Фотографии 10 на 15… (сборник)
- -
- 100%
- +
И Вера замолкала, не в силах сказать, что ей многого не хватает. Что ей его не хватает, особенно когда он к жене вечерами возвращается… Но сама все никак не могла отношениям этим конец положить, отношениям, которые наряду со страстью, радостью давали и чувство унижения, неуверенности в своей значимости для него…
Вера вдруг вспомнила то, что давно уже забыла. Мальчика, который ей тогда помог выбор сделать. И, вспомнив, начала фотографии в альбоме пересматривать, в надежде его найти. И нашла один из давно забытых снимков, сделанных во время корпоратива: несколько сотрудников за праздничным столом, среди которых была и сама Вера, и мальчик этот. Как его звали? Не могла она вспомнить. Он работал в соседнем отделе простым курьером.
Однажды, видя их отношения, которых они и не скрывали (разве такое скроешь? все видели их, уходящих вместе с работы или приходящих иногда вместе на работу), с детской своей открытостью спросил ее:
– А вы Владимира Николаевича любите?
И она ответила:
– Да! – И добавила: – Очень!
– А когда вы женитесь? – спросил он, и она задохнулась от этого вопроса, как будто ее воздуха лишили. В горле что-то сжалось, и сердце словно окаменело в одно мгновение, найдя в себе ответ. Никогда они не женятся. Вернее, никогда он на ней не женится. Она отвернулась, чтобы не видел мальчик лица ее, и ничего не ответила. Потом, поняв, что он ждет ответа, покачала головой.
– Почему? – настойчиво спросил он, и Вера только улыбнулась грустно. Что она могла ответить ему? Что это она любит его всем сердцем и за ним – на край света, а он ради нее, ради того, чтобы быть с ней – полностью, всегда, – не может пойти даже на то, чтобы жизнь свою даже временно усложнить. Поэтому – никогда они не будут вместе…
И мальчик этот вопросом своим – открытым, искренним, детским – так больно ее тронул, словно заставил на эту правду посмотреть, помог так же открыто, честно ответ увидеть, который на самом деле она знала. Знала – и не хотела знать.
Никогда они не будут вместе, никогда. Надежды нет, таков был ответ.
И после него уже никак не получалось себе врать, делать вид, что у них все хорошо, что ее такие отношения устраивают. Она ясно осознала, словно впервые: не устраивают ее такие отношения! Она хотела, чтобы за ней тоже – на край света хотели уйти. Не то что грань переступить…
Вслед за честным этим ответом пришло такое же единственно честное решение. Она рассталась тогда с тем мужчиной. Иначе страдала бы, наверное, еще долгие годы.
«Милый мальчик, спасибо тебе за чистоту твою, – подумала она, глядя на фотографию. – Какой же это был прекрасный мальчик, – с благодарностью подумала она. – Спасибо, что остановил этот не имеющий будущего роман…»
И снова удивилась: «Вот как получается: один человек помог мне любовь свою найти и любить, и гореть в любви этой. Другой человек – помог выйти из этой любви, которая разрушать стала, а не созидать, унижать, а не возвышать… Ну, люди… Вот так вклад в мою жизнь! Один в любовь отправил, другой из нее вывел… Ну, люди…»
И слов у нее больше не было…
Отложив эту фотографию, опять взяла в руки альбом, не выбирая – мол, посмотрим, что тут меня ждет. И, не глядя, вытянула очередной снимок из альбома. И никого там не узнала и узнать бы не могла. Был это снимок церковного двора, заполненного людьми, только головы людские на фоне белого храма с золотыми куполами. Но она знала: там, в этой море голов есть и голова Тани – имя ее она хорошо запомнила. Она была сестрой Вериной знакомой, которую знала Вера всего две недели – отдыхали на турбазе в соседних домиках. Обменялись они тогда адресами на случай – вдруг пригодится. Приехала Таня в их город на мероприятие – на торжественную службу в храм по случаю какого-то важного церковного праздника. И появилась перед Верой, открывшей дверь, неожиданно, без звонка, без какой-то договоренности. И сказала просто:
– Здравствуйте, я сестра Лены из Ленинграда, с которой вы на турбазе познакомились… Мне на несколько дней нужен приют в городе. Можно у вас остановиться?..
