Выросли. Если бы да кабы

1917 год

В поисках настоящего груздя телеграфист Карп Дрожжин истопал все туманные леса вокруг кавказской крепости Ведено. Помочь было некому: местные грибов не признавали, казаки занимались своими делами. А Карп, поминая чёрта, нёс домой рыжики, боровики и опёнки. «Вот привязался!» — думал он о зловредном грузде, заполонившем его мысли. Примерно то же, вероятно, мог думать о нём и груздь.

В сезон белый, впалый, пенящийся кровью гриб являлся Карпу во снах под стучание телеграфного аппарата. Но в феврале видения оставались тихи: только лопались под веками бурые дождевики, выпуская светящуюся пыль. Правда, тишина эта тревожила едва ли не больше.

Вот уже год он топтал эти каменюки, тоскуя по мягкой земле Тамбовщины. Ради службы отказались они с женой Ниной и от старой веры, и от родных мест, и от близости к семье… Что ж осталось? Только искать желанный гриб.

В тот февральский день, когда впервые мелькнула за углом дома фалда черкески, Карп возвращался со службы на редкость вовремя. Он свернул с дороги, стрелой нанизавшей на себя все здешние сёла, увидел ускользнувшего подростка и Лиду, с невинным видом стоявшую под их окном. Дочь улыбалась ровно и спокойно, будто есть у неё тайна, которой отец будет рад. Карп крякнул, но пока промолчал: через неделю ей исполнится двенадцать, а она шныряет, как дикарка, по окрестным горам, а теперь и вот: играет с каким-то горцем. Нехорошо.

Тяжело поглядел Карп на плошку солёных рыжиков, выставленных женой на стол среди нехитрого угощения. В подсознании зашевелился непойманный груздь.

— С кем это Лидия играет, знаешь? — спросил он Неонилу Емельяновну: когда сердился, думал о жене по имени-отчеству, хоть обычно звал Ниной.

— Видала, — вздохнула она. — Да как запретишь?

— Под замок посади, работой займи, выпори! — разгорячился Карп. — Ты хочешь ещё одну дочь потерять?

— Здесь крепость, не город, — устало вздохнула женщина: пусть бы сам за ней глядел, раз беспокоится. — Все на виду, под прицелом, считай.

— А если испортит её? — зашипел Карп.

— Он бы с ней не играми занимался и на глаза не показывался.

Жене было не до Лидкиных игр. Жалованья мужниного едва хватало, и многое ложилось на её покатые плечи. Она вязала, пряла, собирала ягоды да дикие фрукты, только не грибы, конечно, — хватало работы и с теми, что натаскивал в своей одержимости муж.

Следующее дежурство выпадало на ночь, и Карп мог спокойно поужинать с семьёй. За чаем вспоминал далёкий сентябрь, когда уже видел издалека белую грибную груду, готов был вдохнуть грезившийся запах. Добежал задыхаясь. Обломал кусочек шляпки. Но сока не было. Сбил ногой второй, третий — то же. Не настоящий, только подгруздок. Как обычно, измазанный землёй и полный червей.

— Лидку в школу надо пристроить или учителю, — сказал жене, хлебнув горячего, хоть и жидкого чая. — Нечего ей, как пацанёнку, по крепости бегать.

— Хорошо. — Неонила стала собирать со стола: крошки в руку, с руки в чашку, чашка в другую чашку. Из школы на прошлом месте службы Лида сбежала, когда за дерзкий ответ поставили её на горох — дикарка.

— Пойду, — шумно выдохнул чайный дух Карп и встал. Хоть рано ещё выходить, да не сидится на месте, беспокойно. — Мундир чищен?

Жена кивнула и отправилась за мундиром. На сердце у Карпа вертелось и егозилось: чувствовал, как мир вокруг двигается, меняется. Он не поднимал острых тем дома, не делился содержанием телеграмм, но разве от жизни убережёшь?

