Либо ты создаешь, либо ты — шум

Пролог

Будильник прозвонит через две минуты.

Я знаю это, потому что слышу, как секундная стрелка на старых настенных часах делает последний круг. Миша сопит под боком, Саша храпит, где-то надрывно кашляет Илья. За окном — серая стена осени. В кошельке — три тысячи до зарплаты, а впереди — бесконечный день, который будет точной копией вчерашнего.

И в этот момент, в эти две минуты тишины, у меня есть выбор.

Либо я снова отключу будильник и начну обслуживать рутину — чужую жизнь, чужие долги, чужие ожидания.

Либо я перестану быть шумом на фоне чужой жизни и начну создавать свою.

Я ещё не знаю, что выберу. Знаю только, что больше не могу дышать этим спёртым воздухом безысходности.

Будильник орёт.

Рука потянулась к телефону.

…Через минуту я либо утону снова, либо поплыву.

Глава 1. Новое очередное утро

Будильник зазвонил ровно в 6:30 — резко, требовательно, с тем специфическим звуком, который вырывает из остатков сна, как из тёплой воды.

Я уже не спала час.

Ровно в 5:32 проснулась сама. Без причины. Просто открыла глаза — и всё. Тело требовало вставать, хотя мозг отчаянно сопротивлялся. Я лежала на спине, смотрела в потолок и считала трещины. Там, где прошлой весной протекла крыша, осталось жёлтое пятно, похожее на карту нашей небольшой области. Или на Австралию. Если сильно прищуриться, всё на что угодно похоже.

Рядом сопел Миша. Он забрался к нам ночью — плакал, говорил, что ему страшно, хотя на самом деле просто хотел быть ближе. Он лежал поперёк кровати, уткнувшись ногами мне в бок, и мелко вздрагивал во сне. Снилось ему что-то — то ли хорошее, то ли страшное. Я убрала прядь волос с его лба. Кожа была горячей. Надеюсь, это просто от сна, а не температура.

С другой стороны кровати — Саша. Муж. Он лежал на спине, раскинув руки, и похрапывал с лёгким свистом. Я знала все его позы, все звуки. Когда он просто устал — храп был один. Когда немного выпил — другой. В этот раз был «немного». Значит, вчера заезжал к мужикам, но дозу держал. Дома вроде трезвый, но глаза — красные, и от него пахло не просто пивом, а чем-то тяжёлым. Наверное, самогон дяди Васи.

Я повернула голову к окну. За занавеской уже серело. Скоро петух — этот чёртов петух соседки тёти Зины — заорёт, и начнётся. А пока — тишина. Самая редкая минута дня.

Изо всех сил попыталась вспомнить, когда в последний раз спала до будильника. До рождения Даши — это точно. С Дашей я хотя бы иногда спала, потому что она родилась крупная и спокойная. С Ильёй — уже хуже: колики, зубы, бессонные ночи. С Мишей — полный коллапс. Младший родился нервным, с нарушениями тонуса, и первые полгода я спала урывками по два часа. Сейчас ему три с половиной, но он всё равно просыпается, всё равно приходит, всё равно требует.

Меня зовут Вера Николаевна Субботина, и мне 38. Хотя выгляжу на все 45, а чувствую — на 60.

Будильник повторно запищал. Я протянула руку, нащупала телефон, отключила звук. Экран загорелся, и быстрым взглядом увидела уведомление — реклама онлайн-курса: «Как изменить свою жизнь за 30 дней». Рывком пальца смахнула вправо. В шкафу лежат три комплекта белья, один из которых надо срочно штопать. Какая к чёрту новая жизнь.

Я приподнялась на локте. Саша не шелохнулся. Даже не изменил ритм дыхания. Миша перевернулся на другой бок и затих.

— Миш, — шепнула я. — Просыпайся, маленький.

Он всхлипнул во сне, но не проснулся.

Я села, спустила ноги на пол. Коснулась ледяного линолеума — и вздрогнула от холода. Осень в этом году пришла рано. За окном ещё темно, а на подоконнике уже лежит иней. Надо утеплять окна. Чем? Старыми одеялами? Скотчем?

Я накинула халат — старый, махровый, когда-то светло-розовый, а теперь серый от стирок — и вышла в коридор.