И Вера, пораженная этой «простотой», даже не зная, что и ответить, в квартиру ее пропустила. И потом не удержалась, спросила:
– А что же вы так, заранее не предупредили? А если бы меня дома не оказалось?
– На все божья воля, – тихо и смиренно ответила гостья. – Другие бы добрые люди нашлись… Бог в нужде не оставит.
И такая твердая вера прозвучала в ее словах, что и возразить было нечего.
Таня была верующей – истинно, глубоко верующей. Была она первой верующей, встреченной Верой в жизни и просто оглушила ее, потрясла своей верой – во что, в кого? – поражалась тогда не верящая ни во что Вера.
А та говорила просто:
– У тебя имя такое, что ты верить обязательно должна. Кому, как не тебе, верить, в бога – спасителя нашего милосердного…
А для Веры все это было непонятным набором слов. Но так была она удивлена ею, так поражена этой искренней верой в непонятно что, так удивляло, что человек для того, чтобы какую-то торжественную церковную службу отстоять, – в другой город приехал.
И при общении в Тане открывалась такая уверенность, стабильность, которой не было в Вере. Было в ней такое принятие жизни и житейская мудрость, что Вера поневоле слушала ее с уважением. А когда поделилась с ней своей историей – любви, которая не закончилась ничем хорошим, услышала в ответ проникновенное:
– Какие твои годы! Живи! Люби! Бог есть любовь – и ты люби, если хочешь в боге жить! Отпусти все, бог ему судья, не ты… А ты – живи дальше! А любить не бойся – только это и надо делать в жизни!..
И на другой день Вера тоже решила пойти на эту службу – ради интереса: что это за служба такая, зачем там надо быть, что там такого произойти должно? Таня рассказывала об этом так проникновенно – и о духе святом, который в сердце войдет, и о чувстве благости, и о мире в душе, что Вера решила тоже это испытать. Ведь чего-чего, а ни благости, ни мира в душе в ее жизни не было…
Когда пришли они к храму, вся площадь перед ним оказалась заполнена людьми – только головы людские были видны. И Таня, вмиг став еще более погруженной в себя, отстраненно посмотрела на Веру и сказала:
– Просто будь… Молись…
И словно окунулась в то состояние благости, о котором и говорила, посветлев лицом – отдалась слушанию службы, которую и не видно было отсюда, только звуки и голоса раздавались над головами людей из громкоговорителя.
Тогда Вера действительно была так чужда всему происходящему, что даже не могла долго там оставаться, не понимая смысла того, что происходит. И, как турист, забредший в какое-то чудное место, выходя из ворот храма, привстав на каменное ограждение, с высоты, чтобы охватить этот заполненный головами церковный двор, сделала снимок на память, как и делают туристы. А вечером, с нетерпением дождавшись Таню, стала расспрашивать – что да как?
И не получила ответа. Смотрела на нее Таня таким светлым, казалось, прозрачным взором, словно действительно пребывая в какой-то неведомой благости, в духе святом, в которого Вера до сегодняшнего дня и не верила.
Больше они особо и не разговаривали. На следующий день Таня опять пошла на службу. Потом – ездила в разные храмы, возвращаясь одинаково спокойной, благостной и такой тихой, что и говорить с ней было не о чем. Да и о чем тут было говорить?
И тогда Вера впервые столкнулась с тем, что есть в жизни такое, о чем даже говорить не надо. Не передаваемое словами. Это – состояние самого бытия такой глубины или такой высоты, что вся остальная жизнь рядом с ней кажется зряшной, пустой, бестолковой и бессмысленной. Именно такие чувства испытала она, когда Таня уехала, кротко, со светлым лицом проговорив:
– Спасибо за все. Спаси бог! – и ушла, словно ее и не было.
Только она была. И была она таким посланником света, веры – только сейчас это стало понятно. Потому что после знакомства с Таней, после встречи с этими ее состояниями – такой внутренней тишины и какой-то удивительной правды, ради которой и в которой она жила, неминуемо стали приходить вопросы – о вере, о боге, о том, что же такое происходит с людьми в этой вере, когда благодать входит в их души. После этого и начался Верин поиск бога и своей веры, которую с таким-то именем точно нужно было иметь.
