Перья в неположенном месте

Глава 1

На первый взгляд может показаться, что жизнь Антона совершенно обычная. Утро его начиналось с громогласного визга будильника на прикроватном столике — если бы Антон лежал чуть ближе, — он был уверен, — то у него обязательно лопнула бы барабанная перепонка. Пальцами, сквозь сон, он еле как нащупал это механическое чудовище и отключил со страдальческим стоном. Он все никак не мог привыкнуть к тому, что просыпается так каждое утро на протяжении уже лет пяти…

Спустив ноги с кровати, Антон протер слипшиеся ото сна глаза и мутным взглядом обвел комнату, которую больше считал барахолкой или складом неположенных вещей. Полки были забиты всевозможными безделушками, в том числе любимыми фарфоровыми котиками, которых Антон коллекционировал еще с начала учебы в институте. Котов были десятки, если не сотни: из Вены, из Москвы, из Берлина, даже пара цейлонских фигурок, расписанных голубым перламутром. Персидские, сиамские, сибирские, британцы и просто пухлые дворовые — Антон обожал их всех, пусть в моменты усталости и ощущения тесноты в комнаты страстно хотел разбить каждую фигурку о стену. Стол был захламлен наполовину прочитанными книгами, атласами и учебниками, валялись перья с синими каплями, пенсне, полупустая чернильница и клякса на бумаге.

На полу — разбросанные портянки и нечищеные сапоги, истоптанный пылью ковер с мелким отверстием от окурка, который Антон выронил, заснув и так не затушив сигару в пепельнице.

На стуле валялся сюртук, который Антон скинул вчера, уставший после очередного объезда ближайшей деревни. Благо сегодня день обещал быть вполне спокойным — ожидался прием на дому, да и сил мотать извозчика Степана на протяжении пяти дней по всем деревням округи он уже не мог. Жалко лошадей было, да и этого старика, который батрачил на Антона с момента распределения в эту сельскую глушь.

Антон на негнущихся ногах встал с кровати, облил лицо холодной водой из умывальника, приводя в себя после тяжелой неги сна. Пригладил всклокоченные каштановые волосы, в которых проглядывались седые прядки. Он помнил, когда обнаружил первую после принятия двенадцатичасовых родов у крестьянки. Он клялся себе, что больше никогда акушерство практиковать не будет… Однако все упрямо шли к нему, как к единственному земскому врачу на округе.

На нижнем этаже было тихо, значит, хозяйка еще спала. Антон снимал комнату в этом доме с момента приезда и уже привык, что Авдотья Тимофеевна спит до последнего и с утра в доме холодно (она ленилась даже подниматься истопить печь и предпочитала кутаться в меха во сне), пока Антон сам не начинал греметь посудой на кухне. Он уже успел насыпать себе три огромные ложки сахара в чай и найти в закромах ржаную булку. Естественно ему не хватило бы столь «питательного» завтрака и он полез искать дальше, непроизвольно создавая оглушительный шум в доме.

Старуха только тогда, шаркающей походкой выходила из спальни в выцветшем чепце и с крайне недовольным видом отталкивала постояльца от плиты, ворча, что опять этот полуслепой неуч спать мешает, ему хоть бы хны, лишь бы пожрать. За восемь лет Антон начал считать это даже уютным.

— Вы сегодня дома, Антон Яковлевич? — спросила его старуха.

— Да, надеюсь, что сегодня немного будет, — ответил Антон, прожевывая хлеб и прихлебывая чай. Пенсне запотело от пара и Антон снял его, убрав в нагрудный кармашек сюртука. — Я закончил с объездами, прививки все сделал по графику. Не думаю, что сегодня кто-то изволит зайти.

— Ну и сидите дома тогда, — коротко бросила Авдотья Тимофеевна, закладывая дрова в печь, чтобы подогреть пшеничной каши, и придерживая рукой шаль. — Больно надобно мне их тута видеть.