Вышел. На крыльце дунуло в лицо холодным воздухом. Карп натянул фуражку на уши, спрятал шею в воротник и скоро оказался на засаженной молодыми липами аллее. Там старался наступать только на лунные полоски, соединявшие края дорожки, будто это могло помочь остаться со светом на одной стороне.

В тени казалось, что голые ветки волнуются, шепчутся, передают друг другу крамолу. Что в Москве солдаты и рабочие заседают в Кремле, что правительство теперь главнее Государя. Того, который от Бога поставлен! Которому служить клялся каждый служащий. Карп спрятался от света и попытался представить Императора обычным человеком, Николаем Романовым. Стало неловко, будто не на своё место встал. Но мелькнуло в душе и что-то залихватское, наглое, оголтелое. Как-то так должны чувствовать себя бандиты.

Дёрнул плечами, стряхивая морок. Плохое это чувство, опасное. И больше всего — своей притягательностью: как бы ни хотелось с Богом сравняться, невозможно это. Не можно.

Наконец показался фонарь конторы.

Карп пришёл рано и ещё болтался, место себе искал. На последних посетителей посмотрел: кто из них честный? Кто верен клятвам? Или и правда надо по-новому всё делать? Не дураки сидят в царских кабинетах, но не могут быть дураками и тысячи их супротивников!

Когда приёмные часы закончились, Карп отпустил выжатых шестнадцатичасовым дежурством сослуживцев. На вопрос: «Что там?» — они махнули: ничего хорошего, говорить нечего.

Карп прогнал наконец бесполезные мысли — за работу принялся. Спокойно и споро разбирал заполненные бланки: сообщения к передаче. С дневной смены много накапливается отправки: телеграммы, денежные переводы. Нужно выделить время и на сортировку поступивших депеш.

За стеной шипела, перекатываясь по камням, речка Ахкичу, трещал аппарат, по расписанию переключённый на приём. Снег уже сошёл, и крепость с окрестностями зазвучала по-новому. И замолчала по-новому. И в молчании этом чудились сговоры и чернота.

Из Владикавказа и Грозного сообщали будто бы не всё. Последние дни новости и вовсе почти остановились. Карп отправил в корзину очередную стопку бланков, сообщения из которых уже настучал на клавишах.

Пришёл техник, бурча что-то про провода и птиц, но Карп хоть и отвечал, почти не заметил его присутствия. Опять переключил аппарат на приём и сел заполнять журнал, где ранее оставлял лишь короткие заметки. Телеграф затрещал, принимая сообщения. На минутку Карп дозволил себе представить, как эти слова бегут к нему по горным проводам из Владикавказа, как такой же телеграфист умело перебирает буквы на таких же длинных клавишах. И как эти буквы до этого прибежали к нему из Новочеркасска, из Москвы, из самого Петрограда. И они же путешествовали по всей России по воле таких же, как и он.

Аппарат всё не замолкал, принимая одно большое сообщение. Карп заполнил журнал и подошёл к аппарату, чтобы заглянуть в ленту приёма: стал читать и провалился.

Такого сообщения не могло быть. И если бы передача телеграмм не была так дорога, Карп решил бы, что это шутка. Или — а вдруг — коварный план? Может, немцы захватили телеграфную станцию на фронте и сумели обмануть всю почтово-телеграфную сеть? Невозможно! Разве что Господь бог проклял Россию.

— Боже, помилуй, — зашептал Карп, продолжая читать и теряя нить, теряясь, пропадая из мира.

Наконец передача закончилась, и аппарат замолчал. Снова послышалась Ахкичу. Загудел под ногами и вокруг Кавказ. Что-то заворочалось внутри. Послышались шаги: вернулся техник. А Карп так и стоял у аппарата с пробуквленной лентой в руках, бессильно свисающей с ладоней.

Надо было что-то сказать? Техник прошёл в кладовую, продолжая бурчать. Не ведая.

