Тишина «А». Дедуктивное размышление о наших современниках в жанре романа-эссе

10. Метаморфоза

Лил дождь, ослепляли молнии, гром разрывал душу внезапными тягучими ударами, падающими с небес, лики святых угодников Божиих со спасенных Саввой икон, будто ожили и со всех сторон смотрели на него всем сонмом, взглядом пронзительным и спокойным, сметающим временные границы, но сохраняющим эту тонкую грань между нашим и потусторонним миром. Хозяин свиней стоял в загоне в грязи на коленях пред Саввой и умолял, умолял, перекрывая гром, шум ливня и удаляющийся визг взбесившихся свиней. Умолял так неистово, что это было похоже не на моление, а на ультиматум с заклинанием, бросаемым самому Богу. Савве даже показалось, что капельки крови стали просачиваться сквозь поры тела молящего. Как только свиньи сгинули в болоте и визг исчез, хозяин умолк и молча стал ждать приговора. Дождь прекратился, гроза ушла в сторону, и небо просветлело. Он легко поднялся с колен и предстал перед Саввой совсем иным, словно заново рожденным, готовым к новой жизни. Лишь немыслимо вздутые вены на шее, переполненные бурлящей кровью, и чрезмерно пульсирующая сонная артерия напоминали Савве о недавнем экзальтированном противостоянии.

Уже несколько часов Савва стоял в раздумье в своем кабинете перед висевшей за стеклом в стенной нише власянице, подаренной ему на юбилей игуменом Соловецкого монастыря. Савва много гастролировал по северу по отдаленным от центра и от прогресса деревням и всегда находил время беседовать со старичками, любил расспрашивать их о жизни, ведь у большинства были судьбы непростые, с драматическими перипетиями, а нередко – трагические. Кроме того Савва выискивал предметы старины, в основном, конечно, бытовые, что можно было бы использовать в спектаклях, но иногда, правда очень редко, попадались и древние бесхозные иконы. Иконы именно, что попадались, а он их аккуратно привозил домой и бережно хранил! Тогда Савва не мог объяснить азарта, с которым он собирал старинные иконы, а азарт был залихватский, неудержимый и неукротимый, с ошеломляющим куражом. Так, проезжая поздней осенью по одной отдаленной от цивилизации деревне, он увидел в небе полчище воронья. Ему было любопытно узнать, над чем они там кружат? Оказалось, что кружило воронье над загоном для свиней. Все бы ничего, но когда Савва пригляделся внимательней, то его пробил холодный пот: дыры в прогнившем ограждении загона были заделаны иконами! Захлебываясь от негодования, он тут же вскочил в загон и стал крушить забор, выдирая из него иконы. Свиньи дико завизжали и неистово забегали, создавая невообразимый гвалт, сбиваясь в одно большое неуправляемое стадо, готовое тотчас броситься куда угодно. Хозяин свиней, услышав этот утробный, пугающий все живое визг, вышел с перекошенным от злобы лицом и с безумно вытаращенными глазами – признак нешуточного помешательства рассудка, – и ринулся на Савву, угрожая двустволкой, но, получив иконой наотмашь по голове, упал в грязь и затих. И само падение, длившееся мгновение, в воспаленном мозгу обезумевшего продолжалось несколько минут. В момент удара образ лика святого будто пронзил его мозг раскаленным нематериальным лучом; падая, словно разрезая своим телом застывшую твердь, хозяин успел осмотреться вокруг и увидел святых, сошедших с икон, тех икон, которыми он закрывал дыры в загоне. Это видение святых, их молчаливые сфокусированные на нем взгляды – взгляды, ожидавшие просветления ума и осознания содеянного – и возымели соответствующее действие на хозяина; и он затих. Свиньи тоже затихли всем стадом. Пролежав без движения секунд пять, безумец с двустволкой поднялся, но выглядел уже совсем не безумным, а нормальным, и его недоумевающий взгляд как бы вопрошал: что я тут делаю?