— Они просто пациенты, не более. Не мешают ведь, — равнодушно заметил он, пожав плечами. И тут опустил взгляд в чашку. Буквально на секунду ему почудилось, что в отражении не его лицо. Точнее, лицо и волосы на голове его, только вот глаза чуть больше с вертикальными зрачками, слегка вытянутые подвижные уши, удлиненные клыки на обеих челюстях, а от подбородка и ниже все покрыто коричневатыми перьями. Антон резко втянул носом воздух и отражение исчезло. Он перекрестился и выпил чашку за раз.

Хотел было уже пойти к себе, наводить порядок перед приемом, но запах каши из печи его остановил, рот наполнился слюнками, а в желудке, изголодавшемся за годы скудной еды, предательски заурчало.

Кашу он все-таки дождался, не обращая внимания на какой-то подозрительный зуд в спине. «Клопы, мало ли, — подумал Антон, зачерпывая жадно кашу ложкой. — Надо Авдотью попросить вытряхнуть на досуге». Поблагодарив хозяйку за завтрак, Антон поднялся к себе.

Бардак был извечным состоянием комнаты, особенно видно было, когда он раскрывал занавески и солнечный августовский свет озарял захламленное пространство. Антон хоть и был врачом, умел следить за порядком в рабочем кабинете, но в быту был ужасным неряхой и порой находил потерянные вещи там, куда он бы в здравом уме никогда это не положил. Один раз он и вовсе нашел фонендоскоп в шкафу среди шарфов, а в другой раз — отцовскую табакерку под подушкой. Вещи жили в комнате своей жизнью, и желание Антона привести жилое пространство в подобие божеского вида ограничились жалкой попыткой поставить сапоги и тапочки у входа, вытряхнуть пепельницу в камин, собрать листы на дубовом столе в кучку, расставить книжки на полках.

Оглядев свой малочисленный успех, Антон вновь ощутил зуд на спине и еле как нашарил рукой удачное место, чтобы почесать в надежде, что зуд закончится. Но зуд не прекращался даже спустя пару минут.

— Черт, — коротко выругался он и, оглядевшись по сторонам (пусть никого и не было), Антон прижался спиной к углу шкафа и принялся елозить из стороны в сторону. — Как собака, ей богу, или медведь. Господи, да прекратись ты чесаться уже! — вырвалось у него.

Терпение подошло к концу в тот момент, когда Антон сдернул с себя сюртук и швырнул на ковер, нижняя рубашка полетела туда же. Ворча на чем свет стоит, он подошел к настенному зеркалу в деревянной раме, на которой Антон за годы жизни в этом доме успел нарисовать кучу неказистых цветочков (была у него такая слабость), и повернулся спиной. На месте зуда было покраснение, которое он успешно зачесал. Но без пенсне он видел плохо и полез за ним в сюртук. И только нацепив очки и вновь повернувшись к зеркалу спиной, Антон разглядел кучу маленьких точек на спине. Бугорки с точками шли от самого затылка, вдоль позвоночника и до поясницы, особенно широкий участок они покрывали в области лопаток.

— Это что еще за напасть? Корь что ли? Да не, бред какой, — пробормотал он, дотягиваясь пальцами до кожи спины. И тут он похолодел. Птиц за годы жизни в деревне он повидал много, помогал Авдотье даже ловить куриц и ощипывать их, так что он на ощупь знал, как выглядят пеньки из-под перьев.

Кожа под пальцами была бугристой, словно внутри что-то зрело и готовилось к росту. Антон с ужасом смотрел в собственное отражение, не веря своим глазам.

— Я что…птицей становлюсь? — нервно хохотнул он. К горлу подкатил ком из сегодняшнего завтрака, который он не успел переварить до конца. Антон отшатнулся от зеркала и принялся нарезать круги по комнате. Внутри все дрожало. — И что делать? Может, в церковь сходить? Может, порчу кто навел? Иль бесы вселились?