Карп вдруг понял, что вокруг него на сто вёрст никто не знает о том, что написано этими блуждающими буквами. И начальник крепости.

Пока Карп медлил, снова заверещала машина. Надо было повернуться, взять в руки выскальзывающую из-под колеса, ещё влажную бумагу, посмотреть на неё, собрать чёрные закорючки в слова. Но не было духу. Как будто следующая весть будет о пришествии Антихриста и скором Страшном Суде.

Но Карп был на службе, и его страх не имел значения. Он взглянул и прочитал. Слова били неумолимо, некоторые отпечатывались на памяти, как на телеграфной ленте.

ТЯЖКОЕ БРЕМЯ

БЕСПРИМЕРНОЙ БОРЬБЫ И ВОЛНЕНИЙ НАРОДА.

ПОДЧИНИТЬСЯ ВРЕМЕННОМУ ПРАВИТЕЛЬСТВУ

УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ

ВОЛЮ НАРОДА.

МИХАИЛ

**

С этого дня вести посыпались на Ведено. Оказалось, что отречению уже не день и не два — во Владикавказе придержали передачу, боясь волнений гарнизонов. Начальник крепости, есаул Сергей Николаевич Флерин, сутками не покидал почтово-телеграфную контору, выясняя новости и слухи, получая распоряжения.

Изобилие сообщений странным образом только усилило ощущение изолированности. Как будто за телеграф во Владикавказе посадили сумасшедшего и он посылает и посылает в Ведено свой болезный бред.

Скоро из крепости стало опасно выходить — люди пропадали. Иногда исчезали из постелей: просто не являлись на службу больше никогда. В горах раздавалась стрельба. Из слободки не выпускали без охраны.

Еды и оружия в крепости хватало, но норму довольствия снизили, выделяли охрану охотникам и грибникам. Сергей Николаевич хвалил Карпа, в редкие свободные от службы часы выбиравшегося в лес. Там ждал его груздь, тянулся к нему, но нечем ему было тронуть за плечо блуждающего в потёмках букв человека. Издёрганная тревожными новостями Неонила Емельяновна всерьёз взялась за Лидию.

Жарким утром Карп брёл из леса домой, чтобы переодеться для службы. На середине дороги встретила его дочь.

— Так нельзя! — крикнула она в него под иссохшими липами.

Карп только поднял брови и продолжил тащить ноги по пыли. В такие минуты в его голове громыхал голос отца: «Разбаловал девку! Как смеет она так с тобой говорить! Под плеть её!» Но у Карпа на тысячи вёрст было всего три близких человека, и он ими дорожил. А потому просто поднял брови: чего, мол.

— Почему?! — топнула ногой Лида, встав на пути у отца. Из-под ботинок взметнулась пыль.

Карп приостановился, потёр запылённое лицо, а после просто обошёл дочь и отправился дальше. Он любил её и знал хорошо: посердиться ей сейчас нужнее, чем получить ответ. Попыхтит, попыхтит и сдуется. Тогда и разговор можно будет вести.

Но падали одна за другой потные минуты, а паровозное дыхание дочери не выравнивалось, хоть и шла она рядом с уставшим отцом медленно, удерживая шаг.

— Ну что там у тебя? — спросил с тусклым интересом.

— Мамка! Запретила видеться! — наконец выдохнула Лида, что кипятилось внутри. — Сказала, запрёт. А сама! Учиться меня хочет отдать, так он меня лучше учит: а школа всё равно до конца полевых не работает!

— Охолони, — буркнул Карп. — Мамка запретила видеться?

Лида кивнула.

— Это с хозяином черкески, что ль? — ветер принёс резкий запах гнили, и Карп тряхнул головой, отделяясь от него, прогоняя из мыслей.

Лида от вопроса слегка зарделась, но кивнула твёрдо.

— Ага, — долго подбираясь к сути, Карп оттягивал момент, когда нужно будет расстроить дочь, подтвердить отказ. — Вместо таких встреч предлагает учиться, — снова кивок, — а ты не хочешь?