Савва слышал, что хозяин свиней последние десять лет жил как не в себе; близкие перестали за него бороться: от него ушла жена и уехали дети, потому что не могли узнать его, говорили ему, видно пытаясь вразумить, что он изменился, что он стал думать только о деньгах и о том, «ка бы их да побольше понажить». Говорили не раз и не два, говорили мягко, криком, угрозами – как об стену горох! Да разве тогда он мог слышать что-то другое, кроме шелеста купюр и звона монет! Вот все и отступились от него, и он остался один среди свиней.

Теперь, вылеченный одним экзорцистским ударом иконы, он с благодарностью смотрел на Савву, и, пав на колени в грязь, уговаривал оставить ему ту самую исцеляющую икону, которой только что получил по голове. Ах, как он упрашивал, как раскаивался, временами даже шутил, каламбуря: «Исцелил иконой? Так отдай лик оный!» И ведь упросил! Уговорил! Убедил Савву, говоря, что именно этой иконой тот выгнал бесов, сидящих в нем – исцелил! И действительно, сейчас он казался здравомыслящим, да и был таким. Савва вспомнил, как по-звериному необузданно, пугающе выглядел исцеленный до удара об икону и согласился с аргументами и тоже скаламбурил: «Хозяину свиней, оставшемуся без свиней, без сеней, но ставшему сильнее, а не синее!» Смех смехом, но свиньи, мирно ходившие вокруг него, тогда еще лежащего в грязи, в тот момент, как он начал приходить в себя и подниматься с колен, вдруг взбеленились и кинулись всем стадом в близ лежащее болото, где и потонули. Савва часто вспоминал ту поистине библейскую сцену.

Могла ли художественная натура Саввы устоять в такой эпической мизансцене, срежиссированной самим Всевышним? – Нелепый вопрос. После этой поездки, знаменательной исцелением хозяина свиней и бесследным исчезновением целого стада в болоте, Савва увеличил свою богатую коллекцию икон сразу чуть ли не наполовину! Вот тогда он впервые почувствовал азарт! Какая боль раздирала его сердце! Какое наслаждение испытывал он в тот миг! А это был всего лишь азарт! И ведь азарт мог легко перейти в неуправляемую страсть, и он бы вошел в музейные каталоги как коллекционер икон. Коллекционер икон! Какой позор, какое нравственное падение, какое дилетантское отношение к преданию Руси. Провидение ниспослало ему тогда работу над спектаклем по рассказам Достоевского, и он, разбирая тексты русского гения, переосмыслил значение иконы, даже тогда в застойные безбожные времена! Это сейчас он понимает, что каждая икона была явлена ему, чтобы он сберег ее для передачи в восстанавливающийся монастырь, а тогда он, как больной лудоманией, с нарастающим азартом приобретал и складывал одну к другой в своем кабинете. Хранил их до поры, пока не попал на Соловки.

Монахи только начали изгонять царившую здесь повсюду предвестницу мрака пустоту и возрождать тихую затворническую жизнь обители, издревле укрывавшей опальных, но превращенную совдепией в жуткий лагерь с аббревиатурой «СЛОН» и потерявшую за семьдесят лет не только купола и кресты, но и почти все иконы. Пустота, как ненасытная галактическая черная дыра, сожрав всю утварь и священные образа, угрожающе подобралась к многовековым постройкам, намереваясь проглотить даже гигантские валуны и пудовые булыжники, которые искусной стеной окружали монастырь и охраняли его целостность и независимость.

Савва, зайдя в надвратную церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, увидел голые щербатые стены с ржавыми коваными кольцами. Из ниш, углов, из стенных проемов тянуло мглистой сыростью и почти явственно ощущалось присутствие потусторонних сил. Здесь был водораздел: человек, находясь тут, чувствовал себя на грани между пробивающимся с небесной высоты светом и тьмой, тянувшей вниз в пропасть так медленно и устрашающе, как всасывают добычу зыбучие пески пустыни Сахары с пугающим протяжным завыванием… Дыхание перехватило у Саввы, как будто он стоял пред разверзшейся бездной и смотрел в безмолвную пустоту, готовясь к прыжку… И благо, что откуда-то сверху из-под купола на плечо Саввы спустился голубок. «Блаженны нищие духом», – раздалось в просторах пустого храма, и эхо долго металось от стены к стене, обнажая тишину.