Антон вновь подошел к зеркалу и взглянул на спину… А там ничего не было. Он поморгал, протер глаза и взглянул снова. Ничего. Обычная гладкая кожа, расчесанная.

— Я… я схожу с ума? Это что? Только ведь было, — начал он шарить руками по спине, пытаясь понять, галлюцинации у него или нет. — Что за бред? Да что ж за напасть такая! — уже воскликнул он и тяжело задышал. Сердце колотилось, а от нервов на лбу выступила испарина. Антон доплелся до умывальника и принялся тереть лицо ледяной водой, надеясь стереть из памяти увиденное на собственном теле. К своим тридцати годам он не был к подобным выкрутасам собственного воображения. — Надо к батюшке сходить на исповедь, — сказал он себе и усмехнулся. — Точно бес попутал… А неплохо так-то. Меня бабки и так юродивым считают, что я прививки от оспы ставлю, да людей режу. Больше поводов не приезжать у них будет.

Он криво усмехнулся своим мыслям и принялся натягивать обратно нижнюю рубаху, чувствуя как ткань приятно холодит кожу. Сюртук он надел в последнюю очередь, застегнул на все пуговицы и вновь взглянул на себя в зеркало.

— Ну прям жених, — постарался Антон улыбнуться себе и полез в шкаф за белым накрахмаленным халатом. Врач все-таки. Но ощущение тех бугорков на спине его больше не оставляло.

Антон почти забыл о вчерашнем моменте паники со спиной. Да, чесаться она не перестала, однако скучать и обдумывать происходящее не было времени. С утра он успел принять крестьянку с детьми, у которых была золотуха, старичка с лихорадкой, ну и перед обедом к нему заскочил какой-то молодой паренёк, которого по неосторожности полоснули косой.

— Иж ты, напасть какая, — проворчал Антон, протирая пенсне. Спина все еще чесалась, но как истинный лекарь, он просто поставил себе лишай и чесотку, пообещал себе уговорить Авдотью затопить баню к вечеру, а сам решился немного прогуляться. Он давно хотел дойти до рынка за сахаром, заваркой и керосином, да и запас карболки почти закончился. Антон отсчитал монет и со спокойной душой вышел под жаркое августовское солнце, о чем быстро пожалел.

До рынка пешком было идти минут двадцать, но путь растянулся на почти полчаса из-за духоты и желания Антона переждать в тенечке, вытереть лоб платком и подышать прохладой. Солнце палило нестерпимо, ткань уже неприятно липла к коже, а сапоги натирали вспотевшие ноги.

Он все крутил в голове список покупок. Знал себя — пришел за одним, а унес с собой целый рынок и не разобрал. Вспомнил и про Никифора Савича, владельца мелочной лавки в конце улицы, у которого можно было почти за гроши взять керосина, да и на прошлой неделе Антон просил привезти фарфоровых котиков из Рязани. В коллекции как раз было еще место под мурок — точнее, Антон всегда бы нашел для них место.

И тут перед его взглядом на землю упал розовый лепесток. Антон не остановился и даже не заметил. Какое ему дело? Он продолжал идти, обмахиваясь рукой, как веером, чтобы хоть как-то охладиться, только вот розовые лепестки все падали и падали, покрывая дорожку шуршащим под его ногами ковром. Антон поднял взгляд на невысокое разлапистое дерево с светло-розовыми цветками.

— Неужто здешний сорт яблок расцвел? — равнодушно подумал он, почесывая спину, и сорвал с ветки цветок. Понюхал. Запах был странный, кисловато-сладкий. Антон поморщился, повел по привычке плечами, и бросил на землю, возобновляя путь. — Поздновато, однако. Яблони все вон в начале лета цвели. Должно быть, помесь какая.

