Имя Бога

— Чего ты более всего желаешь? — спросил Лазарев.

— Света.

Удар молотка.

И повязка упала.

Свет был ярким. Ремезов зажмурился, открыл глаза, снова зажмурился. Когда зрение вернулось, он увидел их.

Братья стояли полукругом. В руках — острия циркулей, направленные ему в грудь.

— Не бойся, — сказал Лазарев. — Они не причинят тебе вреда. Это символ.

— Я знаю.

Лазарев чуть наклонил голову.

— Знаешь? Откуда?

— Читал.

— Читал, — повторил Лазарев. — Много читаешь, Алексей. Но чтение — это ещё не знание.

Он кивнул. Братья опустили циркули.

— Подойди.

Ремезов подошёл к алтарю. Теперь он видел всё: раскрытую Библию, наугольник, циркуль. А над ними — Лучезарную Дельту.

И в этот момент он увидел их так же, как Вера.

Циркуль и наугольник. Тот же самый рисунок. Те же пропорции. На мгновение ему показалось, что рисунок ожил — сошёл с пожелтевшей страницы и лёг на алтарь, обретя вес, тень и запах металла.

— Что ты видишь? — спросил Лазарев.

— Символы.

— Что они означают?

— Наугольник — моральный закон. Циркуль — границы дозволенного.

— Верно. А что ещё?

Ремезов поднял глаза.

— Это те же символы, которые были в секте «Храм Софии». Только там их использовали иначе.

В комнате стало тихо.

— Ты знаешь о «Храме Софии»?

— Знаю.

— Откуда?

— Моя сестра была одной из них. Пятнадцать лет назад. Она умерла.

Лазарев долго смотрел на него.

— Я знал. Знал о твоей сестре. Мне сообщили из Великой Ложи. — Он помедлил. — И вы всё равно меня приняли?

— Принял, — сказал Лазарев. — Потому что ты не она. У тебя другой путь. И потому что я хочу, чтобы ты понял: символы — это только символы. Они не убивают. Убивают люди, которые их используют.

Он встал и взял белый запон.

— Подойди.

Ремезов подошёл. Лазарев надел на него запон — осторожно, как надевают на раненого повязку.

— Это знак твоего ученичества. Носи его незапятнанным.

Ремезов посмотрел на свою грудь. Белая кожа, голубая кайма, поднятый клапан. Точно такой же, как на рисунке Веры. Он стоял внутри её дневника. Внутри её мечты.

И не знал, что с этим делать.

— Теперь ты Ученик. Ты увидел Свет. Научись его выносить.

Лазарев смотрел на него. И молчал. Слишком долго.

— Что? — не выдержал Ремезов.

— Ничего. Иди. Братья научат тебя знакам и словам.

Лазарев отвернулся.

А Ремезов остался стоять — в белом запоне, с циркулем и наугольником за спиной, с запахом горелой бумаги, который никуда не делся, и с тяжёлым, неподъёмным чувством, что он сказал слишком много. Или слишком мало.

И Лазарев это знал.

Глава 4. Второй труп

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 26 декабря

На этот раз тело нашли не в парке.

Старый доходный дом на углу Пятой линии и набережной, пустующий третий год. Окна заколочены. Фасад в строительных лесах. Именно здесь, в бывшей дворницкой, утром двадцать шестого декабря двое бомжей наткнулись на труп.

Ремезов приехал через сорок минут после звонка. Поляков уже ждал у входа.

— Опять фартук, — сказал он вместо приветствия. — И опять песня.

— Градус?

— Подмастерье. Клапан опущен.

Ремезов вошёл в дом. Внутри было холоднее, чем снаружи, — мёртвый холод нежилого помещения.

Дворницкая находилась в конце коридора. Тело сидело на стуле. Мужчина лет шестидесяти. Под пальто — белый запон с опущенным клапаном.

Подмастерье.

На этот раз удар пришёлся в грудь. Правая рука застыла на сердце. Знак Подмастерья.

— Кто?

Поляков открыл планшет.

— Зимин Валерий Сергеевич, шестьдесят три года. Инженер-строитель, на пенсии. В ложе «Три Светоча» — с девяносто восьмого года. Подмастерье.

В нагрудном кармане снова белел листок. Вторая строка «Коль славен»: «Неизреченна, непостижна…»

— Он продолжает, — сказал Ремезов. — Первая строка была у Кратова. Вторая — у Зимина.

— Сколько строк в этой песне?

— Шесть. Он убьёт как минимум шестерых. Если не остановить.

Ремезов поднялся. Следов борьбы не было. Стул стоял ровно.

— Он привёл его сюда. Посадил. Убил. Вложил ноты. И ушёл.

— Зимин не сопротивлялся?

— Похоже, нет. Либо знал убийцу. Либо доверял ему.

Ремезов ещё раз посмотрел на лицо. Такое выражение бывает у людей, которые засыпают под любимую музыку — не страх, не боль, а покой.