В этот момент, вслушиваясь в отзвук собственного голоса, Савва осознал весь ужас духовного вакуума:

– Как страшно в храме, где стены без фресок, где на месте иконостаса зияющая пустота! Как холодно, как пронзительно холодно! Вот так и души многих, уже очень многих, опустошены безверием от безнадежности и безысходности: смотришь в лица современников и видишь в их глазах эту зияющую пустоту и этот потусторонний холод! Нет, нет! Конечно, есть исключения, и эти исключения особенно заметны среди молодежи и детей. Молодость часто бывает ближе к истине, потому как чиста, кротка и беззлобна, а дети – малые дети – в большинстве своем ангелоподобны. Да, это исключения, но возможно эти исключения и удерживают наш мир от власти тьмы.

Савва быстро собрался и уехал с острова, пообещав игумену вернуться максимум через неделю. И пока он плыл по Белому морю, мрачный образ гнетущей мглистой пустоты то и дело накатывал на него, будто проверяя на прочность его намерение – передать монастырю всю коллекцию икон. Но, видно, так как он решился на это в одно мгновение, именно в ту секунду как взглянул в зияющий провал разверзнутой бездны, то и колебаний никаких не испытывал, просто не за что было сомнению зацепиться, настолько цельным виделся образ пустого храма, настолько – неприступным, смиренно ожидающим чуда возрождения. Несколько лет спустя, записывая в дневник эту поездку на Соловки, Савва даже воспроизвел мысленный диалог с темной силой, якобы уговаривающей его не отдавать иконы.

«Темные силы окружили меня и мягкий вкрадчивый голос проник мне в голову:

– И зачем ты лишаешься такого богатства? Кому хочешь отдать все, что нажил своим трудом и талантом? Монахи – бездельники и шарлатаны! Все религии решают один вопрос – как обогатиться за счет другого! И ты знаешь это! Ты же – гений!

Но мой разум не поддался соблазну речей князя тьмы – его логика хромала. Ведь если он сам признает, что моя коллекция икон безмерно ценна и при этом безудержно поносит монахов и священство, то значит он противоречит сам себе, и все, чтобы он ни говорил – ложь. Я вышел на палубу и прокричал в бушующий простор Белого моря:

– Ложь! Если она не бесценна, то чего бы тебе виться вокруг меня! Значит – бесценна! И бесценна бесспорно преданьем веков и светом истинной веры.

Только я прокричал это, как голос в моей голове исчез. Более того, Белое море успокоилось, и стая лобастых белесых, будто седых, белух радостно приветствовала наш корабль фырканьем и фонтанчиками; и далее белухи так и сопровождали нас до монастыря».

Савва отдал все собранные за двадцать лет гастролей иконы, отдал их все разом наместнику возрождающейся обители, когда через неделю, как и обещал, вновь посетил Соловки. Видимо, узнав о склонности к старинным предметам и, особенно, к артефактам, и в знак особой благодарности за спасенные иконы, игумен передал Савве многовековую власяницу. От нее веяло смирением и тяжким грузом времени: с виду легкая, она была на удивление увесиста. Оставшись один в келье монастыря, Савва не удержался, сбросил рубашку и примерил власяницу прямо на голое тело, как и носили раньше монахи. Надевая ее, он думал, что груз веков, впитавшийся в верблюжью шерсть, прижмет его к земле, но власяница будто окрылила его: он почувствовал, что пролетает сквозь времена, и всевозможные видения нахлынули и взбудоражили его неугомонное воображение. Он вдруг увидел себя в образе Преподобного Соловецкого святого Елисея Сумского, про которого только что, при передаче власяницы, говорил ему игумен. Савва стоял, замерев и боясь пошевелиться. При каждом маломальском движении, при каждом вздохе власяница врезалась в кожу и нещадно кололась, и как будто сотня маленьких скорпиончиков ползала без устали по его телу, щекоча и покусывая. «Скинь власяницу и вздохни свободно!» Но Савва стоял без движений, боясь спугнуть и остановить метаморфозу происходящую с ним – он просто, как наяву, начинал отождествлять себя с Елисеем Сумским и проживать последние дни святого в его образе… Метаморфоза происходила и с окружающими его предметами и с общей атмосферой…