На рынке, что было уже удивительно, сегодня было мало народу. Все прятались от жары. Антон вновь промокнул лоб платком и заметил под прилавком тяжело дышащую дворнягу с облезлым брюхом и высунутым языком. Собак Антон не очень любил, но сейчас ему стало жаль это бедное бездомное создание, страдающее от августовского солнца. Вонь стояла такая, что у любого уважающего себя интеллигента от подобного «амбре» давно желудок вывернулся бы наизнанку, только вот Антон жил тут уже несколько лет и успел попривыкнуть к местному ароматному колориту.

Торговки лениво сидели под навесами, обмахиваясь платками и даже не обращали внимания на Антона. Лишь одна бросила: «Батюшка, идите-ка вы в тень, свалитесь же!». Он усмехнулся в ответ, уже оплачивая куль с сахаром. Путь его дальше лежал в аптеку, где Антон с лукавой улыбкой обратился к владельцу:

— Здравствуйте, Борис Осипович. Не найдется ли карболки для оскудевшего эскулапа?

— Опять вы, — недовольно отозвался аптекарь с неуловимым акцентом, потирая склянку с мутной жидкостью суконкой. Борис Осипович, еврей по отцу и по матери, откровенно терпел Антона все эти годы, потому что тот умел и любил торговаться, договариваться и строить жалобный вид бедного земского лекаря. — Не отпущу вам со скидкой, так и знайте.

— Ну что ж вы, Борис Осипович, как к чужому? Я к вам с нуждой пришел, за карболкой, а вы мне… без скидки, — с наигранной печалью улыбнулся Антон, ставя локти на прилавок и подпирая подбородок кулаками. Ему откровенно нравилось доводить аптекаря, это было его еженедельное развлечение.

— Тьфу на вас, бес вы да и только, — насупив брови, пробормотал Борис Осипович, а Антон уже совал ему деньги в руки. — Ладно, черт с вами. Идите уже с глаз долой.

Антон, довольный и с карболкой, направился в мелочную лавку, где надеялся задержаться подольше — там было прохладно. Войдя внутрь, он попал в царство запахов — кофея, чаю, пряностей, воска и керосина. Антон втянул этот воздух с наслаждением и пошел вдоль полок с товарами: чай в банках с экзотическими этикетками, новомодная карамель в коробках, пастила, свечи, куски мыла, в углу — бочки с маслом, соленьями, сельдью и мочеными яблоками. На нижних полках — ящички с гвоздями, да и с дегтем.

— Ай, здравствуй, батюшка! Чай, ко мне пожаловал? — добродушно пророкотал голос лавочника. Никифор Савич был дородным мужчиной, почти колонной по сравнению с относительно невысоким и сухопарым Антоном, который рядом с ним чувствовал себя мышью.

— Никифор Савич, и вам не хворать. Да вот по делу зашел, — не отрывая взгляда от товаров, ответил Антон. Он думал, что ему очень срочно понадобились свечи — он любил запах воска. И вот веревки тоже надо, и кофе бы с туркой купить. А вот там такая хорошенькая чернильница с рисунком птицы — надо брать. Срочно.

Он бы потерялся в мыслях, если бы не увидел эту склянку. Она была невзрачной, однако крышка с позолотой и фигуркой ангела давала понять, что это явно не какая-нибудь дешевка. Антон осторожно взял склянку в руки и повертел. На этикетке было написано печатным языком «Для лоска перьевого покрова». И под надписью — мелким шрифтом «Рекомендуемо при молодом или новом оперении».

Антон с недоверием и удивлением смотрел на надпись, надпись, судя по всему, смотрела в ответ. Спина начала зудеть сильнее, он поморщился, пытаясь дотянуться до нужного места, и вместо потока раздраженной ругани на странную болячку спросил:

— А это для куриц что ли? Тут написано «Для лоска перьевого покрова». Курица после него шелковая будет или пушистая?

