Рождение тьмы

— Вальтер -

Я вдыхал ужасный смрад, забивающий нос. Вдалеке гремели цепи, которые казались мне звоном колоколов кафедральных соборов, какие я слышал при жизни. Вспомнил о том, как в последний раз видел вспышку света, ударившую во взгляд. Вспомнил и свист пули, врезавшуюся мне в глаз. Это ведь был мой товарищ, Эраст. Помню, как дуло его пистолета смотрело мне в лицо. Помню, как по его лицу в копоти катились слезы, как он хныкал, утирал свой разбитый нос, но нажал на курок. То давление, ощущение расплющившегося, запавшего от бессонницы глаза. И тьма.

Я вдыхал ужасный смрад, забивающий нос. Вдалеке гремели цепи, которые казались мне звоном колоколов кафедральных соборов, какие я слышал при жизни. Вспомнил о том, как в последний раз видел вспышку света, ударившую во взгляд. Вспомнил и свист пули, врезавшуюся мне в глаз. Это ведь был мой товарищ, Эраст. Помню, как дуло его пистолета смотрело мне в лицо. Помню, как по его лицу в копоти катились слезы, как он хныкал, утирал свой разбитый нос, но нажал на курок. То давление, ощущение расплющившегося, запавшего от бессонницы глаза. И тьма.

Я приложил руку к глазнице, нащупал пальцами пустоту, которую не могли скрыть обгоревшие веки. Ветер дул мне прямо в лицо, мне показалось, что он хочет меня оставить здесь. В темноте, в одиночестве. Это очень похоже на тот окоп, где я был. Сырость, писк крысы и пронизывающий холодный ветер, от которого не мог согреть огонь.

Не помню, сколько я уже тут стою, на берегу какой-то реки. Ее темная вода, похожая на керосин, спокойно плещется внизу, успокаивая своими вязкими переливами мой измученный мозг. Даже в этой темноте помимо звона далеких цепей мне кажется, что вдалеке грохочут канонады артиллерийских орудий. Почему я стою? У меня же не было ног. Помню, как лежал в вязкой, вонючей грязи, глядел, как из нижней моей половины вываливаются кишки. Помню, как пытался судорожными руками запихать их в себя. А сейчас у меня есть ноги. Не знаю, чудо это или смерть.

Эраст тогда увидел меня без ног, когда в наш окоп прилетел снаряд. Я помню его испуганный визг, побледневшее лицо. Помню, как его вырвало желчью и кровью рядом с останками моего тела, которое пыталось на последней издыхании справиться со смертью. Он тогда кинулся ко мне, взял мое лицо в руки, рыдал, чтобы я не орал так громко, что нас услышат. А орал я тогда, что перед глазами все плыло, переливалось белыми и красными пятнами, прямо как кровь, вытекающая из моих вен и артерий.

Его пистолет, который трясся у Эраста в руках. Кажется… кажется, я сам попросил его застрелить меня. Не помню, что меня тогда толкнуло на это. Я хотел жить, но, видимо, понял, что выпавшие кишки и отсутствие всего ниже — это плохой аргумент для выживания. Где-то вдалеке выли мои сослуживцы в унисон с тем ветром, омывающим наши обугленные, замерзшие тела. Я сказал Эрасту тогда, что я уже не жилец и не хочу ждать смерти, пусть он пристрелит меня сам. Он истерил тогда, что не будет, что я его друг и он не будет в меня стрелять.

— Да пристрели ты меня уже, ублюдок! — заорал я в ответ, глядя прямо в его покрасневшие голубые глаза, которые еще в начале войны были ясными и добрыми. У меня почти не было сил, кровь покидала меня вместе с жизнью. Мне казалось, что моя душа впитается в землю прямо как моя кровь. — Видишь же, у меня кишки наружу. Идиот! Стреляй! Я не выживу! Стреляй, я тебе говорю!

И он нажал на курок.

А где я сейчас? Я не знаю. Мне всегда казалось, что после смерти ничего нет. Мама заверяла, что с фронта меня заберут ангелы. Почему они не пришли? Разве я был плохим человеком? Хотя…я даже не молился, когда увидел пистолет, направленный мне в голову. Я даже не плакал. Слезы высохли на том ветру или просто примерзли к моему лицу. Я, наверняка, уже тогда был мертв, а все мои попытки были лишь предсмертными конвульсиями.

Мама показывала мне иконы в детстве, помню архангела Михаила. Она говорила, что он покровитель воинов. Я всегда хотел быть воином и защищать свою страну. Его грозный лик, его копье, ногу, попирающую Змея. Помню, молился перед фронтом, просил благословения и спасения от смерти, чтобы шальная пуля прошла мимо.

Разве я сделал тогда недостаточно? Разве я заслужил? Да, я убивал. Да, я насиловал и грабил. Но я хотел жить! Жить! Мне дали приказ! Я не виновен! Это они виноваты во всем! Они виноваты! Я помню ту деревушку, куда мы пришли. Местные тогда уже забили весь скот и пожгли посевы. Голод тогда скручивал желудок, я тогда уже грыз собственный ремень, чтобы не забыть, как вообще жевать. Та баланда с походной кухни была из тех крыс, которых мы ловили. А там, там тоже был голод. Но эти люди. Они смотрели на нас как на зверей.