Дом встречал меня темнотой и тишиной. Я прошла на кухню, щёлкнула выключателем. Свет замигал, потом загорелся. Холодильник загудел громче, чем надо. Открыла дверцу. Пусто. Пара яиц, засохший сыр, банка маринованных огурцов, открытый кетчуп и остатки молока. И позавчерашний суп — вермишелевый, с курицей. Он ещё не прокис, но есть его уже не хочется.

Аккуратно закрыла холодильник и прислонилась к нему лбом. Просто стояла так — холод металла, тёплая кожа голой ноги на линолеуме, и в голове — ни одной мысли. Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, зарождалось чувство, что так больше нельзя. Что этот день — лишь очередная копия сотен предыдущих. Что завтра будет то же самое.

С усилием выпрямилась, включила чайник. Достала кружку — старенькую, облупленную, с отбитой ручкой. Сейчас бы кофе, но он закончился три дня назад.

Налила кипяток, кинула пакетик дешёвого чая. Смотрела, как вода окрашивается в жёлтый, потом в коричневый. Чай заваривался, а я — нет.

Из комнаты донёсся детский кашель. Илья! Сухой, надрывный. Опять! На той неделе мы пролечили его от бронхита, а теперь снова. Надо вести к врачу. А чем платить? Осталось три тысячи до зарплаты. А ещё кредитка — пятьдесят тысяч долгов.

Быстро зажмурилась, сделала глоток чая и выдохнула. Ладно. Потом.

Далее налила холодную воду в кастрюлю и поставила на плиту. Сварю макароны, ведь дети их любят. Есть масло и сыр — вот этот засохший натереть сверху. Сойдёт, не отравятся же!

Я вышла в коридор и открыла дверь в детскую. Илья сидел на краю дивана, растрёпанный, с красными глазами, и кашлял, прижимая к груди старого плюшевого зайца.

— Мам, — прохрипел он. — Пить хочу.

— Сейчас принесу.

Немедленно налила стакан кипячёной воды, подала ему. Он жадно выпил, закашлялся снова, я погладила его по спине.

— В садик не пойдёшь, — сказала я. — Посидишь дома.

— Ура, — сказал он без энтузиазма. Он не любил садик. А я не любила оставлять его с Сашей дома. Саша злился, когда дети шумели. И когда болели — тоже.

Из-за стенки донёсся Дашин голос: «Ма-ам! Миша орёт!» И через секунду — Мишин плачущий рёв.

Я закрыла глаза. Медленно сосчитала до пяти.

День начался. Очередной.

Следующее утро будет шестым. А потом — седьмым. А потом — бесконечным. Если ничего не изменить.

Но пока я шла к детям, потому что больше никто не придёт.

Вытерла руки о фартук, натянуто улыбнулась и шагнула в их крик.

Дети сидели на полу в зале. Даша — с телефоном, Илья — с зайцем, Миша — голый, потому что он решил раздеться. Снова.

— Почему он не одет? — спросила я у Даши.

— А я мама, что ли? — огрызнулась она, не отрываясь от экрана.

— Даша.

— Ну что «Даша»? Я его не раздевала. Он сам.

Я подхватила Мишу на руки.

— Ай-яй, — сказала я. — Пойдём, переоденемся, сходим на горшок.

— Не хочу! — заорал он, извиваясь у меня в руках.

— Хочешь.

— Не хочу!

— Миша.

— Не хочу, не хочу, не хочу!

— Хватит! — рявкнул из спальни Саша. — Сделайте уже потише, я сплю!

Я замерла на мгновенье. Потом взяла Мишу за руку и повела в туалет. Он вырывался, пищал, но сел на горшок. Сделал свои дела. Отпустило.

Мы вернулись в комнату. Я одела его, с трудом уговорила надеть штаны и кофту. Потом посадила за стол, налила молока (остатки, на донышке). Он выпил, попросил ещё.

— Молока нет, — ответила я. — Будет завтра.

— Я хочу молока!

— Завтра, Миша. Ешь макароны.

Он насупился, но взял вилку и начал наматывать макароны, разбрызгивая капли масла.

Вдруг осознала, что у Саши тоже нет завтрака. Пусть сам, подумала я, но тут же почувствовала стыд. Он же мой муж, пусть и не идеальный.

Сварила ему яйцо. Положила на стол. Хлеба не было.

— Саш, — крикнула я. — Завтрак на столе.

— Ага, — ответил он сонно. — Сейчас встану.