— Вы где эту пакость нашли? — Никифор Савич захохотал и вышел из-за прилавка, оглядел склянку в руках Антона и широкой ладонью с натруженными пальцами хлопнул его по плечу. Антон охнул от силы. — Для куриц, так для куриц. Берите себе, раз выбрали. Или оно вас. Черт его разберет.

Антон и не обратил внимания на формулировку, так как продолжал разглядывать фигурку ангела на крышке.

— Чудная какая, берите-ка вы ее даром, — махнул лавочник рукой. — Все равно в округе больше полукровок-то и нет.

— Кого? — переспросил Антон, поднимая взгляд из-под пенсне и подозрительно глядя на Никифора своими сероватыми глазами. «Он знает. Он что, видел мою спину. Или бред? Или я брежу? Он что-то утаивает! Ладно… от жары все кажется». — Полукровка?

— Да бог с вами, просто слово в голову пришло. Странное оно, вот и всего-то. Не обессудьте старика, — хохотнул Никифор Савич, прикладывая ладони к сердцу.

— Полукровка, — повторил он странное слово. — Ну да, про меня. Интеллигент в деревне, мужик недоделанный.

— Не кручиньтесь, Антон Яковлевич, — перевел тему лавочник. — Я запомнил вашу просьбу, привез трех кошек с Рязани.

Тут Антон и оживился, запрятав склянку во внутренний карман. Зуд в спине и странная вещица его уже не волновали так, как возможность дополнить коллекцию. Никифор Савич аккуратно развернул ткань и там лежали три кошачьих фигурки. Антон аж просиял от радости, что было несвойственно мужчине его возраста и положения. Он благоговейно провел пальцами по холодноватому фарфору, улыбаясь собственным мыслям: «Эту я поставлю на стол, там Маркизе одной одиноко. А вот эту — у окна, у нее взгляд задумчивый. Черненькую… хм, пусть у кровати будет, Жуже и Христофору нужна компания из черной дворовой».

— Беру всех, — без раздумий ответил Антон и уже вытащил деньги. Никифор Савич отлил ему и керосина, да и фигурки бережно завернул. Антон наблюдал, как мужчина упаковывает товар крупными пальцами, и думал, что сам таким никогда не будет. Не той породы.

Поблагодарив лавочника на прощание и неся сверток с кошками, как маленькую святыню, Антон потащился с покупками в сторону дома. Большое облако закрыло солнце и окружающие вздохнули с облегчением. Никифор Савич провожал Антона взглядом, как заметил, что из-под воротника сюртука мужчины, вдоль шеи, торчат перья. Лавочник отшатнулся, протер глаза и наваждение пропало.

— Тьфу ты, бесовщина какая, — сплюнул он на пол и перекрестил уходящую по дорожке фигуру Антона. Никифор Савич покачал головой и уселся за лавку, открывая крышку с квасом в ожидании новых покупателей.

Антон же не подозревал об увиденном лавочником и в приподнятом настроении шел домой, не замечая розовых лепестков под ногами. Он умел не обращать внимания на странности, да и ему просто было все равно, главное, чтобы Авдотья печь истопила и не перекрикивалась с мужем на ночь.

Дома Антон выложил злополучную склянку на стол и на время забыл о ней. У него было более интересное занятие, отвлекающее от абсурда жизни и зуда в спине — постановка новых котиков на свои места. Он с неподдельной радостью разглядывал три новые фигурки и принялся расставлять их, не обращая внимания на то, что сюсюкается с фарфором как с живыми существами.

— Маркиза, смотри, — подошел он к книжному шкафу, где на полке красовалась его первая кошечка, спящая и толстая, привезённая ещё из Вены. — Я тебе друга принёс, — и поставил рядом с Маркизой рязанскую фигурку обычного толстого кота с огромной бабочкой на шее. Отошёл, осмотрел композицию и улыбнулся, думая, как хорошо фигурки смотрятся вместе.