11. Схима преподобного Елисея Сумского

Преподобный Елисей лежал в плывущей по Белому морю лодье с распахнутыми в умиленье глазами и смотрел в звездное небо. К этой лодье была привязана борт в борт еще одна точно такая же лодья, тоже из монастыря. Несколько монахов стояли в них на коленях и молились… Едва-едва пошевелив губами, Елисей обратился к одному:

– Феофилакт, до монастыря верст шестьдесят будет?

Коренастый с выцветшими глазами Феофилакт ответил нараспев с паузами, словно ожидая одобрения от Елисея.

– Не меньше… Ветер не в подмогу… Суток двое идти будем… Не меньше…

– Не осилю обратной дороги, вижу огни небесные.

– Так и я вижу, вона там вдалеке…

– Нет, Феофилакт. То Су́мский остро́г нашей обители. Направьте лодьи к подворью и там постригите меня в ангельский чин.

– Без игумена? Схиму?

– Преподобный Зосима Соловецкий будет за меня ходатайствовать. Братия, сами увидите и услышите!

Феофилакт многозначительно взглянул на молящихся монахов: еще очень молодого Сергия и почти седого Фому.

– Слышали? Кто видит огни?

Сергий удивленно поднял брови:

– Так ты ж сам токмо Елисею говорил, что видишь…

– Эт я так, чтоб успокоить умирающего… А так, не знаю куда и плыть.

Елисей еле заметно улыбнулся:

– Заботливый ты, Феофилакт! Не печалься! Сейчас святые Соловецкие помогут нам добраться до подворья монастыря: плывите прямо за совой, что пролетит над нами. А там и звон колокольный услышите, и огни увидите…

Феофилакт посмотрел на Фому и Сергия и указал им знаком наблюдать за небом, потом обратил взор на смиренно лежащего Елисея и громко нараспев выдохнул братии просьбу, как заклинание:

– Смотрите, не проморгайте…

Молящиеся перевели взор на небо, не переставая творить молитву, а Феофилакт взял ковш, черпанул из братины медовуху и попытался напоить Елисея.

– Глоточек, глотни – это тебя поддержит.

Елисей опять слабо улыбнулся Феофилакту, их взгляды встретились. И тут Феофилакт увидел в расширенных зрачках Елисея отражение летящей птицы. Он замер, перевел взгляд на ковш, что почти прижимал к улыбающимся устам Елисея и увидел отражение летящей птицы на дрожащей поверхности напитка – ковш как огромный зрачок отслеживал полет полярной совы.

И в этот момент Фома вскочил с колен, и едва не опрокинув лодьи, прокричал:

– Вот летит, вот оттуда… ох, и немалая она и вся белая…

Огромная полярная сова неторопливо пролетела прямо над монахами. Феофилакт перекрестился во славу всех святых и указал рукой:

– Ну, так значит, как и говорил наш брат Елисей, плывем за совой.

Поплыли. Туман закурился вокруг лодьи, сбивая и путая. Через некоторое время послышался голос Елисея.

– Феофилакт, туман сгустится, так вы плывите на звук колокола. При отпевании смотрите за свечой, что будет в руке у меня, как только пламя зашевелится, то значит я ожил, чтоб схиму принять. Сначала схима, а потом и отпевание. Скажи, что услышал меня, Феофилакт?

– Услышал. Свечу зажечь и смотреть на пламя…

– Молить Зосиму, Савватия и Германа – они помогут!

– Молить Зосиму, Савватия и Германа – они помогут!

Елисей затих, а братия молились до утренней зорьки, и едва усталость смежила им глаза, как сквозь густой белый туман до них долетел гулкий удар колокола.

Феофилакт сразу открыл глаза:

– Слышали? Это нам звонят. Поплыли.