Он встал через полчаса, когда я уже собирала Дашу в школу, а Илья сидел в углу с книжкой. Саша прошёл на кухню, сел, разбил яйцо, начал есть. Я наблюдала краем глаза: он даже не спросил, как дети. Как я. Ничего не спросил.

— Ты сегодня на работе? — спросила я, хотя знала ответ.

— Ну да. Дяде Васе помочь, потом в автосервис заскочу. Вечером приду.

— Ага.

Я снова отвернулась. Снова уставилась в пустоту.

Будильник на телефоне снова зазвонил. Я выключила. Потом заметила, что за окном уже светло. Запели птицы. Вдалеке залаяла собака. Жизнь шла. Чья-то, не моя.

Я посмотрела на свои руки — сухие, в трещинах, с обгрызенными ногтями. Раньше я красила ногти. Давно.

— Мам, я готова, — сказала Даша, стоя в дверях с рюкзаком. На ней была слишком короткая юбка.

— Даша, переоденься.

— Почему? Нормальная юбка.

— Потому что холодно и в школу нельзя в таком виде.

— Все так ходят!

— Даша.

Она закатила глаза, но пошла переодеваться. Я выдохнула.

Саша допил чай, встал, взял ключи.

— Я пошёл.

— Ага.

— Позвони, если что.

— Ага.

Он вышел. Дверь хлопнула. Я осталась одна — с детьми, с горой посуды, с тройкой невыученных уроков, с кредиткой, с рутиной, с чувством, что я задыхаюсь.

Вытерла со стола, достала пылесос, начала уборку. Миша побежал за котом, а Илья снова закашлял. На какое-то мгновение замерла и увидела, как солнце медленно наполняет комнату, в тот момент думала: «Когда будильник звонит, а ты уже не спишь час — это и есть твоя жизнь. Или её тупик? Пока не знаю…».

Но я знала одно: так дальше нельзя.

Глава 2. Тихая пустота

— Мам, а мы сегодня гулять пойдём?

Я хотела сказать: «Нет, Илья, мне надо работать в огороде, и у тебя кашель, и вообще я устала». Но я сказала:

— Если поправишься — выйдем на час.

Он кивнул и снова уткнулся в книжку.

Через час Миша заснул на диване — прямо в одежде, с открытым ртом. Илья сидел рядом и рисовал в старой тетради. Я решила, что час-полтора тишины у меня есть. Надо выйти на улицу.

Огород ждал.

Я надела резиновые сапоги, старую куртку, взяла ведро и лопату. Осень в этом году наступила внезапно: утром трава покрылась плотным инеем, а земля стала твёрдой, как камень. Картошку ещё не выкопали. Морковь — тоже. Всё гнило прямо в земле.

Подошла к грядке и воткнула лопату, она вошла с большим трудом. Я нажала ногой, перевернула ком земли. Из него торчали жёлтые корни — картофелины, мелкие, как перепелиные яйца. Опять неурожай.

Ничего не поделать, выдохнула и начала копать. Раз за разом — лопата, земля, корни, боль в спине, хруст в коленях. Через десять минут я уже вспотела, хотя на улице было не больше десяти градусов. Сняла куртку, бросила её на забор и продолжила.

Где-то на четвёртой грядке я остановилась и посмотрела на небо. Оно было серое, низкое, как бетонная плита. Птицы не пели. Только петух тёти Зины орал как оглашенный. Соседка вышла на крыльцо, зевнула, посмотрела на меня, как на пустое место, и ушла обратно.

«Как ты живёшь, Вера? — подумала я. — Картошка мелкая, куры худые, муж пьёт, дети болеют. И ты стоишь здесь, в грязи, с лопатой в руках. Ради чего?»

Вопрос повис в воздухе.

Копала дальше, потому что ответа на него у меня не было.

В этот миг где-то глубоко внутри, под слоем усталости и грязи, шевельнулось воспоминание. Я вспомнила себя до замужества — ту Веру, которая ещё не знала, что такое копать мёрзлую землю и считать копейки до зарплаты. Она была лёгкой — смеялась громко и часто, носила яркие платья, красила губы помадой цвета спелой вишни. Она мечтала о море — прочитала где-то про бирюзовую воду и белый песок, и с тех пор каждую ночь представляла, как идёт по берегу босиком, а волны лижут пятки.