Спустя пять минут он уже вовсю переставлял коллекцию с места на место, подыскивал место для новеньких. «Эх, сам бы хотел быть котом, — думал он. — Лежишь себе, тебя гладят — ты мурлычешь, тебя кормят — ты мурлычешь, иногда спишь на теплом месте. И нет никаких этих чесоток на спине, нет детей с грудницей». Он тяжко вздохнул, осматривая результат своего труда. Котики стояли идеально, у каждого была компания, и всё на своих местах.

Он уже хотел было пойти заварить чай, но что-то подтолкнуло его стянуть нижнюю рубашку и посмотреть на спину. Конечно, он сегодня чесался как не в себя, однако, может, уже всё прошло и там больше ничего нет. Антон снял рубашку, протёр пенсне, нацепил его на нос и подошёл к зеркалу, повернулся спиной, вытянув шею, чтобы видеть полную картину и по желанию свернуть её побыстрее, если там уже совсем кошмар.

Сначала он подумал, что это сыпь. Чесотка, лишай или клопы закусали, потому что Антон всё забывал вытряхнуть одеяло и простынь, где, наверняка, развелись ранее неизвестные формы фауны. Он очень уж надеялся, что у него что-то из того разряда, чем мужики в деревне страдают, когда неделями не моются. Но нет… где вчера ничего не было, к сегодняшнему вечеру уже красовались бугорки. Не прыщи, не волдыри, а нечто похожее на фурункулы, только упругие и с тёмными точками посередине, словно внутрь кто-то запихал сотни маленьких иголок и ждал, когда они наконец полезут наружу. Бугорки начинались у самого затылка, десятками спускались вдоль позвоночника, особое пространство занимали в области лопаток, а затем спускались к пояснице, сужаясь к копчику.

Антон побледнел и провёл дрожащими пальцами по спине — шершаво, тепло, от чего становилось тошно. Он чуть сильнее нажал — бугорок прогнулся.

— Боже, что же… — только мог выдавить он и принялся с остервенением чесать, словно надеялся, что это поможет. Попытался выдавить, как гной — не помогло опять, кожа лишь натянулась и стало больно. — Да что это за хрень такая! — воскликнул Антон.

Спина горела. Не чесалась, а именно горела. И тут взгляд Антона упал на ту самую склянку. Надпись «Для лоска перьевого покрова» смотрела на него с укоризной, он отвёл взгляд, продолжая рефлекторно почесывать спину. Он откупорил крышку и сунул пальцы прямо в густую холодную массу, от которой веяло какими-то травами, хвоей и явно чем-то очень нечеловеческим. По спине пробежали мурашки, и Антону показалось, что бугорки встали дыбом. Он тихо усмехнулся и нанёс толстым слоем крем на бугорки.

Зуд прекратился, и Антон наконец смог вздохнуть и истерично засмеялся, пока не почувствовал какое-то странное распирающее ощущение. Взглянул в зеркало, где заметил, что мазь впиталась почти сразу, а краснота вокруг бугорков спала, оставив лишь бледноватую натянутую кожу. Антон ещё смеялся, пока смех не стих в горле, когда под лопаткой что-то шевельнулось. Самый бугорок вдруг словно налился изнутри. Кожа побелела и натянулась, а затем с влажным хрустом остриё вывалилось наружу, оказавшись скрученным перьевым стержнем. Антон вскрикнул от ужаса и отпрыгнул от зеркала. Он чувствовал, как всё больше бугорков на спине прорываются.

«Всё… за что? За что мне всё это?» — Антон уже плакал от отчаяния, потянулся к склянке с мазью и, тихо скуля, глотая слёзы от ужаса. — «Это не я… Не я же? Почему это со мной? Что я сделал? Кому дорогу перешёл?»

Он шмыгнул носом и, держа склянку в руке, вновь принялся намазывать спину, чтобы немного охладить. И тут картинка поплыла перед глазами.