Помню, как мы ворвались в какой-то домик. Там была женщина, прижимавшая младенца к груди. Не знаю, что меня тогда нашло, когда я увидел женское тело. Я набросился на нее, ребенок упал на пол и завыл. Мне было плевать. Я ударил ее, орал, что она оставила нас голодать. Она кричала, плакала и пыталась ударить меня в ответ, но даже голодным я был сильнее. Я заломил ей тогда руки и уложи на пол, задрал ее руки и вошел в нее. Помню, как вколачивался в ее измученное тело, держал ее за бедра. Мне было хорошо, она была теплой, не такой, как леса и окопы, где я провел последние месяцы. Кто-то подобрал ребенка. Вроде кто-то пристрелил и предложил приготовить, потому что есть хотелось сильнее, чем задумываться о том, что вы вообще творили.

По ее ногам тогда текла кровь, она уже была без сознания, лишь всхлипывала изредка или задыхалась, я не могу припомнить. Мне было плевать на то, что хотела. Товарищи подгоняли меня, потому что тоже хотели женского тела. Но я был первым. И кажется, тогда был доволен. Кончив, я вышел из нее и отошёл, позволяя другим насладиться. Меня больше беспокоил голод.

Я тогда развел печь том доме, глядел на танцующие внутри пламя, грел обмороженные руки. Слышал тихие постанывания товарищей, кто удовлетворялся с женщиной. Может взять ее с собой, как походную жену? Я никогда не был женат, не успел. Я мечтал, что вернусь с фронта и найду себе в своей деревне красавицу-жену, у нас будет трое детей, свой огород и скотина, птицы. Мама всегда хотела, чтобы я был счастлив. А был ли я счастлив? Да, был. Кажется… я не помню.

А где моя мама сейчас? Ей уже сказали, что меня больше нет? Не хочу, чтобы она видела мое тело… Надеюсь, Эраст закопал меня и забыл, где оставил. А сейчас нет ни мамы, ни Эраста, ни того ветра, ни гула снарядов. Я один. Снова. Я всегда был один, даже в том проклятом окопе.

Сделал шаг, пошел вдоль берега реки, оглядывая высокие, покрытые темнотой своды. Не могу видеть, где они заканчиваются. Я крикнул, эхо не разошлось, стены поглотили мой голос. Я как под водой, хотя вновь могу дышать. И думать тоже могу. Не помню, когда в последний раз позволял себе просто думать о чем-то кроме голода и страха перед смертью.

Мне нравилось рисовать в детстве, мама часто водила меня на парады. Я часто видел солдат, наш сосед был военным. Я бегал к нему через забор и просил показать форму, дать мне ее примерить. Мечтал о такой же. У него были ордена, медали, они так красиво блестели на солнце и звенели, если их потрясти. Я много рисовал себя в форме, представлял, какие ордена будут у меня. Мама говорила, что у меня талант, что не надо мне на фронт, лучше бы в академию художеств пошел. Но как я мог тогда оставить свою мечту о славе?

Тогда я не знал войны и думал, что вернусь домой героем. Все в нашей деревне почитали того солдата, хотя были и те, кто шептались, что ни хрена он не воевал, а просто в тылу с бумажками отсиделся, вот и выслужился. Я не верил тогда. Сейчас же я думаю и о том, что лучше бы пошел учиться на художника.

На моих ногах нет обуви, камень холодит ступни, которые кажутся мне слишком чувствительными для конечностей, которых у меня не было в момент смерти. Я подошел к стене, провел по ней пальцами, меня передернуло от того могильного мороза, который пробежался по моей коже и отозвался где-то в позвоночнике.

Удивительно, но здесь я начинаю чувствовать себя спокойнее, тут тихо, нет выстрелов, нет криков и боли. Я втянул носом воздух, пахнет лишь каким-то пеплом, который напомнил мне пламя в той печи. Время смешалось, воспоминания скачут как необъезженные лошади у меня в голове. Помню я и как познакомился с Эрастом. Он был из города, красивый, младше меня всего на полгода. Его отец был полковником в отставке и посчитал, что самый младший из сыновей обязан пойти на фронт и защищать их фамилию. Я завидовал ему тогда, что у него был отец. У него всегда было самое чистое обмундирование и даже какой-то трофейный пистолет, подаренный ему отцом.

Эраст был хорошим другом, мы были в одном взводе, нас перебрасывали вместе с одного направления на другое. Не помню, в какой момент он начал становится черствым и слегка поехавшим на голову. Или я сам был таким? Помню, как он показывал миниатюру своей невесты, которая ждала его с фронта. Ее звали…не помню как, Мими вроде или Сиси. Не важно. Красивая она была, зараза! Эраст всегда светлел, когда смотрел на кулон с ее миниатюрой. Я ему завидовал, но он был моим другом, боевым товарищем. Мы делили еду вместе.

И он разделил со мной самое страшное — мою смерть. Я забрал его последний патрон в свою глазницу. Это, наверное, смешно. У меня нет сил смеяться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.