А потом появился Саша — красивый, уверенный, позвал замуж, и она, окрылённая, шагнула в это «навсегда», даже не оглянувшись на свои мечты. Они просто остались на том берегу, как старая открытка в коробке. Сейчас, стоя в грязи с лопатой, я чувствовала, что той Веры больше нет — её проглотили грядки, долги и вечная усталость. И от этого внутри было пусто и холодно, будто потеряла кого-то очень важного, даже не попрощавшись…

Вернулась в дом через час с ведром картошки — мелкой, мокрой, с комьями земли. Илья уже сидел на полу и рисовал, а Миша все еще спал, раскинув руки и ноги. Я поставила ведро в угол, налила себе воды и села на табуретку.

Вдох-выдох. Руки дрожали.

Я взяла телефон. Открыла приложение банка. Остаток на карте — 2 340 рублей. До зарплаты — десять дней. А ещё кредитка — 54 300 рублей долга. Минимальный платёж — 4 500. И его надо вносить через неделю.

У меня не было 4 500 рублей.

С нарастающим гневом закрыла приложение, но потом открыла снова. Как будто от этого цифры могли измениться.

Попробовала посчитать в уме: 2 340 минус макароны, минус молоко, минус хлеб, минус лекарства для Ильи, минус проезд, если надо будет ехать в город. Ох, с трудом дотяну до конца недели. А дальше — пустота.

Сидела, смотрела на экран и чувствовала, как внутри закипает отчаяние. Не то отчаяние, когда хочется плакать, — от этого я уже устала. А другое — глухое, тяжёлое, которое сжимает горло и не даёт дышать. Закрыла глаза и попыталась вспомнить, когда в последний раз у меня были свои деньги. Не на хозяйство, не на детей, не на кредитку. Свои! На то, что хочется лично мне, и не вспомнила…

Вечер подкрался незаметно. Я сварила суп, покормила детей, уложила Мишу, сделала с Ильёй уроки (русский язык — сплошные слёзы: он путал «жи-ши» и писал через «ы»). Саша пришёл в восемь — трезвый, но уставший. Сел за стол, поел, спросил, что по телевизору.

— Ничего, — сказала я.

— Включи что-нибудь.

— Я устала.

— Я тоже устал, — огрызнулся он.

Молчание.

Он взял пульт, включил какой-то сериал про погони и разборки. Я сидела рядом, но не смотрела. В голове крутились цифры: 2 340, 4 500, 54 300. Они плясали перед глазами, складывались в чудовищные суммы, разрастались, как опухоль.

— Ты чего такая кислая? — спросил Саша, не отрываясь от экрана.

— Голова болит.

— Выпей таблетку.

— Выпила.

Он кивнул и снова уставился в телевизор. Разговор был закончен.

Медленно встала, пошла на кухню, налила себе чай. Села за стол, обхватила кружку ладонями. Чай остывал, а я смотрела в одну точку на стене — туда, где обои отошли от стены и висел клочок бумаги, заклеенный скотчем.

«Сколько можно тянуть, если нечем платить?» — подумала я.

И в этот момент телефон пиликнул. Я посмотрела на экран — уведомление.

«Вам может быть интересно…».

На картинке — женщина с добрыми глазами. Она держала в руках кошелёк и улыбалась. Подпись: «500 рублей — и ты начнёшь новую жизнь».

В голос усмехнулась. 500 рублей — это половина дневной нормы молока и хлеба на неделю. Первое желание тотчас же смахнуть уведомление, как делала уже четыре утра подряд, но палец замер.

Внимательно смотрела на эту женщину. Чистые волосы, ухоженные руки, спокойный взгляд. Она не выглядела богатой, а выглядела… счастливой. Не той счастливой, что с обложки журнала, а той — тихой, глубокой, когда человек знает, что у него всё в порядке.

«А вдруг?» — шепнуло что-то внутри.

И я все-таки кликнула на ссылку.

Экран мигнул, и открылась страница. «Курс «Я смогу. Женская финансовая грамотность и не только». Всего 500 рублей. Доступ навсегда. Первый урок — бесплатно!».

Читала описание: «Для тех, кто устал считать копейки. Для тех, кто хочет выдохнуть. Для тех, кто потерял себя в быту и долгах». Все эти слова отзывались где-то в груди. Это было про меня. Словно кто-то заглянул в мою голову и записал всё, что я чувствую.

500 рублей.