— Поляков, проверь связь между Кратовым и Зиминым. Что-то должно их связывать, кроме ложи.

Вечером того же дня Ремезов пришёл в ложу.

В храме было пусто. Привратник пропустил его в архив.

Он нашёл то, что искал, в папке десятилетней давности.

Протокол внеочередного собрания от пятнадцатого марта. Повестка: исключение брата Виктора Савельева. Обвинение: нарушение клятвы, требование эксгумировать захоронения, «немасонское поведение».

В графе «голосование» стояли подписи. Кратов. Зимин. И ещё четверо.

— Вы нашли, что искали?

Ремезов обернулся. В дверях стоял брат, который подошёл к нему после посвящения.

— Мы не знакомы, кажется. Я Павел. Павел Нестеров.

— Ремезов.

— Я знаю. Лазарев говорил о вас.

Павел заглянул в папку.

— Савельев. Вы ищете Савельева?

— Я ищу связи. Савельев — одна из них.

— Савельев не был убийцей. Он был учёным. Но он не мог убить.

— Вы голосовали за его исключение?

— Нет. Меня тогда ещё не было в ложе. Но я разговаривал с теми, кто голосовал «за». Они не гордились.

— Кратов и Зимин голосовали «за».

— Да.

— Значит, убийца — тот, кто знает ритуалы. Тот, кто был здесь, среди нас.

Павел помедлил.

— Лазареву. И себе. Остальным — не знаю.

Он посмотрел на часы.

— Мне пора. У нас сегодня встреча. Приходите, если хотите.

Павел вышел. Ремезов остался в архиве.

Итак, Савельев. Исключённый брат, учёный. Тот, кого Кратов, Зимин и ещё четверо изгнали из ложи.

Он достал телефон, набрал Софью.

— Мне нужно встретиться. Завтра. В Эрмитаже. Мне нужно всё, что связано с оптическими приборами, зеркалами, линзами.

— Вы нашли что-то ещё?

— Второй труп. Вторая строка песни. И имя. Савельев. Виктор Савельев. Физик-оптик, бывший масон. Исключён десять лет назад.

В трубке помолчали.

— Я слышала это имя. Я поищу.

— Завтра.

— Завтра.

Глава 5. Софья

Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж, 27 декабря

«Иногда мне кажется, что брат — не один человек. Что их много. И они все смотрят на меня. Но я не боюсь. Почти».

(Из дневника Веры, 13 декабря)

В отделе гравюр пахло лилиями.

Букет стоял на подоконнике — белые лепестки уже начали желтеть по краям, но запах всё ещё был сильным. Софья Берг никогда не любила лилии. Они напоминали ей о похоронах матери.

Ремезов пришёл ровно в десять. Он выглядел хуже, чем при первой встрече.

— Вы не спали, — сказала она.

— Спал. Мало. У вас есть то, что я просил?

Софья кивнула и подвела его к столу с гравюрами и папками.

— Савельев Виктор Андреевич. Физик-оптик, выпускник ЛГУ, специализация — когерентное излучение. Защитил кандидатскую, потом докторскую. Работал в Институте точной механики и оптики. Уволился в две тысячи пятом.

— Когда его исключили из ложи?

— В две тысячи пятом. За три месяца до увольнения. С тех пор — никаких публикаций.

— Но вы нашли что-то ещё.

— Да. Непубликованное.

Она достала ксерокопию рукописи с пометками — тем же каллиграфическим почерком с наклоном влево.

— Черновик статьи. «Оптический резонанс в средах с переменной поляризацией». Он пишет о создании устройства, способного проецировать изображение с частотной модуляцией, достаточной для воздействия на биологические ткани.

— Это может означать что угодно.

— Да. Но в сочетании с вашими нотами — это означает, что он искал способ превратить звук в свет. Это не просто музыка. Это инструкция для прибора.

— Какого прибора?

Софья разложила на столе три гравюры восемнадцатого века с масонскими символами. На каждой в углу был изображён треугольник с расходящимися лучами.

— Я искала эти гравюры два года для диссертации. Думала, это аллегория. Но теперь, когда я увидела ваши ноты, я поняла: это чертёж. Посмотрите на лучи. Они пересекаются под углами. Сорок семь градусов. Двадцать три с половиной. Это углы преломления. Если наложить на схему ваши ноты — интервалы между нотами совпадут с углами.

Ремезов смотрел на гравюры. Кто-то в восемнадцатом веке изобразил на масонской гравюре оптическую схему. И убийца её расшифровал.

— Что делает этот прибор?

— Савельев писал о «воздействии на биологические ткани». Это может быть разрушение, а может — изменение.

— Вы знаете больше, чем говорите.

Софья поджала губы.

— Я знаю, что Савельев не был сумасшедшим — он был гением. И я знаю, что Лазарев и его ложа голосовали за его исключение, потому что боялись. Не того, что он ошибался. А того, что он был прав.