Пленники рассудка и безумия

Глава 7. Заточение и прорехи

Мэтт

Каждое утро я просыпался сам, без будильника, на полчаса раньше обхода санитаров. Часов в моей палате нет, зато я научился считать размеренные, отчётливые шаги горничной по этажу.

Они звучат как метроном и сливаются со стуком моего сердца. Девушка приходит в одно и то же время и елозит половой щеткой туда-сюда, пока запах мыла не пропитает коридор и не просочится ко мне в палату сквозь тонкую щелочку под дверью.

Первым делом я скольжу взглядом по стенам, по потолку, спускаюсь к полу, стараясь отыскать новые прорехи. Не хочется, чтобы что-то вылезло оттуда, пока я спал.

Девять лет назад, ещё в то время, когда меня содержали на втором этаже, среди лунатиков и истериков, ткань пространства разорвалась слишком внезапно.

Тогда я не заметил той дыры — вернее, я не обнаружил её первым.

Мой сосед, тревожный бывший военный, время от времени утверждал, что слышит голоса. Я просил санитаров и главного врача перевести беднягу или хотя бы меня в другое место, потому что я словно притягивал странные разрывы в пространстве. Они возникали сами собой там, где я проходил. Мне не поверили и сомневались вплоть до того момента, который сейчас описан в моем личном деле как «инцидент», или «странный случай», или с иным схожим заголовком.

Сосед частенько бормотал что-то перед отбоем. Я так привык к его внезапным монологам и истерикам, что не обратил внимание на страх в его голосе. В приюте тоже были мальчишки с бурным воображением, а потому монотонное бормотание соседа звучало для меня как колыбельная и напоминала о детстве.

В ту ночь меня разбудил леденящий животный вопль.

Он оглушил, заставил подскочить на кровати. И тут же потух, как пламя задутой свечи.

При лунном свете из зарешеченного окна, я разглядел, как мой сосед стоял на коленях, вцепившись пальцами в собственное лицо, а над ним нависала расплывчатая, скрюченная фигура. Она возвышалась под самый потолок и клубилась сизым дымом как шерсть у Чеширского кота.

Коллинз кричал, а тварь высасывала его звуки. Я видел, как слова срывались с губ, застревали в воздухе, не долетая до моих ушей, и втягивались в темную массу.

— М… М… М… — сосед изо всех сил тянул ко мне дрожащую руку.

Я попытался ухватить его запястье, но никак не мог дотянуться до другого конца палаты. Слишком далеко. Пальцы мужчины так и скользили в воздухе, а мои ноги не слушались. Мне было четырнадцать, и мужик весил вдвое, а то и втрое больше худощавого пацана. У меня даже карандаша под рукой не оказалось, чтобы я мог использовать его как подобие иглы. Всё, что мне оставалось, — смотреть как мой сосед застывает в дерганной, неестественной позе, с протянутой ко мне рукой в попытке найти хоть какую-то опору и мелко-мелко бьётся в болезненных, частых судорогах. На мой крик прибежали санитары, но наевшаяся тварь успела к тому времени скрыться.

Утром я догадался отломить щепку от ножки кровати и залатать прореху. Получилось неумело, неровно, но так, чтобы ни одна тварь не пролезла. Моего соседа, всё ещё в состоянии помутнённого рассудка перевели в другое крыло, а меня сослали сюда.

Здесь я жил один. Меня не навещали, не пускали к другим пациентам — только приходили врач по вечерам и обслуживали сиделки в остальное время. Мне запрещали покидать комнату, видимо, верили, что так будет безопаснее.

После того инцидента моей маленькой победой стало то, что я всё-таки смог выпросить у персонала несложную вышивку с большой тупой иглой, больше похожей на толстую спицу для вязания. Такой, что даже палец не уколешь при всём желании, но в моей борьбе с прорехами любой схожий инструмент становился настоящим оружием.

С тех пор прошло много лет. Семь? Восемь? Десять? Я давно уже не считал дни. Зачем, если каждый следующий похож на предыдущий и вся разница лишь в количестве прорех по утрам вокруг меня?