— Хочу! Очень хочу! — вновь закричала девочка: её голос врезался в окаменелость дороги, отразился и взлетел вверх, звеня и подрагивая в воздухе. — Так Хамзат меня и учит! А школа всё равно до ноября не откроется.

Лидка что-то ещё покрикивала, но Карп уже не слушал. Хамзат, значит. Но откроется ли школа в ноябре, вот вопрос.

— И чему он тебя учит? — перебил Карп дочь.

— Ну, буквы-то и счёт я знала. Но вот чтобы хорошо читать, у меня не получалось. Поэтому вот, читаем там, счёт где посложнее: умножение, деление там.

— А что читаете?

— У Хамзата, у них в семье, книжки есть. Пушкина вот читали. — Лида отчего-то опустила глаза, потеряла дыхание, сбилась, будто вспоминая личное. — «Руслана и Людмилу».

Вдруг запнулась.

— Это что же, я теперь не узнаю, чем кончилось? Ну папа! — разрыдалась.

Карп не остановился — подумаешь, девчачьи слёзы, не помрёт.

— Не реви. Я с мамкой поговорю. Будете видеться. Только приведи мне этого учителя.

— Зачем? — остолбенела дочь, глаза высохли. — Мы ничего такого…

На «ничего такого» Карп хмыкнул.

— Нужен мне местный, — ответил ей Карп, — да и интересно, чего.

Через несколько дней Карпу улыбнулась призрачная удача. Понуро возвращаясь из леса с корзиной невнятных грибов, он сокращал путь через неприметный редкий березняк. Телеграфист старался не думать о том, что происходит в стране, хотел ходить по лесу в поисках груздей и не знать, не выбирать сторону, не слышать бесконечных обсуждений там, где надо просто работать. Он наобсуждался ещё в 1905-м! Было ему двадцать лет от роду, он только женился, и всё ясно. После курса телеграфистов он — Карп Дрожжин! — стал служащим, почти чиновником, пусть пока и без чина. Да ещё и жалование регулярное назначили, что братьям и не снилось! А эти, из ячеек, говорили, что платят мало, что работа непосильная. А какая у них работа-то? Просидел в конторе за аппаратом ну шестнадцать часов, да хоть бы и сутки, и иди отдыхай. Да всё ж в тепле, в форме чистой да нарядной. Уставал он, да, куда ж без этого. А в поле не устаёшь? Да, не граф, но Карп на своём месте, может, и нужнее, чем граф какой.

Вдруг под его ногой что-то хрустнуло. Каково же было удивление, когда оказалось, что это груздь! Не настоящий — пока нет — чёрный. Но всё ж добрый знак. Он забил корзину доверху и из одёжи узел смастерил, да всё одно — не влезли. Закатывающую глаза жену отправил на реку, промывать, а сам, по просьбе начальника крепости, пошёл учить Хамзата телеграфскому делу.

Хамзат оказался парнем толковым и, к смущению Карпа, гораздо более образованным, чем он сам. Однако ж подчеркнуть это не стремился, не перечил и науку телеграфа учил молча, слегка прикусывая щёку изнутри.

— Что вы ищете всё в лесу у нас?

— Белый груздь.

— Вы б, может, красный поискали? — сдержанно ухмыльнулся парень.

— На что мне красный? Белый — ценный, его и в Европу отправляли, и царь не брезговал, сколько столетий народ его солил и ел. А красный, это что ж за зверь такой? Я такого и не видывал, и какой он на вкус, не знаю! Может, убьёт меня?

— Так вы ж и не пробовали. А может, он вам на все вопросы ответит?

— Слишком вы, молодёжь, в идеальное верите. Что, сразу хоп, и в рай впрыгните?

— Рай-то, говорят, враки. Так что придётся здесь поработать, Карп Григорьевич, правду поискать.