Антон видел поле, бескрайнее, серебряный серп луны в небе, и двухэтажный деревянный домик с пристройками. До носа донёсся запах скотины, дыма, птиц. Вдалеке завыли псы. Рядом раздалось шуршание травы. Антон вскрикнул и рванул к дому. Он хотел постучать в дверь, но рука просто прошла сквозь дерево. «Это бред? Или что? Я умер? Да… я точно умер, это галлюцинации или перед комой», — подумал Антон и зашёл внутрь дома. Сердце всё ещё колотилось в груди, однако страх сменился холодным любопытством.

Убранство дома было скромным, бедноватым, но аккуратным. Чувствовалась женская рука. Антон заметил в углу у печи образа и пару восковых свеч, да и на стенах множество странных выжженных символов, напоминающих Антону руны, которые он видел когда-то в книжке с гравюрами про демонов. Да, когда-то в молодости он с однокурсниками по моде тоже баловался спиритизмом. Он прикоснулся рукой к символу, но ничего не ощутил. Хотя… а должен был?

— Проша, не дёргайся, — вывел Антона из задумчивости звонкий женский голос. На лавке сидела деваха с тяжёлой рыжей косой на плече, высокая, с длинными руками и какими-то хищными чертами лица, она держала в пальцах ту самую склянку, только без этикетки, и бережными движениями наносила мазь на оголённую спину пятилетнего мальчика, крупного, крепкого. Антон присмотрелся и с ужасом увидел, что у ребёнка от затылка до поясницы тянется дорожка мягких, почти пуховых перьев, да и маленькие детские крылышки, ещё не прошедшие первую серьёзную линьку.

— Да я не дёргаюсь, — надул губы мальчик. Прохор ёрзал на месте и болтал ножками, пока сестра мазала ему крылья и перьевой слой. Федота обречённо вздохнула и поцеловала брата в макушку, тихо проурчав от удовольствия. Мальчик заулыбался в ответ, и Антон заметил, что и у девахи, и у ребёнка слегка удлинённые клыки на верхней и нижней челюсти.

Тут дверь открылась, и Антон заметил, как мимо него прошёл высоченный крепкий парень, тоже рыжий, из-под воротника тоже топорщились перья.

— Прошка, смотри-ка, что я тебе сделал, — присел парень к Прохору и вытащил что-то из кармана. Антон похолодел внутри: это была та самая фигурка ангела с крышки склянки. Прохор взял из рук брата, Ефима, фигурку и с детской радостью рассматривал её. — Это прапрадед наш, Гермаэль. Ангел-хранитель. Помнишь, я тебе про него сказывал, как он к прапрабабке из Рая сбежал? Он нас охраняет.

— А почему он тогда демонам дал Вовку, Машку и Тошу съесть?

Федота побледнела и прижала брата к себе, гладя его по голове, и успокаивающе урчала, перья её встали дыбом. Ефим поджал губы, но заставил себя улыбнуться.

— Больше такого не повторится. Ты наша маленькая радость, — поднялся с колен Ефим и чмокнул Прохора в лоб. — Я обещаю, что ты выживешь, что доживёшь до весны и больше не будешь болеть. Будешь сильнее. И летать научишься, как настоящий полукровка!

— Правда? — глаза ребёнка загорелись. — Я буду летать? Правда?

— Я обещаю. Я сам научу тебя, как перелиняешь, да крылья окрепнут, — Ефим прижал руку к сердцу, а затем перевёл взгляд на Федоту и сказал уставшим голосом: — Я в поле, отец скоро с патрулирования вернётся, надо матери помочь. Присмотри за ним, он последний у нас.

Деваха не ответила и чмокнула брата в лоб. Антон стоял, прижавшись к стене, невидимый и неслышимый, словно призрак, свидетель чужой жизни. «Детей… сожрали демоны… он пошутил? — усмехнулся он своим мыслям. — Это как старообрядцы, но более отбитые. Я знал… не надо было от бессонницы ничего пить… или я не пил? Не помню… боже».