Феофилакт оглянулся и увидел, что лодьи уже плывут в сторону колокольного звона, и ему показалось, что из тумана то вырастают, то тают в нем, то вновь вырастают, как призрачные видения, Зосима, Савватий и Герман, и вместе с Елисеем, так же как они сотканным из тумана, тянут лодьи, легко ступая по воде, как посуху.

Феофилакт склонился над старцем и пристально оглядел его лицо и фигуру. Елисей будто спал, но окоченевшие пальцы его подтвердили догадку Феофилакта, что душа старца отлетела в Божьи чертоги. И тут Феофилакт услышал доносящийся сверху голос Елисея:

– Сначала схима, Феофилакт, а только потом отпевание!

Эхо понесло слова старца по тихой водной глади, но, вернувшись через пару мгновений, разбудило Фому и Сергия.

В храме Сумского подворья Соловецкой обители Елисей лежал со свечой в руках, а монастырская братия как-то робко почти что с испугом и удивлением неотрывно вопрошала на Феофилакта, который без остановок ходил вокруг гроба с кадилом. Постепенно кадило надымило так густо, что Фома увидел ходящих за Феофилактом трех монахов и признал в них Германа, Савватия и Зосиму. Вдруг пламя свечи разгорелось, осветив лик новопреставленного, и заколебалось, как и предупреждал Елисей. В разгоревшемся пламени свечи фигуры трех Соловецких преподобных приобрели прозрачное фосфоресцирующее сияние. От неожиданности Фома подался вперед и уже было протянул руку к Савватию, чтобы удостовериться в явственности виденного, как услышал голос Елисея.

– Фома! Тебе непременно надо вложить палец в раны?

Елисей встал из гроба и, склонившись пред святыми преподобными Зосимой, Германом и Савватием, сказал, что сильно скорбит о том, что он не пострижен в великий ангельский образ.

Когда таинство пострига в схиму завершилось, причастившись Святых Тайн, Елисей опять лег в гроб и, закрыв глаза, произнес:

– Вот теперь совершайте чин отпевания и погребения. Начинайте читать псалмы.

Елисей глубоко вздохнул в последний раз и затих, почив о Господе, а душа его, устремившаяся вверх, задержалась на мгновение под куполом храма, чтобы бросить прощальный взгляд на молящуюся у гроба братию.

Через столетия гроб с мощами преподобного Елисея вышел из земли, и Всевышний прославил Своего угодника неисчислимыми чудесами исцелений, которые не прекращаются и по сей день.

От Елисея и пошел обычай вкладывать свечу в скрещенные на груди руки покойного, чтобы не погребли живого. А вдруг покойный не умер, а уснул летаргическим сном? Пламя свечи будет колыхаться, показывая, что надо повременить с погребением. Вот только Николая Васильевича Гоголя это не оберегло, и его так и похоронили спящего. А ведь, вложенная ему в руку свеча несколько раз угасала! Но никто не обратил на это внимания, даже священник Фома, отпевавший его.

Звавший монахов на всенощную колокольный звон разрушил видения Саввы, и он, сбросив власяницу, как выползину, долго приходил в себя – настолько ярким и реальным было это нахлынувшее видение.

Успокоившись, Савва присел за письменный стол и записал все пережитое им в только что явленном видении.

Больше Савва ни разу не надевал власяницу, и когда приехал домой, то сразу убрал подаренный артефакт за стекло в нишу, как в склеп, и только временами в сумерках становился рядом с ней и зажигал свечи на напольном подсвечнике, тоже древнем, привезенном с деревенских гастролей, найденном на месте сгоревшей больше века назад уездной церквушки. Сквозь пламя свечи Савва смотрел на власяницу и в отражении на стекле видел себя, будто одетого в нее. «А ведь это моя выползина, как сюртук Пушкина, в котором он уехал на роковую дуэль!» – как-то подумалось ему в один из таких моментов. И в тоже мгновение он будто услышал голос Соловецкого игумена:

– Власяница помогает монаху, напоминая о терпении и смирении; сотканная из верблюжьего волоса, она немилосердно колется, ни на секунду не позволяя забыть о каре небесной. В лихую минуту наденьте это вретище прямо на тело – оно обережет от необдуманных деяний и нерешительности.

