки отца — маленькие, быстренькие, точные, как у Грота. Руки, которые держали перо и считали на счётах и гладили её по голове, когда она засыпала. Руки — последнее, что осталось от отца. Руки и вина.

*«Я свидетельствовала. Сказала, что отец ошибся — перепутал столбцы, не проверил, пропустил. Комиссия — кивнула. Доклад — аннулирован. Казначей — цел. Советник — цел. Отец — нет. Отца обвинили в клевете — не на казначея, а на корону, потому что доклад был подан короне, а корона не ошибается. Суд — быстрый, формальный. Приговор — казнь. Я — не свидетель, я — жертва: дочь, которую опозорил отец. Мне — сочувствовали. Мне — помогали. Меня — устроили в службу, подальше от столицы, чтобы забыла. Я не забыла. Я — не забыла. Я — запомнила так, что забыла всё остальное.»*

Перо останавливается. Чернила — на странице, слова — на странице, но Тень не читает. Она знает, что написала, потому что пишет это каждый раз, когда хватает смелости, и каждый раз — одно и то же, и каждый раз — не легче. Не легче — потому что дневник не судит и не прощает. Дневник — хранит. Хранит, как каморка хранит холод и запах состава, как матрас хранит форму тела, как трещины на потолке хранят названия, которые она им дала. Хранит — потому что больше некому.

Тень закрывает дневник. Прячет — в щель, между камнями, привычным движением, как закрывают дверь на ключ. Поворачивается к стене. Лежит. Смотрит в камень — серый, шершавый, холодный, — и думает.

Вина. Не та, что в тетрадях с жестами Рейнальда, не та, что в протоколах аудиенций. Другая. Настоящая. Вина, которая привела её сюда — не в каморку, а в Гильдию, к Магде, к ритуалу. Потому что после казни отца — после того, как она его убила словом, одним словом, — она перестала быть собой. Стала — никто. И когда Гильдия искала новую Тень, когда старая умерла от лихорадки или тоски или того и другого, — они нашли её. Не потому что подходила — потому что была никем. А никто — идеальный материал для Тени. Никто не скучает по себе. Никто не сопротивляется. Никто — не жалко.

Магда сказала тогда: «Это — не наказание. Это — служение». Тень кивала, потому что верить в служение было легче, чем знать правду: она выбрала стереть лицо, потому что не могла жить с тем, которое предало. Не отец предал — она. И лицо, которое предало, — её лицо, с веснушками и острым подбородком, — стало невыносимым. Невыносимым — как зеркало, в котором видишь убийцу. И Тень выбрала разбить зеркало. А Гильдия — помогла.

---

Тень лежит и вспоминает. Не дневник — себя. То, что не записано, потому что записать нельзя: ощущение, запах, прикосновение. Лицо, которое было.

Волосы. Тёмные, густые, непослушные. Какие? До плеч — она помнит, но не уверена. Может, длиннее. Может, до лопаток. Она помнит, как они падали на глаза, и как она откидывала — жестом, быстрым, нетерпеливым, как отгоняют муху. Жест — её, не Рейнальда. Рейнальд не откидывает волосы — у него короткая стрижка, и Тень носит парик. Но она помнит — жест. Помнит тяжесть волос на шее, помнит, как они путались на ветру, помнит, как мать расчёсывала — гребнем, медленно, и больно, и приятно, и это — самое старое воспоминание, самое далёкое, самое хрупкое. Расчёска. Мать. Волосы. Ощущение, которое невозможно описать, потому что слова — бледнее, чем память, а память — бледнее, чем реальность, а реальность — gone.

Подбородок. Острый, выдающийся вперёд. Она помнит — форму, но не ощущение. Как ощущался подбородок под пальцами? Она трогала его — наверное, трогала, все трогают свои подбородки, — но не помнит, как. Гладкий? Шершавый? Тёплый? Холодный? Она не помнит. Помнит только — что был. Был подбородок. Был — и нет.

Веснушки. Сколько? Она считала — в детстве, перед зеркалом, когда была лицом и именем. Семь? Восемь? Девять? Не помнит. Помнит — россыпь, мелкая, как песок. Помнит — что не любила их, хотела свести, и мать сказала: «Не трогай, это — твоё». Твоё. Единственное, что было её — и нет.

Выражение. Лицо в покое — лицо без роли, без маски, без задачи. Как выглядела она, когда ни о чём не думала? Когда сидела у окна и смотрела на дождь, когда читала, когда засыпала, когда просто была? Тень не помнит. Каждый день — лицо Рейнальда в покое: чуть опущенные веки, морщинка между бровей, мягкая линия рта. Лицо, которое она знает лучше, чем своё. Лицо, которое стало своим, потому что своё — забылось. И это — потеря, которая ранит сильнее, чем стёртое лицо. Потому что стёртое лицо — вещь, которую можно вернуть — теоретически, магией, которая есть. А стёртое воспоминание — не вещь. Его нельзя вернуть. Его можно только терять, по чуть-чуть, каждый день, как песок сквозь пальцы.

Тень переворачивается на живот. Лицо — в подушку. Ткань — грубая, пахнет сыростью и прошлыми ночами. Тень вдыхает и думает: однажды — не завтра, не через месяц, но однажды — она проснётся и не вспомнит своего лица. Совсем. Ни веснушек, ни подбородка, ни волос. Ни жеста, которым откидывала прядь со лба. Ни ощущения материных рук с гребнем. Ничего. И в этот день — она перестанет быть Тенью, которая носит лицо Рейнальда. Она станет Рейнальдом, который носит чужое тело. Или — никем. Пустым телом, которое дышит и ходит и говорит чужим голосом, и не помнит, что когда-то было кем-то.