Вновь посмотрела на остаток на карте. 2 340. Если оплачу курс — останется 1 840. Это на три дня. А дальше? А если курс не сработает?

— Вера! — крикнул Саша из комнаты. — Ты там уснула, что ли? Чаю мне налей!

— Сейчас.

Впопыхах отложила телефон. Налила ему чай, отнесла, и снова села на кухне. Телефон лежал на столе экраном вверх, и женщина с улыбкой смотрела на меня, а я на неё.

В голове крутилось: «500 рублей — это доширак на две недели. 500 рублей — это половина лекарства для Ильи. 500 рублей — это…». Взяла в руки телефон, и палец завис над кнопкой «Купить».

И тут из комнаты донеслось:

— Ма-ам! — Миша проснулся и плакал.

Я вздрогнула, выключила экран, сунула телефон в карман халата.

— Иду, — сказала я.

Пошла к Мише, взяла его на руки, прижала к себе. Он был тёплый, сонный, пах потом и детским шампунем. Я качала его и смотрела в окно, за стеклом было темно, и только фонарь на столбе горел тусклым жёлтым светом.

«Я оплачу его завтра, — подумала я. — Или послезавтра. Когда будет чуть легче».

Но в душе прекрасно знала: легче не будет. Легче никогда не становится, если ничего не менять. Просто закрыла глаза и продолжила качать Мишу. Телефон в кармане молчал, но баннер всё ещё ждал.

Глава 3. Перешагнула черту

Вечер, который казался тихим, начал стремительно портиться где-то около девяти.

Я успела уложить Мишу и вернуться на кухню, чтобы домыть чашки. В доме стоял тот особенный гул, который бывает, когда дети угомонились, но воздух ещё наэлектризован их шумом. Илья сопел в своей комнате, Даша заперлась в своей — наверняка уткнулась в телефон, который я не могла ей купить, но который она умудрилась выпросить у отца в рассрочку.

Через несколько секунд услышала, как во дворе скрипнула калитка. Саша пришёл позже обычного. Я замерла у раковины. В такие моменты внутри меня всегда включался какой-то древний, почти животный механизм: слушала звук его шагов, определяя состояние. Тяжелые, волочащиеся — плохо. Быстрые, спотыкающиеся — очень плохо.

Скрипнула дверь веранды, потом долгое шуршание в коридоре — он всегда долго разувается, когда пьян, боясь упасть.

Сердце колотилось в горле. Я тихо прошептала: «Только не сегодня. Пожалуйста, только не сегодня. Пусть он просто ляжет спать». Это была моя молитва. Самая частая и самая бестолковая.

Дверь в кухню открылась с глухим стуком о косяк. В комнату ворвался холод и густой, тошнотворный дух табака, смешанный с дешёвым пивным перегаром.

Саша вошёл, пошатываясь, и привалился плечом к притолоке. Его лицо было серым, глаза — красными и какими-то выцветшими. Он не смотрел на меня, он искал глазами стул.

— Жрать… — выдавил он, не поздоровавшись.

Я молча поставила перед ним тарелку с супом, которую подогрела ещё час назад. Подвинула хлеб. Сама отошла к окну, подальше от него, чтобы не чувствовать этот запах, от которого к горлу подкатывала тошнота.

— Чё встала? — он неловко зачерпнул ложкой, половина бульона вылилась на скатерть. Он даже не заметил. — Смотришь, будто я враг народа.

— Я не смотрю, Саша. Просто устала.

— Устала она… — он хмыкнул, вытирая рот рукавом куртки. — А я на работу хожу. Вкалываю, как проклятый. А ты тут что? Огород копала? Ну и где урожай? Где деньги?

Я прикусила щеку изнутри до боли. «Где деньги?» — этот вопрос от него звучал всегда как приговор.

— Картошка гниёт, Саша. В этом году везде гниёт. Соседи тоже жалуются.

— Соседи, соседи… — он вдруг ударил ладонью по столу, отчего ложка звякнула о край тарелки. — Вечно у тебя на всех есть оправдание! А на меня — ни-че-го. Ни заботы, ни тепла.

Он поднял на меня взгляд. В этом взгляде не было злости — была какая-то детская, пьяная обида, которая пугала меня гораздо больше, чем крик. Он чувствовал себя неудачником и отчаянно хотел, чтобы я это признала. Или чтобы несла за это ответственность вместе с ним.