12. Коллекционеры серебряных ложек

Савва стоял около власяницы, всполохи свечи оживляли его отражение, но он стоял, замерев, обдумывая свой новый замысел, еще не решив, что писать сценарий, пьесу или прозу. Иногда пьесу писать сложнее, особенно, если нет явного отрицательного персонажа – антагониста, или когда герой борется сам с собой, раздираемый внутренними противоречиями. Ну борется он сам с собой, а зрителю за чем следить? За актерскими гримасами? За сменой декораций? Но зрители не за тем пришли в театр, чтобы потусоваться, показать свои наряды и на других посмотреть, не за тем, чтобы просидеть в буфете, рассуждая в сомнамбулическом расслабоне о тщедушности человеческой натуры, выискивая виновных и оправдывая себя. В театр приходят, чтобы прикоснуться к прекрасному, пережить катарсис и через сострадание очистить свою душу, вернуть душе детское восприятие мира и добра. Посетивший настоящий театр, становится отзывчивее на боль ближнего. И театр, как Небесный Иерусалим, должен быть всегда праздником духа! Искусство должно побуждать тянуться к светлому, возвышенному, должно давать крылья надежды и укреплять в вере. Другого предназначения для искусства Савва не принимал – все другое всегда замешано на деньгах и имеет привкус серебряной ложки. Точно говорил Станиславский, что в искусстве можно заниматься либо искусством, либо собирать серебряные ложки.

– «Коллекционеры серебряных ложек» – хорошее название для пьесы про шоумена, вдруг осознавшего, что он своими деяниями опустошает не только свою душу, но и души всех на него смотрящих. Что должно произойти с его будущим героем – этим шоуменом, чтобы тот потянулся к Богу? Если в творчестве мы не говорим о Боге, то это не искусство, а – шоу! А что, если при съемках в монастыре, ему дарят старинную власяницу; он примеряет ее, когда остается в келье один, и начинает чувствовать себя Преподобным Елисеем Сумским. Это может быть интересно, тем более есть от чего оттолкнуться: сам не так давно испытал такую метаморфозу на Соловках. А Достоевский учил брать в основу произведений событие, которое пережил сам автор, как это было у него самого с «Кроткой» и с другими его шедеврами.

Тихо-тихо к Савве подошла Ариадна, но для Саввы это не было неожиданностью, поскольку она всегда незримо присутствовала рядом с ним – настолько они были связаны духом и плотью.

– Что обдумываешь? Скажи.

– Представь, что в северный далекий от цивилизации монастырь, влекомый пока неведомо мне чем, приезжает всемирно известная звезда, допустим актер, или нет – режиссер.

– Представила. Могу сказать кого?

– Нет, нет. Пока не надо личностей – лишь образ. Мировая звезда перед отъездом с монастырского острова, оставшись один в келье, надевает подаренную ему трехсотлетнюю власяницу, и с ним происходит метаморфоза. Он в образе старца переносится на несколько веков назад и оказывается с несколькими монахами в лодье, плывущей ночью по Белому морю. Ему становится плохо, и он умирает. Братия плывет с ним к ближайшему подворью, и там во время отпевания он воскресает и просит наложить на него схиму. После свершения таинства он облачается в ангельский образ и ложится в свой гроб, который даже и не убирали, и умирает повторно! Душа его взлетает под купол собора и летит в тот монастырь, в котором находится он сейчас. Все возвращается на круги своя! В келье он стягивает с себя подаренную власяницу и будто пробуждается ото сна, но в глубине души он понимает, что это был не сон, а какой-то мистический скачок в прошлое. Что? Почему? От чего? Эти и другие вопросы готовы разорвать его сознание. «Власяница – вот причина всего!» – решает он и бросает ее в чулан, чтобы предать забвенью… Но он не оставляет власяницу, а вновь тянется к ней, желая снова надеть ее.

– И надевает?

– Надевает и снова оказывается в прошлом, но не таком далеком.

– Так где?