И опять только сейчас, оглядываясь на тот период жизни издалека, из сегодняшнего дня, увидела Вера то, что тогда ей было незаметно. Как после знакомства с Таней, которое словно в ней что-то тронуло, – («Душу мою тронуло!», – пришло осознание) – начался ее путь к богу.
Она действительно искала его. Будучи по природе умной и рациональной, все понять хотела: чем один бог, один образ бога, людьми созданный, от другого отличается. Чем христианство лучше магометанства или чем баптисты отличаются от классических христиан.
Она ходила в храмы, пытаясь понять, ощутить их атмосферу, пытаясь осознать смысл вековых ритуалов. Она шла к богу сначала через ум, через желание понять концепции, которые несли учителя божьи. Но начало было положено. Начало, которое привело ее к Богу. К переживаниям моментов этой благодати, просветления, к открытому сердцу, с которым она и жила сейчас.
Это начало было положено Таней, оказавшейся однажды перед дверью ее квартиры.
«Благословен тот день, когда она появилась в моей жизни», – подумала Вера.
И сказала фотографии, на которой среди моря людских голов была Танина голова, сказала искренне, от всей души:
– Благодарю, благодарю…
А дальше, перебирая фотографии, вспоминала уже коротко.
Это – сотрудники из педучилища… Вот и она – Наталья Игоревна, вредная и противная старушенция, из-за которой уволилась Вера, не желая подчиняться распоряжениям спесивой и сварливой женщины. Но благодаря этому вышла она в мир, в поиск себя. И на пути этом встретила Машу, которая стала ее – наставницей? старшей сестрой? С Машиной легкой руки начала обучаться новой специальности, в которой сейчас – профессионал.
И странно было, что вредная эта «старушенция» такую хорошую роль сыграла в ее жизни.
А это молодая женщина, с которой познакомились в санатории. Жили они в одной комнате, часами говорили о любимых книгах, о переживаниях своих душевных. Вечерами приходили они в конец парка, на высокий холм над Волгой, и подолгу сидели на холме и смотрели на реку и молча – в глаза друг другу. И было в их взглядах такое единение, что поняла она в одно мгновение, что такое родственные души. И потом столько раз встречала это в людях, даже угадывала родственную душу среди множества людей. Словно бы только по глазам…
Глядя на улыбающееся лицо свое, вспоминала, что это муж фотографировал в вагоне поезда, когда уезжала она в отпуск к морю.
– Сниму тебя перед отъездом, – говорил он, – потом сравним, какая ты вернешься – загорелая, отдохнувшая…
И хотела уже было снимок отложить, но, увидев попавшую на заднем плане в кадр женщину, привычно всмотрелась в лицо, чтобы вспомнить, узнать, кто это, и обрадованно охнула, словно встретилась со знакомым человеком.
Да это же та женщина, имени которой она не знает, с кем она даже не познакомилась, находясь в одном купе, – которая показала Вере ее саму со стороны.
Женщина эта, толстушка, существо с двойным подбородком и рыхлым телом, как только заняла свое место в купе, так тут же достала пачку чипсов и начала их жевать, пока поезд еще не тронулся. А когда чипсы закончились, достала семечки, после них – пила чай с вафлями, потом – бесконечно жевала, читая потрепанный женский роман.
И Вера, сначала с улыбкой, иронично наблюдая за постоянно жующей этой соседкой, в какое-то мгновение вдруг с ужасом узнала в ней себя: сама любила вот так с книжкой, за чаем чего-нибудь пожевать. И своя привычка эта не казалась ужасной. Но, наблюдая со стороны, как бесконечно жует эта женщина, видя ее бесформенные телеса, поросячьи глазки, Вера подумала с ужасом: «Я такая же! Господи, это же я так делаю! Господи милостивый, это же я скоро в такую разжиревшую тетку превращусь!»
И отвращение так ее пробрало, что в одно мгновение излечилась она от этой привычки и остаток пути до моря ничего не жевала, и потом, валяясь на пляже, читая роман, ничем его не «закусывала», не покупала больше никаких сухариков, пирожков, чипсов, семечек – ничего!
«Во дела, – подумала она сейчас, – получается, что даже незнакомый и неприглядный человек меня чему-то хорошему научил!..»