Тень не плачет. Разучилась. Не потому что не хочет — потому что слёзы — лицо, а лица нет. Слёзы — реакция, и реакция требует выражения, а выражать нечем. Тень не плачет и не смеётся и не кричит — не потому что запрещено, а потому что некуда. Всё, что она чувствует, — идёт внутрь, в ту глухую, спрессованную массу под рёбрами, которую она не называет, потому что название — первая ступень к выпуску, а выпуск — разрушение. Тень держит. Держит — как держит верёвку над колодцем, каждый день, каждый час. Отпусти — упадёшь. Не отпусти — руки сотрутся до крови. Третьего — не дано.

---

Вечер. Свет из щели-окна — тусклый, рыжий, осенний. Плющ на стене — красный, как кровь. Тень лежит и смотрит на потолок, и трещины — длинная, короткая, крохотная — знакомые, как родные, ближе, чем родные, потому что родных нет, а трещины — есть.

Тень встаёт. Ноги — босые, на холодном камне. Идёт к полке. Берёт тетрадь — не дневник, тетрадь. Казённую, серую, безымянную. Открывает на середине, где записи сегодняшнего утра: «Жесты». Читает — не глазами, а телом, как музыкант читает ноты: не смотрит, а слышит.

«Воротник — поправляет резко, одним движением, снизу вверх, как будто воротник виноват. Иногда — два раза подряд. Никогда — три».

Тень повторяет. Без зеркала, без камеры, без одежды. В нижнем белье, босая, в каморке, с восковым лицом и серыми глазами. Поднимает руку, хватает воображаемый воротник — резко, снизу вверх. Раз. Два. Не три. Пальцы — на шее, на голой коже, и кожа — стёртая, гладкая, и под ней — пульс. Её пульс. Не Рейнальдов.

«Голова — при слушании поворачивает чуть вправо, как будто даёт собеседнику больше места. При отказе — влево, медленно, как будто нехотя. При гневе — не поворачивает вовсе, смотрит прямо».

Тень поворачивает голову — вправо, медленно, с ленивым вниманием. Влево — с показным нежеланием. Прямо — и глаза, серые, без хрустальных линз, смотрят в стену, и в стене — ничего, и в глазах — ничего, и между ними — ничего. Тренировка. Тело — инструмент, и инструмент нужно держать в форме, даже если форма — чужая. Даже если форма — единственное, что есть.

Тень повторяет жесты. Чаша — левая рука, ножка, обхват, два счёта, запрокидывание. Голова — вправо, влево, прямо. Воротник — раз, два. Стул — руки на спинку, правая выше левой. Сиденье — откинуться, левая на подлокотнике, большой палец — круги по дереву. Круги. Круги. Круги.

Тень останавливается. Рука — на воображаемом подлокотнике, большой палец — в воздухе, делает круги, которые не нужны, потому что подлокотника нет, и зала нет, и Рейнальда нет. Есть — каморка, и она, и ночь впереди.

Тень закрывает тетрадь. Кладёт на полку. Берёт перчатки — кладёт рядом. Проверяет: три пары, ничего не сдвинуто. Проверяет: зеркало — на месте, за перчатками, завёрнутое в ткань. Проверяет: дневник — в щели, между камнями, на месте. Проверяет: тетради — стопка, десять штук, под полкой, на месте. Всё на месте. Мир — на месте. Она — на месте. На месте — там, где ей положено: между вещами, как вещь, среди вещей, как вещь. Вещь, которая умеет ходить и говорить и поправлять чужой воротник.

Тень ложится. Одеяло — до подбородка. До воскового, гладкого подбородка, на котором нет черт. Закрывает глаза. Темнота — мягкая, тёплая, безопасная. В темноте — нет лица. Ни Рейнальдова, ни стёртого, ни своего. В темноте — только тело, и дыхание, и звук — далёкий, глухой — дворцовых часов, которые бьют восемь. Восемь вечера. До утра — десять часов. Десять часов — её. Не Рейнальдовы — её. Десять часов без лица, без голоса, без жестов. Десять часов — быть никем.

Тень лежит и думает. Думает — не о прошлом, не о будущем, а о настоящем. О сегодняшнем утре. О четырёх трещинах. О вопросе барону. О кубке. О взгляде с Лео. О фразе Ирене. Четыре — это много. Четыре — это начало. Начало — чего?

Тень не знает. Не знает и боится, и страх — единственное, что у неё есть, кроме дневника и зеркала и тетрадей. Страх — её, собственный, не Рейнальдов. Рейнальд не боится — ему нечего терять, он потерял всё, что мог, три года назад. Тень — боится. Боится, потому что ей есть что терять: себя. То немногое, что осталось — несколько воспоминаний, несколько страниц, треснувшее зеркало и шрамы на руках. Это — всё. Это — она. И это — можно отнять. Любой день. Любым утром. Магда может не прийти. Или прийти — не одна. Или прийти — с приказом. Приказ — и нет больше Тени. Нет — потому что Тень — должность, а должность — не человек. Должность можно упразднить, а человека — забыть. Её уже забыли — семь лет назад, когда вычеркнули из записей. Осталось — тело. Тело без лица, с дневником в щели и страхом под рёбрами.