Горничная задержалась на добрые две минуты, а потом в коридоре послышались грубые мужские голоса и тяжелые шаги. Я прислушался и отчётливо уловил:

— Она же сегодня приезжает, эта новенькая сиделочка? Как думаешь, хорошенькая? — доктор Мердок был, как всегда, в своём репертуаре. Наверное, ещё в студенческие годы его чаще видели в обществе женщин в публичных домах, а не среди книг в библиотеке. Лично до меня то и дело доходили слухи о том, что Мердок даже в стенах лечебницы уделяет слишком пристальное внимание персоналу женского пола.

— Из Лондона? Как её там? Алиса Лидделл? — усмехнулся его собеседник, уходя с ночной смены и гремя ключами. — Вроде бы её мисс Мастер пошла к причалу встречать.

Моё сердце замерло. Алиса Лидделл. Я отчетливо помнил фамилию девочки, которая стала за год смыслом всей моей дальнейшей жизни. Нет, я помнил каждую черту.

Выбившуюся из причёски прядь, то, как она улыбалась глазами, её звонкий смех и тихое дыхание. Я помнил все наши разговоры и разделенные секреты, каждое мгновение, особенно тот прощальный взгляд, полный страха.

Я жил ею, верил, что Королева ошибается и однажды я смогу ходить, а эта чёртова лечебница сгорит ко всем чертям. Тогда я буду свободен и найду способ встретиться с моей Алисой. Но чтобы она приехала сюда, в эту забытую Богом преисподню — такого быть не могло. Проще поверить, что моя Алиса вышла замуж и счастлива, непременно счастлива с мужем и десятком детей.

Вот только мысли об этом царапали душу.

Игла под сердцем тонко, протяжно задрожала, как струна, которую дёрнули впервые за годы тишины.

А вдруг она не забыла? Вдруг она приехала за мной не просто так, не по распределению? Её достаточно состоятельная семья никогда бы не отпустила молодую девушку так далеко от дома. Вдруг она приехала за мной, потому что помнила, искала и нашла?

Я постарался успокоить дыхание, унять сердце, которое гулко колотилось в груди. Запустил руку в волосы и только сейчас осознал, что, наверное, выгляжу не лучшим образом. Бледный, худой, а под глазами залегли тени от бессонных и тревожных ночей. Я редко видел своё лицо, только по вечерам при свете лампы, когда оно смутно отражалось от оконного стекла. Вряд ли его можно было назвать красивым. Нос длинный и худой, как игла, губы неимоверно тонкие и искусанные, а щетина у меня всегда росла до уровня мелкой поросли, а потом упорно отказывалась превращаться в бороду.

Дверь в мою комнату распахнулась, заставив встрепенуться и поднять голову.

Не Алиса.

На пороге моей тюремной камеры, которую здесь почему-то называли палатой, стоял верзила Боб. Я звал его Молотом, потому что он был такой же мощный, сильный и тупой. Его вызывали, когда требовалась усмирить буйного, скрутить его по рукам и ногам, затолкать кашу в рот, если отказывается есть. Он же, в силу недалёкого ума, охотно был моим сиделкой, когда других добровольцев не оказывалось.

— Танцуй, Хэдлесс! — объявил он и загоготал. У него все шутки для меня были на одну тему: «Почапали-почапали!», «Бегом марш!», «Чё, ноги протянул?», и, вот, новенькое: «Танцуй!». Интересно, как долго он сочинял этот каламбур?

Я промолчал. Ради таких, как он, я не собирался шутить в ответ. Это с его братком-дружком или с доктором Хэйзом можно перекинуться словами, но ум Молота слишком примитивен, чтобы оценить анекдоты про устриц и кадриль.

Но сегодня Боб был в приподнятом настроении.

— Эт самое, шевелись, — он ловко подхватил моё кресло и покатил меня в умывальную. — После обеда у тебя будет новая жертва, то есть сиделка. Хорошенькая. Если ты не спугнешь, как обычно, тебе может чего и перепадёт наконец-то, а? Как думаешь?

Я закатил глаза, слушая его бубнёж. Вероятно, Алиса была и в самом деле прехорошенькая, раз даже у Молота появилось настроение почесать языком.

На третьем этаже была расположена отдельная ванная комната с котельной. Поговаривали, что когда-то это здание принадлежало богатому графу или лорду, и местная знать так любила мыться, что провела канализацию по всему особняку. По дороге нам как назло попался чёртов Мердок и они снова заговорили об Алисе. Моей Алисе. Как будто других тем не нашлось.