И подумала с удивлением: почему раньше, просматривая фотографии, толстушку эту не замечала? И ответила легко: потому что после того отпуска на другие фотографии смотрела, где была она загорелая, постройневшая и помолодевшая – оказывается, благодаря этой незнакомой женщине! А после, наслаждаясь красотой своего тела, уже не мыслила себя в другом теле. И, чтобы поддержать эту стройность и красоту, перешла на здоровое питание. Потом пошла заниматься танцами, просто для движения. Потом – плавно перешла на занятия йогой, которые стали не только физической практикой, но и духовным путем.
«Вот это толстуха! – подумала Вера. И уже привычно добавила: – Вот это люди!»
Глядя на стопки своих альбомов, в которых лежали сотни фотографий, на которых присутствовали люди, поняла, осознала впервые: они составляли, наполняли ее жизнь, делая ее жизнью. Каждый из них был кем-то важным для нее. Что-то сделал для нее. Чему-то ее научил. Что-то ей дал. От чего-то спас. К чему-то подтолкнул…
И впервые поняла она их количество и масштаб их участия в своей жизни.
Люди, люди, люди – окружали ее всю жизнь.
Они вели ее по жизни.
Они обижали ее и радовали.
Они давали веру и одиночество, дарили радость и горе, делая ее сильнее, выше, спокойнее, умнее.
Они разрушали. Они возрождали – после разрушения. Они закаляли ее.
Странно и одновременно хорошо было осознавать: когда один человек разрушал ее – находились другие, которые протягивали руку помощи, помогали подняться, спасали, давали веру.
Когда одни обижали – другие были рядом в беде, слушали ее, или вытирали слезы, или выпивали с ней рюмку, чтобы снять напряжение, или пили с ней чай. Они обнимали ее, веселили, успокаивали, утешали.
И каждый человек слово направлял, передавал ее другому, который тоже поправлял, помогал осознавать себя.
Каждый человек был частью цепочки – ее Пути жизни. И Вера шла по ней – от человека к человеку, от ситуации к ситуации, от опыта к опыту – к себе, к пониманию себя и своей жизни.
И они, люди, были, продолжают быть и будут с ней всегда, проводя дальше – по пути ее жизни.
И уже лежа в постели после долгого этого вечера она все думала о них. Думала просто:
– Люди… Люди… Люди… Хорошие мои, дорогие мои люди…
И лежала, повторяя искренне, от всей души:
– Всех благодарю – за все!
– Всех благодарю – за все…
– Всех – благодарю…
Девочка из фильма
– Ну что, сорок пять – баба ягодка опять?! – прокричала Наташка, как только Светлана открыла дверь, и, войдя, чмокнув подругу в щеку, продолжила все так же громко, как всегда разговаривала: – Ну что, подруга, поздравляю! Дожила, сподобилась…
Снимая сапоги, вешая шубу, она продолжала не говорить, кричать:
– Да, сорок пять – это не шутки! Не каждая баба доживет до такого возраста при такой проклятой бабьей жизни!
Маша, Светина дочь, выглянув из комнаты, сказала сдержанно: «Здрасьте, теть Наташ…» и дверь закрыла. И Света, слыша это тихое приветствие и тихий стук двери, подумала: «Их величеству это не понравилось! Дал же бог дочь – прям из института благородных девиц, сама воспитанность и смирение! Нет, чтобы выйти, нормально с человеком поздороваться, посмеяться… Нет, ей не до гостей, тем более не до Натальи, с ее простотой. Конечно, она ведь у нас особенная, не как все. У нее все не как у людей. Это мать у нее – обычная, простая женщина, и подруга у матери такая же. Хотя, между прочим, у них обеих университетское образование!..»
В последнее время она каждый раз, когда думала о дочери, чувствовала настоящее раздражение – тоже мне, небесное создание, от земли оторванное!.. От мужа ушла – видите ли, разлюбила, ошиблась, не тем он оказался человеком. Другого, нормального мужика, которого Светлана ей предлагала, отвергла. Все ждет любви какой-то неземной, нереальной… Харчами перебирает, сама не знает, чего хочет…
И, пока накрывали они с Наташкой стол, пока доставала она приготовленные к этому дню салатики, нарезки – все в маленьких салатницах, на маленьких тарелках – куда им, двоим, много? – Света продолжала с раздражением думать о дочери. Могла бы выйти, с ними, двумя тетками, посидеть по-человечески, поболтать, мужиков пообсуждать. Винца бы рюмку выпила, глядишь – и настроение поднялось бы, а там – и в жизни бы что-то изменилось.