Когда на Россию обрушился Октябрь, есаул сдал. Его выправка и решимость пожухли и осыпались. Не было ни малейшего шанса, что армия, к этому времени уже почти развалившаяся, переживёт этот последний удар. А значит, всё, о чём он жил, дышал и сражался, умрёт и разложением своим отравит и Родину, и мир. А ещё это значило, что скоро и его маленькая крепость может стать пограничной или хуже — русским островком среди бушующего моря врагов. И где теперь Россия-то? Но он сдаваться не собирался: своих людей он выведет.

Сергей Николаевич обменивался телеграммами с Грозным, с Владикавказом, пытаясь разрешить судьбу крепости и гарнизона. То и дело с казаками уезжал на встречи с горскими муллами и шейхами, возвращался снова в контору и заполнял, заполнял телеграфные бланки.

После убийства атамана Терской области в декабре медлить стало невозможно.

— Договоримся ли, нет, до середины весны выйдем из крепости, — сообщил есаул Флерин скомкавшимся в новом офицерском собрании командирам и служащим. Немногочисленные печальные свечи дрожали от холода — топили впроголодь.

— Они, — Сергей Николаевич мотнул головой на горы, — хотят, чтобы мы просто оставили им всё, что есть в крепости, и ушли к гудермесской станции.

Собрание загудело. Карп молчал, глядя на пальцы офицера рядом: то сжимавшиеся в кулак, то обхватывавшие ляжку.

— Этого не будет, — повысил голос есаул. — Мы не отдадим оружие тем, кто тут же использует его против нас. Но чем-то поступиться придётся, господа.

Долго потом Карп стоял перед огромным зеркалом во весь рост, не умея надеть фуражку как следует и перекатывая на языке слово «господа», произнесённое и в его сторону тоже. Что там, в зеркале? Непривычное: человечек в Карповом мундире, с Карповыми руками. А лицо — чужое. Глаза круглые — незнакомые, но полупрозрачные, как у Лидки, хоть что-то родное, как дальний родственник. Усы, вздёрнутый, покрасневший от холода нос, обвисшие щёки. Наконец нашёл в себе силы усмехнуться: «Пф! Господин! Рожа».

1918 год

К марту стало окончательно ясно, что Великая война проиграна, что Закавказье потеряно, а борьба идёт за существование России. Внутренняя грызня отрывает от неё куски, пережёвывает людей. И Карп с семьёй оказались по другую сторону фронта от родины.

В крепости стояла тишина, но в горных лесах вокруг свирепствовали разбойники, считавшие себя освободителями. Наконец есаул договорился с горцами о выводе гарнизона. Готовились к отъезду.

Хамзат заступал на место телеграфиста и всё чаще заменял Карпа на службе. Рыдала под образами Лида. В редкие свободные минуты накатывала двуперстные кресты жена. Пятилетняя Маняша затихла и подолгу сидела по тёмным углам, раскачиваясь.

Когда настал день отъезда, не плакали. Будто их внутренние аппараты переключили с передачи слёз на приём страха. Есаул договорился с горцами выводить гарнизон группами: о прибытии каждой на железнодорожную станцию должны были телеграфировать. Потому Дрожжины уезжали в последнем отряде: с начальником крепости и его охраной.

Карп принял сообщение о последней группе за полчаса до отправления. Хамзат вышел провожать. За прошедший год он вытянулся и возмужал, голос понизился, охрип, и юноша, и до того немногословный, старался молчать.

Когда Карп подсаживал Лиду на подводу, прорвавшийся из открытых ворот ветер сорвал фуражку. В этом порыве снова чувствовалась весна, но уже ничего хорошего от неё Карп не ждал: впереди лежала долгая дорога, и он до сих пор не был уверен, куда хочет по ней приехать.

Бывший телеграфист крепости, сжимая в руках мокрую фуражку, обернулся к новому. Они хотели бы что-то сказать друг другу, но так и не придумали что. Только протянул Хамзат Карпу какую-то книжицу.