— Я бы сам приударил за ней, — Мердок обворожительно улыбнулся и подмигнул мне, обнажив белые зубы, которые под черными завитыми усиками смотрелись ослепительно. Он как будто и не принадлежал этому миру палат, помоев и человеческих страданий. — Только какой смысл, если она сбежит?

Мердок нагнулся ко мне и усмехнулся, когда я сцепил зубы в ответ.

— Ты же не устоишь и опять будешь пугать очередную девушку дыркой в стене, Хэдлесс?

— Тебе лишь бы дырки пообсуждать, — процедил я так, чтобы только он слышал. Мердок не понял каламбура или сделал вид, что не понял. Он похлопал Боба по плечу и удалился по своим делам.

— Пошли дальше, — попросил я у Хаммера, и мы направились в душевую.

Душевая была каменная, холодная, а воду Боб время от времени забывал нагреть. Я много раз жаловался. Он гундел, извинялся и твердил, что совсем позабыл, но почему-то мне не верилось в искренность его слов.

— Будешь красавчиком как, мать его, серебряный шиллинг. Жаль только, что ты такой злюка, — приговаривал он, подставляя мою голову под ледяную струю воды из деревянного ковша.

Я молчал. Холод возвращал меня в реальность, в тело, которое, пусть и от пояса вниз было чужим, всё ещё принадлежало мне.

Пока жесткая губка елозила по моим плечам и спине, я прокручивал в голове то, что скажу ей.

«Привет, Алиса, помнишь, как я свалился с дерева к твоим ногам?» — звучало слишком прямо и очень в духе Мердока.

«Привет. Алиса, это я, тот самый Мэтт, который подарил тебе часы в нашу последнюю встречу. С того времени я думал о тебе каждую минуту», — тоже не годилось: слишком лирично, как будто я какой-то рыцарь в сияющих доспехах.

Напомнить ей про яблоко или пересказать одну из тех историй, которые мы читали вместе? Задать нашу загадку?

Я очнулся от раздумий, когда лезвие опасной бритвы холодом коснулось моей щеки.

— Не надо, пожалуйста, — прошептал я, боясь, что Боб при всей его массе неуклюжего тела ненароком полоснёт не по щеке, а по горлу. С него станется.

— Тебе же хуже, — хмыкнул увесистый санитар с пальцами-сосисками в которых бритва выглядела крохотной. — У меня батя мясником был, так он хрюшек брил на загляденье. Но не хочешь — как хочешь.

Я не стал отвечать, что для меня их обращение подобно пытке. Они и так это прекрасно знали. Новый поток холодной воды залил мою голову и лицо, стекая противными струйками, заставив зубы выстукивать друг о друга.

Я оказался здесь, потому что мне дали надежду, но не выполнили обещание, превратив существование в не меньшую пытку, чем была в приюте. Одиночество снова было со мной, пряталось в каждой щели этого проклятого места.

Но теперь, с приездом Алисы, все должно измениться. Нужно только подождать ещё немного.

Глава 8. Взгляд из-под очков

Алиса

В просторном кабинете, обитом тёмно-зелёными шёлковыми обоями, за заваленным бумагами дубовым столом восседал человек. По виду ему минул третий десяток и приближался четвёртый, но седина слабо тронула виски, подобно первой изморози на траве поздней осенью. Он вальяжно расположился в дорогом кожаном кресле, подперев подбородок рукой.

— Мисс Лидделл, — произнёс он, растягивая каждый слог и скользя взглядом из-под очков, посматривая то на меня, то на раскрытую перед ним тонкую папку. Перелистнул страницу, провёл пальцем по строчкам. — Выпускница Найтингейлской медсестринской школы. Ещё и с отличием. Рекомендована как... — он поднял взгляд, но снова опустил его к бумагам, — исключительно собранная и быстрая в реакциях. Вы готовы на практике подтвердить данную вам главной медсестрой характеристику?

Я стояла перед ним, стараясь выглядеть достойно, несмотря на долгую дорогу и тяжёлый багаж.

— Да, доктор Хэйз. Простите, да, сэр.