Аккуратно подошла к столу, сняла грязную тарелку и вытерла пролитый суп. Мои руки работали механически, лицо оставалось каменной маской. Я знала: любая попытка возразить сейчас обернётся скандалом, который услышат дети.

— Саша, иди спать, — тихо сказала я. — Ты устал.

— Я иду спать, — эхо его собственных слов прозвучало жалко. — Только ты не думай, что всё так и останется. Завтра… завтра я ещё раз с бригадиром поговорю. Будут деньги. Будут!

Он поднялся, чуть не опрокинув стул, и, шатаясь, побрёл в спальню. Через пять минут из комнаты донёсся храпящий вздох. Он уснул.

Я так и осталась стоять посреди кухни. Руки всё ещё дрожали. В кармане халата, словно жгучее напоминание, лежал телефон. Достала его, экран засветился, освещая тёмную кухню холодным светом.

Вкладка браузера всё ещё была открыта. Та же женщина, тот же призыв: «Начни новую жизнь».

Внимательно посмотрела в сторону спальни, где храпел муж, потом в окно, где была непроглядная тьма, и наконец — на цифры банковского приложения. 2 340 рублей.

Сегодняшний день был трудным, но, если я ничего не изменю, завтрашний будет точно таким же. И через неделю, и через месяц…

Собравшись с последними силами, сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы он не перешёл в рыдание. Слёзы стояли в глазах, но я их смахнула.

— Ради детей, — прошептала сама себе.

Мой палец уверенно нажал на кнопку «Оплатить».

Экран мигнул, загружая страницу оплаты. Сердце в груди забилось как бешеное. В этот момент почувствовала, что перешагнула какую-то невидимую черту.

С этого момента больше не была просто «женой, которая тянет хозяйство». Я была женщиной, которая только что потратила последние деньги на воздух, надеясь, что этот воздух станет её опорой.

Деньги списались. Страница обновилась.

«Добро пожаловать в проект! Ваш первый урок доступен».

Выключила свет на кухне, и темнота встретила меня тишиной — в доме никто не знал, что Вера сейчас совершила, возможно, самый важный поступок в своей жизни.

Глава 4. Первый урок

В ту ночь я почти не спала.

Сначала лежала, прислушиваясь к дыханию Саши, и всё думала: «Что я наделала? Как завтра буду покупать хлеб? А если Илья снова закашляет сильнее, на что куплю сироп?». Мысли кусали, как осы. В голове вертелись цифры, складываясь во всё те же бесконечные минусы.

Но под утро пришло странное чувство. Оно было едва уловимым, как первый робкий луч солнца, пробивающийся сквозь щель в зашторенном окне. Это было ожидание. Впервые за долгие годы ложилась спать не просто чтобы «забыться», а с мыслью, что завтра у меня есть дело. Моё дело.

Раздалась мелодия будильника, 05:00. Новое утро!

В доме было тихо. Саша спал мертвецким сном, из комнаты детей не доносилось ни звука. Я на цыпочках прошла в кухню, налила себе остатки холодного чая и, даже не открыв глаза до конца, потянулась к телефону.

«Урок 1: Твои деньги — это твоя свобода».

Я нажала «Далее».

На экране появилась та самая женщина. Её звали Елена. Она не читала лекций, не сыпала терминами из учебников экономики, а просто говорила — тихо, уверенно, глядя прямо в камеру, словно видела меня через матрицу экрана.

— Ты сейчас думаешь, что пятьсот рублей — это много, — сказала она, и я вздрогнула. — Ты думаешь, что ты их «потратила». Но на самом деле ты сделала инвестицию. Самую важную в своей жизни, потому что ты начала инвестировать в своё достоинство.

Я слушала, и по спине бежали мурашки. Она говорила о том, что финансовая дыра — это не отсутствие денег, а отсутствие контроля. В голове начала складываться картинка. Отчётливо представила свои 2 340 рублей как маленькое войско, которое я до этого бездумно разбрасывала в разные стороны вместо того, чтобы расставить по позициям.

— Возьми лист бумаги, — сказала Елена. — И начни с того, что есть. Прямо сейчас.

Я схватила старую тетрадь Ильи, вырвала чистый лист и схватила огрызок карандаша.

2340

Я записала эту цифру в центре листа.

— Теперь запиши всё, что ты «должна» миру, — продолжала она. — Но не как список жертвы, а как карту боя.