Но Машка никогда – с самого детства – не принимала участия в их с Наташкой посиделках. Даже когда была она маленькой и Наташка приходила в гости, не хотела она с ними за столом сидеть, в свою комнату уходила. Когда стала подростком – с нескрываемым осуждением смотрела на стандартный этот накрытый стол: несколько салатиков, несколько тарелочек с сыром-колбасой, неизменная бутылочка-другая вина, тортик. Все, как всегда, при их привычных встречах. И по взгляду Машкиному было видно, что не одобряет она ни встреч этих, ни дружбы, ни бабьих посиделок, которые всегда были похожи одна на другую: выпили, побазарили, мужиков пообсуждали, переживаниями своими, обидами поделились, чаю с тортиком выпили, сетуя, что килограммы набирают от тортиков этих вредных. Все как всегда. Не могла Машка понять по молодости своей, что во встречах этих – пусть обычных, понятных – получали они, две одинокие женщины, друг от друга что-то важное, нужное. То ли поддержку. То ли участие. То ли просто возможность выплеснуть недовольство своей женской судьбой…
Подруги закончили приготовления, уселись за стол, Наташка, подняв бокал, произнесла громогласно:
– Ну, подруга, как говорится, чтобы ты и дальше цвела и пахла!
Они выпили, закусили салатиком, обсуждая, правда ли, что майонез – «легкий», которым Светка салаты заправляла, – на самом деле легкий и не такой вредный, как обычный? И, сойдясь на том, что все одно – вредный это продукт, жирный, калорийный и для них неподходящий, продолжили с аппетитом есть салат.
И только чуть насытившись, Наташка сказала:
– Ну что ж, теперь перейдем к подаркам.
После этих слов она, как фокусник, со словами «алле-ап!» достала из сумки конверт, положила на стол и с загадочным видом произнесла:
– Вручаю тебе, подруга, редкий подарок. Думаю, тебе понравится…
И видно было, что самой Наташке скорее хочется подарок этот Светке показать, но она конвертом этим перед ее лицом помахала, потом – руку с ним за спину завела и сказала таинственно:
– Веришь, подруга, я, когда это обнаружила, сама щенячий восторг испытала… Думаю, ты меня поймешь!
И Светлане конверт этот торжественно вручила.
А та на мгновение даже помедлила, перед тем как открыть его. Действительно какое-то волнение испытала она: что там? Уж если Наташку так пробрало, это о многом говорит…
Света конверт открыла, заглянула в него и увидела там фотографию какую-то, старую, это было видно по ее выцветшим краям с мелкими заломами. И она осторожно достала ее двумя пальцами и посмотрела, в первый миг даже не поняв, ни кто, ни что на ней изображено.
Наташка молчала – видно, ждала реакции. А Света, испытывая волнение, вглядывалась, узнавала и не узнавала – фонтан какой-то, группу женщин в рабочих костюмах, косынках…
Фонтан показался ей каким-то ненастоящим, старым, давно не видела она таких фонтанов, разве что в кино, в какие-то стародавние времена. И тут ее осенило, как вспышка в сознании блеснула – да это же киностудия! Это же они в павильоне на киностудии!
И почему-то даже жаром ее обдало, такое мощное и неожиданное это было воспоминание, и, волнуясь, со слезами на глазах смотрела она на фотографию, разглядывая людей, ища среди них себя, и сразу не нашла, как будто тут ее и не было, но раз Наташка фотографию эту так значительно подарила, значит – должна она там быть, тем более что Наташку, которая с ней на киностудии практику проходила, она на фотографии узнала – была она там тоненькой, глазастой, совсем не такой как сейчас. Подруга давно располнела, лицо ее округлилось, щеки налились, казалось, даже глаза уменьшились. Только волосы остались прежними – черными, волнами спадающими на плечи.