Я удостоилась короткого кивка в сторону табурета, стоящего перед широким столом.

— Для начала прошу, присядьте.

Порывисто вздохнув, я осторожно села, расправила плечи и постаралась держать спину прямо, как положено хорошей сиделке. Это моя первая работа, настоящая, достойная знаний, которые в меня вложил год суматошной практики и понукания главной медсестры.

— Хорошо добрались? — доктор едва заметно улыбнулся уголком губ и наклонился чуть вперёд, не переставая медленно рассматривать меня, как букашку под микроскопом.

Только тогда я заметила, насколько же он высок. От волнения в голове появилась дурацкая мысль, что с таким ростом крайне неудобно ходить по больнице и не биться головой о дверные перекладины.

— Неплохо, — я постаралась выкинуть лишние мысли и разгладила складки на дорожном пальто.

Отдалённый туманный остров посреди Ирландского моря с самого начала выглядел неприветливо и заброшенно. Санитара, который должен был меня встречать на причале, не оказалось. Пришлось самой добрых полчаса искать дорогу, пробираясь сквозь чащу, но я справилась и, честно говоря, очень гордилась собой.

— У нас красиво, не правда ли? — продолжил медленный расспрос доктор.

— Безусловно. — Я закивала. — Совсем не похоже на иные лечебницы. Только на острове туман густоват. У нас в Оксфорде такое редко увидишь, даже лондонские туманы не сравнятся с вашим.

— У нас туман всегда… — доктор Хэйз склонил голову набок, сделал странную, неуместную паузу и закончил на выдохе: — …густой по утрам. Некоторые наши пациенты видят там силуэты, призраков, демонов. А вы?

Я не нашлась с ответом на столь странный вопрос и решила ответить настолько вежливо, насколько только могла:

— Я прибыла сюда как медсестра и сиделка, а не пациент.

Доктор одобрительно усмехнулся.

— Здравомыслящий ответ. — Он покачал головой и помассировал глаза, как будто боролся со сном. — Что ж, давайте поговорим о пациентах. Полагаю, старшая медсестра ещё при встрече объяснила вам общие правила нашего заведения, но я вынужден внести коррективы. Вы будете приставлены к одному единственному пациенту с третьего этажа.

Бодрая старшая медсестра, которая встретила меня у ворот особняка, так мчалась и тараторила, старалась ввести в курс дела, что я едва поспевала за ней. Но общие положения мне удалось усвоить: первый этаж в лечебнице занимала администрация, второй — пациенты, а на третьем здесь пока разместили одного единственного человека, работа с которым представляла собой своего рода испытание для крепких нервов и железной выдержки.

Мою спину прошиб холодный пот, но я постаралась сохранить лицо, желая, чтобы врач поскорее продолжил:

— Мэттью Хэдлесс. Он содержится у нас с отрочества и представляет собой… уникальную находку.

Имя прозвучало как давно забытая колыбельная из детства, отозвалось на кончике языка вкусом варенья из роз. Как будто оно принадлежало кому-то важному. Но если бы человек был по-настоящему значим для меня, мне не составило труда помнить о нём что-нибудь, хранить дорогое сердцу, верно?

Я порывисто втянула носом воздух, но тут же сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Привкус на языке говорил лишь об одном: опять произойдет что-то необычное, а потом на меня будут удивленно смотреть и хвалить за быстроту реакции.

Не сейчас, только не сейчас. Больше всего на свете мне не хотелось, чтобы сознание выкинуло очередную странность прямо в кабинете у главного врача. Хватало и того, что под изучающим взглядом доктора Хэйда я ощущала себя не в своей тарелке.

— Я думала, что буду ухаживать за женщиной, — тихо пробормотала я, чувствуя, как горят уши.

Обслуживать мужчину не входило в мой план, в приглашении ничего об этом не говорилось, иначе я бы не согласилась даже за пятикратное жалование — после такого скандалов не оберёшься.

— Мисс Лидделл, вы только что сами заявляли, что здесь вы в первую очередь работник, — доктор едва заметно приподнял брови в ответ. — Поверьте мне, Мэттью Хедлесс — особый случай, такого вы больше нигде не увидите.

— Я могу отказаться? Ваше предложение противоречит этике. Моя семья будет опозорена, если хоть кто-нибудь узнает, что я прислуживала мужчине наедине.