— Лиде, — хрипнул он и, развернувшись, покинул их жизнь.

**

Что-то хрустнуло, брякнуло, и Карп проснулся. Выругался на козлах казак. Прикрикнул, натянул поводья, исчез из-под качавшегося рядом фонаря. Впереди виднелись огни.

— Что там? — негромко спросил Карп у вновь появившегося в свету казака.

— Гудермес. — Тот потёр руками плечи, постучал ногами и взгромоздился на козлы. Долго прикуривал и, наконец, продолжил путь. Заскрипели колёса.

Нина, уронив голову на грудь, спала в углу повозки, Маша кошкой свернулась у мамкиной ноги, положив головку на мягкое бедро. Лида лежала между сестрой и отцом, отвернув лицо к борту телеги и прижав к животу потрёпанный томик Пушкина, подаренный Хамзатом. Карп жалостливо вздохнул, и вдруг в темноте, не рядом и не далеко, затянул песню покатый мужской голос:

— Много песен слыхал я в родной стороне.

В земную черноту с неба светили звёзды, как будто людей, как тараканов, накрыли в посудине ситом и сквозь дырки из настоящего мира пробивается к тараканам свет.

— Мне про горе и радость в них пели.

По сторонам шуршала и попискивала народившаяся весна. Скрипела телега. Пахло крепким табаком казака, сырой оттаявшей землёй и ржавчиной, напоминавшей Карпу старые кованые ворота и в отцовом доме, и в Ведено, где прощался с Хамзатом. Что ж, и крепость за каких-то два года службы стала родной?

— Но одна из тех песен в душу врезалась мне.

Голос тянул и отпускал слова негромко, приберегая мощь, пряча её, укрывая так, что смыслы повисали в густом воздухе, уплотняя его.

— Это песня рабочей артели.

И вдруг с десяток голосов, каждый на свой лад, но всё ж в едином направлении, умножая общую силу, подхватил:

— Эх, дубинушка, ухнем,

эх, зелёная, сама пойдёт, сама пойдёт.

Подёрнем, подёрнем да ух-нем.

Пока голоса не сбросили накопленную к последнему слову силу, Карп и не замечал, что не дышит.

— Но настала пора, и поднялся народ.

Разогнул он согбенную спину

И сложил с плеч долой тяжкий гнёт вековой,

На врагов своих поднял дубину.

— Как красиво, па, — зашептала рядом Лида.

— Так иди же вперёд, мой великий народ,

Позабудь своё горе-кручину

И в свободе святой гимном радостно пой

Дорогую родную дубину.

— Красиво, — протянул за ней Карп. — И жуть как страшно.

Ночевать в Гудермесе было негде. Всё заняли переселенцы, расползшиеся по сторонам, как водяное пятно, впитывающееся в землю.

Дрожжиным повезло найти уголок в здании станции. Само оно, нарядное, с окнами высотой в две крестьянские избы, выглядело заболевшим: тут и там виднелись выбоины от пуль, потёки и разводы, одно окно темнело в ночи подгорелыми досками, как повязка на подбитом глазу.

Дважды спросили документы, смотрели недобро. Карп, как умел, безоружно улыбался, хотя хотелось рычать. Жена глядела вопросительно — она не знала, куда они едут. Не знала, что не знал и Карп. Где теперь его ждёт груздь? Уж не на гудермесской станции, где, трясясь от холода и недостатка сна, оказались в ночи Дрожжины. Дочки беспокойно дремали, вокруг перекатывались людские волны.

В пять утра в тусклом зареве очухивающегося утра на станцию прибыл бронепоезд. Забегали, перенося раненых и складывая мёртвых, перекрикивались, сгружали мешки, загружали ящики, дожидались каких-то людей, трясли ружьями и уехали наконец обратно, оставив после себя запах пороха, крови, мазута и птичье эхо слов: «Железка взорвана. Владикавказ отрезан».