И тут она увидела себя – на заднем плане, самой крайней, совсем неузнаваемой – с нежным детским лицом, с густой челкой до бровей, тоже глазастую, с каким-то не ее, не Светиным взглядом: открытым и словно вопрошающим, как будто что-то хотела спросить или чего-то ждала…
И ощущение от девочки этой – открытой, ожидающей чего-то, было таким пронзительным, таким глубоко чистым, что Света заплакала. Заплакала тоже по-детски, открыто. И Наташка, увидев такую – ожидаемую, наверное, реакцию, – тоже всплакнула и сказала как-то горько:
– Нет, мать, ты глянь – какие девочки были! Какие молоденькие, совсем дети… О таких и говорят – молоко на губах не обсохло!.. И куда только все делось?! – спросила она и, привычно уже, как всегда после каких-то печальных вопросов – к бутылке потянулась, по рюмке налила и сказала громко, с отчаянием: – Давай, подруга, выпьем, за тех нас, которых больше нет! За молодость нашу, которая, блин – прошла! А какая была молодость!..
И выпила смачно, и рюмку громко на стол поставила. Светлана тоже выпила, только тихо, как будто боялась потревожить что-то в себе. Выпила, и, не закусывая, продолжила фотографию рассматривать, узнавая теперь и других женщин, когда поняла – где это и кто это.
– Вот эта же была старшей у нас, как ее звали? Как-то просто…
– Петровна, – подсказала Наташка, и Светлана головой согласно закивала и добавила:
– Она была не старшей, старшей был мужик, помнишь, большой, высокий такой, над ним все эти женщины тогда постоянно смеялись, что он, мужик, целым цехом баб-драпировщиц командует. А Петровна эта была его замом, она всеми нами больше и управляла. А он только приходил, задание давал, в каком павильоне какие декорации надо тканью обтянуть, с Петровной обсуждал, какие полотна делать надо, кого в какой павильон направлять на работу.
И стали вспоминать они с Наташкой, горячась, радуясь этим воспоминаниям, как попали они, студентки университета, на киностудию на практику. Повезло тогда их группе, что именно их отправили не в колхоз какой-то, не к озеленителям, которые в городе остались и каждый день ездили куда-то цветы высаживать, а на самую настоящую киностудию.
Известие, что они целый месяц будут работать на киностудии, казалось сначала каким-то нереальным. Ну чего они, студенты, могут там делать? Оказалось, нужны там были просто разнорабочие. И всю их группу распределили по разным цехам: кого к декораторам отправили, помогать декорации делать, их с Наташкой, неразлучных подруг, отправили к драпировщицам, которые ткани в полотна сшивали, потом обтягивали этими полотнами деревянные остовы декораций. На полотнах этих художники рисовали окна или книжные полки, превращая их в стены комнаты, или дома, деревья, создавая несуществующие улицы. Это было настоящее превращение, происходившее на их глазах. И они, особенно в первые дни своей такой странной, неожиданной практики, наглядеться не могли на эти удивительные ненастоящие улицы, заходили в несуществующие квартиры, в которых половина предметов была просто нарисована на стенах.
И как только появлялась возможность – бежали они к какому-то павильону, где стояли декорации к съемке, с волнением заходили внутрь – в огромные павильоны-ангары, в которых умещались улицы и переулки, стояли корабли или колонны барской усадьбы. Это был какой-то удивительный, нереальный – и реальный мир. Мир игрушечных, ненастоящих предметов, квартир, улиц, городов. Мир разных времен и событий…
А как они любили смотреть на съемки! Какое это было волнующее зрелище – оживающий мир, в котором люди из массовки в костюмах, атрибутах определенного времени занимали свои позиции, двигались, взаимодействовали – и на фоне этой ненастоящей жизни на первом плане – главные герои начинали свое действо, говорили какие-то слова, звучало: «Мотор! Съемка!» – снимался фильм…
Сколько эмоций получали они, две девочки-провинциалки, живущие в студенческом общежитии, всего лишь год обучавшиеся в университете, все еще шальные от самого ощущения, что они живут в таком огромном городе, учатся в университете. В первые дни своей практики они поверить не могли, что оказались в центре такой потрясающей, удивительной жизни, в центре съемок кино, настоящего кино, в возможностях видеть, как снимается кино, как строятся декорации, как оживают улицы и площади искусственных городов, как наполняются они людьми из массовки, делая эту нереальность реальностью.
Каждую свободную минуту, почти все время перерыва, наскоро перекусив, они мчались в какой-то павильон, чтобы увидеть кусок этой – каждый раз разной, другой, нереальной – жизни.