Мистер Хэйз резко поднялся. Его фигура в полный рост впечатлила меня ещё больше: долговязый, чуть сутулый, главный врач возвышался надо мной, как фонарный столб.

— Во-первых, у нас тут не светский салон, где слухи разносятся по воздуху. Мы здесь скорее большая семья. Все ссоры, секреты и тайны уйдут с нами в могилу.

Подойдя к стеллажам и не глядя на корешки, мистер Хэйз подцепил одну из папок. Обернувшись, он передал её мне. Я послушно подхватила, слегка согнув руки под тяжестью документов.

— К тому же я предоставляю вам подопечного, руководствуясь вашей квалификацией и блестящими результатами экзаменов в Найтингельской медсестринской школе, — объяснил он, пока я открывала и бегло просматривала личное дело Мэттью Хэдлесса, где он значился как сложный пациент, страдающий от паралича нижних конечностей и тяжёлого безумия.

Не нравилось мне это. С буйными сложно справиться одной медсестре, а с буйными безумцами — и подавно.

Между тем Хэйз продолжал с таким видом, словно сам был готов стать сиделкой, но, увы, ему не хватало ни времени, ни сил:

— За одиннадцать лет с Мэттью Хэдлессом не справились пять женщин и десять мужчин. Никто не умирал, вы не подумайте. Некоторые его боялись. С другими он не шел на контакт, играл в молчанку. Самый стойкий медбрат проработал от силы два года, но Мэттью легче идёт на контакт с женщинами. А потому я обратил внимание на ваши уникальные знания и навыки, которые непременно смогут оставить след в науке, если вы примете вызов, невзирая на пол пациента.

— Скажите, сэр, — я листала страницу за страницей, осматривая записи моих предшественников и слегка хмурясь. В самом начале жалобы на ожившие тени сочетались с бредом о каком-то другом мире, но после перевода на третий этаж текст сводился к самому обыкновенному перечислению, что пациент ел на завтрак и хорошо ли спал. — Я же всегда смогу перевестись в женское отделение на второй этаж?

— Безусловно, — доктор протяжно выдохнул, но покивал в ответ. — Я не изверг, чтобы мучать персонал, но верю, что у вас всё получится. Вы, как мне кажется, как никто другой, созданы для работы с Хэдлессом.

Последнее он произнёс устало, на одном дыхании, смотря куда-то над моей головой, как будто там выстроилась целая шеренга из девушек, которым не удалось укротить нрав безумца из одиночной палаты. В наступившей тишине доктор снял очки, протёр их и надел обратно.

— Попробуйте поработать с ним хотя бы три дня. Ничего сложного: понаблюдайте за его поведением. Приносите еду, следите за гигиеной, поддерживайте разговор, если он захочет с вами общаться.

Доктор вернулся к столу, взял с него небольшую тетрадь в тёмно-коричневом переплёте и протянул её мне.

— А заодно записывайте в журнал наблюдений всё, что сочтёте особенно важным. Почерк, будьте добры, разборчивый.

Я взяла тетрадь и благодарно кивнула. Теперь мне хотелось не просто заслужить доверие врача, показав все усвоенные за годы знания, но и помочь ему разгадать этого таинственного пациента, как бы опасен он ни был.

— Главное, не заразитесь его безумием.

Безумие. Он произнёс это с таким пренебрежением, словно расстройство ума передавалось от человека к человеку, как чахотка. Я постаралась подавить улыбку, которая совсем не сочеталась ни с сосредоточенным лицом доктора, ни с давящей атмосферой кабинета.

— Что-то не так? — доктор Хэйз приподнял брови.

— Нет, сэр, — я прижала документы к груди. — Я просто обдумываю, с чего начать.

— Начните с того, что познакомьтесь с пациентом, — он опустился в кресло и взял со стола перьевую ручку, давая понять, что наша беседа окончена. — Уверяю, он сможет вас удивить.

Глава 9. Долгожданная встреча

Мэтт.

Ожидание тянулось извращенно медленно, как будто специально отдаляло меня от долгожданной встречи.

Но вот легкие незнакомые шаги оборвались у двери в мою палату. Алиса постучала.

Я плюнул на ладонь и постарался пригладить волосы, гадая, узнает ли она меня сразу или спустя короткое мгновение. Одиннадцать лет одиночества оставили свой след.

Я оказался в госпитале Святого Креста почти сразу после того, как мне отказали ноги. Не прошло и пары месяцев, как на пороге приюта возник благородный господин, местный главный врач, мистер Хэйз, и пожелал взять меня к себе «в коллекцию». По его словам, это был частный пансион со всеми удобствами, где меня смогут поставить на ноги. Я не верил, что у них получится, но надеялся, что мне помогут, что у меня наконец-то появится место, которое можно назвать «домом». На деле одна тюрьма сменилась на другую, но здесь хотя бы не били, разве что могли окатить холодной водой за плохое поведение и уменьшить порцию еды.

Впрочем, за годы заточения в лечебнице Святого Креста я вытянулся почти до шести футов. Рукам пришлось окрепнуть, чтобы перетаскивать тело с кровати в кресло, зато у меня получалось делать это самостоятельно, не требуя помощи. Я бы и с гигиеной справлялся сам, но по каким-то местным не то правилам, не то обычаям не положено. Видите ли, если перед вами калека, у которого ноги отказали, извольте помогать ему в любых мелочах. Помню, как ещё на втором этаже абсурд доходил до крайностей: меня пытались кормить с ложечки, как лежачего больного.

Алиса вошла с подносом в руках, аккуратно толкнув дверь ногой.

Это была моя Алиса. Если бы я мог вскочить, я бы поднялся в ту же минуту и обнял её, обещая больше никогда не пропадать.

— Добрый день, — ласково произнесла она, подходя ближе и с любопытством рассматривая меня, а я был не в силах оторвать от неё взгляда. Так и застыл в кресле, рассматривая, как медленно она приближалась ко мне.

Тёмно-синее платье с белым передником ей невероятно шло, оттеняло каштановый цвет волос, остриженных по плечи. За одиннадцать лет она превратилась в настоящую красавицу: стала выше, женственнее, угловатые плечи расправились, а на лице появилась тень серьёзности опытной медсестры. Её глаза, те самые прекрасные, глубокие озёра с пушистыми ресницами, ничуть не изменились, посверкивая таинственными звёздочками около зрачка.

Вот она поставила поднос с обедом на прикроватную тумбочку. Вот обернулась ко мне.

— Я — Алиса Лидделл, ваша новая сиделка. Доктор Хэйз назначил меня приглядывать за вами.

— А я тот самый Мэтт…

Я нарочно сделал паузу, припоминая предупреждение Королевы. Мы виделись одиннадцать лет назад, детьми, время изменило нас. Но я узнал голос, походку, улыбку моей Алисы. Почему же она сейчас сделала полшага назад и смотрела на меня как… как обычно смотрели все сиделки до неё на опасного, непредсказуемого пациента, от которого неизвестно, чего ожидать в следующую секунду.

— Мэттью Хэдлесс, — она кивнула и открыла журнал. Я узнал знакомую коричневую тетрадку, которую носила каждая сиделка, которая была ко мне приставлена. Вероятно, теперь там появится запись о том, что я назвал своё краткое имя вместо полного.

Нет, передо мной стояла Алиса. Моя Алиса, а не какая-нибудь сторонняя сиделка.

Её оценивающий взгляд скользнул по мне, по креслу, по стенам. Алиса Лидделл изучала обстановку, оценивала, насколько безопасно находиться в этой комнате с непредсказуемым пациентом.

— Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Хэдлесс? — новый вопрос из стандартного протокола. Если бы я не слышал его так много раз, слово в слово, то, возможно, поверил, что она беспокоится обо мне.

— Превосходно, особенно моя нижняя половина, — честно ответил я и кивнул на неподвижные ноги. По привычке сорвался на сарказм, но, по правде говоря, он прирос ко мне с тех самых пор, как я попал сюда. Иначе в этих стенах не выжить.

— Простите? — Она вскинула на меня взгляд, и в них промелькнуло удивление.

— Я говорю: чувствую себя превосходно, — повторил я, натянуто улыбнувшись. — Одиннадцать лет назад мои собственные ноги перестали меня слушаться, и с тех пор остается только шутить о них. Привыкайте.