Без чувств, без эмоций, выжить
- -
- 100%
- +
– И что, распять родителей? – Рыжая поджала руки подмышки, но передумав налила себе вина́, сделав внушительный глоток.
– Нужно не распять, а понять. Как говорят, принять, понять и отпустить.
– Ага, было бы кого отпускать. – Воспрянул Валентин, закинув ещё глоток. Все молчаливые взгляды устремились снова на него.
Может, под молчаливым давлением нашего ожидания, может, под давлением алкоголя, а может, он просто получил, первый раз за всё это время выговориться, но его история полилась следом. Мы ещё не отошли от душещипательных откровений Оксаны, как нас решил пронзить своей биографией Валентин. Парень с самыми грустными глазами, ожидать от этой истории было нечего.
– Меня не то, что отпустили, меня выжили из дома. Они, то пили, то дрались, то мирились, то снова пили, да даже в перерывах, когда они просто жили подобием семьи, у них всё было синхронно даже нелюбовь ко мне. Я из дома бежал без оглядки, я даже паспорт ещё не получил, мне шестнадцати не было.
– Сейчас в четырнадцать выдают. – Вдруг брякнул Егор.
– А у меня его и в пятнадцать не было. Не знаю. – И этот щупленький невысокий паренёк с большими грустными глазами цвета неба залихватски закинул в себя полстакана почти чистого виски. Затряс рукой, тут же запил колой из бутылки, и утирая намокшие от слёз глаза, стал рассказывать о том, как его не любили, как на него кричали.
Да на кого не кричали родители, мне кажется, нет такого счастливого существа. Да, мне не говорили, «ты во всём виноват», «ты загубил мне жизнь».
Не знаю, насколько он говорил правду, мы могли лишь предполагать, либо верить, либо нет.
Представить десяти – двенадцатилетнего парнишку, которому заявили, чтобы он убирался из дома, и он это делал. Жил в сарае всё лето, где хранят дрова, по-тихому шмонал по грядкам в поиске овощей, это был просто предел. Рядом с ним я должен был звонить родителям и извиниться за всё, что причинил им.
– Они меня реально ненавидели. – Выпалил он, кто-то попытался хоть как-то оправдать его родителей. – Я ушёл из дома, а меня никто не искал, никто не интересовался, где я. Я всё лето ночевал на улице.
– И они не знали об этом? – Даже наш шутник Павел стал мрачнее позавчерашнего грозового венского утра.
– Нет, они просто забыли, что я есть. – Усмехнулся Валя, продолжая поднимать алкогольный градус своего организма. – Я когда забирал аттестат из школы, чтобы в училище на повара поступить, меня спросили: «родители-то в курсе», «да, в курсе», директор тогда заявил мне, «а если спрошу?». Я чуть не рассмеялся, да они бы ему ответили: «кто забирает? Сын? Какой сын, нет у нас никакого сына». Да всем было по фигу и директору этому нашей… школы. – Он вставил очень крепкое по нецензурности словечко. – Тот ещё бухарик. Им было всё равно, и то, что я пух с голода живя в общаге при пту и питаясь на редкие заработки, и когда днём учился, а по ночам мыл соседнее здание. Когда мне первый раз пришлось раздеться перед этим педофилом. Мне шестнадцать, ему сорок шесть. Волосатый как медведь, а куда деваться, жрать-то хочется. Я так почти три года прожил. Он меня лапал, облизывал. Заставлял такие вещи делать, которые даже здесь ужаснули бы. – Валентин разразился пьяным неестественным смехом. -Мы все словно попали на шоу злобного клоуна, который вот-вот вынет ружьё и перестреляет всех нас. Даже Стен размяк, потеряв своё «всё знаю, некуда послать».
– Тише, тише дружище, ты что. – Погладила его Оксана.
– Да, блин, Оксана. Он меня имел, на мне имел. Он же меня фотографировал в таких позах да с такими предметами во всех местах и о́рганах, а потом продавал всё это в сети. Где наша хвалёная статья за педофилию? Они бы лучше стипендию сделали человеческую. Да ладно, пофиг. – Он хлопнул стаканом об стол, что все вздрогнули, как стакан не рассы́пался в осколки, это чудо.
Все уже поняли, что Валентин пьян в хлам. Как любит говорить Пашка: «Не просто в хлам, прямо в металлолом». Который нужно захватить и отгрузить на кровать.
В воздухе зависла пауза, долгая, молчаливая, тяжёлая. Мы все замерли в ожидании развязки.
– Давайте так! – Скрипнул стулом Стен. – Всё в прошлом, сейчас мы далеко, мы живы. Нужно расслабиться. Ксюша, давай караоке. Никита, включи даме аппаратуру.
На террасе началась суета, стулья заскрипели, пьяные обнимались, караоке гремел привычным стучащим ритмом, едва похожим на музыку, скорее звуки телефонов начала двухтысячных, но разве это важно, когда душа просит праздника, зализывая разодранные душевные раны. Откуда девушки знают такие песни как «угонщица», «младший лейтенант», «пропадаю я», это же из прошлой жизни. Мы тогда детьми были, а некоторых, наверное, и вовсе не было.
Никита не удержался, и они с Егором, и теперь устраивали что-то типа, давайте поиграем, в съёмки видеоклипа. Самым фактурным было, когда Оксана наперебой с Наташей просто орали «забери солнце с собою, оно меня не греет, слышишь». Не попав ни в одну ноту, они орали с усилием болельщиц футбола, на решающем матче и караоке сжалившись выплюнул им 100 баллов. Они завизжали и повторили ещё раза три этот въевшийся на подкорку некогда хит, но теперь уже не выше, чем девяносто пять. Не знаю, в какой-то момент вырубился Валентин, но ни крики в караоке, ни то, когда его несли в спальню, даже не намекнули на то, чтобы он открыл веки.
– Он вообще жив? – Мне не хотелось проснуться с остывшим телом в одной комнате, да и в целом не хотелось такого финала. Особенно после этой исповеди, моё отношение к этому парню кардинально изменилось.
Если Оксана казалась птицей Фениксом, неким солдатом Джен, то Валентин вызывал приступ сочувствия и человеком, которому я едва ли теперь смогу сказать грубое слово. Одно осталось неотвеченным, что же такое заставлял делать тот волосатый старик?
Воскресное утро приветствовало ранним мучительным пробуждением от удушающего запаха перегара. Из-за закрашенного стекла, служившего окном, было абсолютно не ясно, день, утро или ночь. Это конечно, давало порой выспаться, но и мучило каким-то ощущением пленника. Думаю, после этого общежития, мне будет грозить минимум приступы клаустрофобии.
Егор спал в холле на диване, скорее всего, выгнанный устойчивым запахом перегара. Во дворе лил дождь стеной. На кухне сидели оператор и Стен. За ноутбуком, что-то обсуждая.
– Сколько времени? – Нахмурился директор, ища что-то на столе.
– Семь пятнадцать, – пробубнил, не отрываясь от ноутбука оператор.
Впервые я видел, как заказывался завтрак. Всё оказалось куда проще, чем я думал. Стен просто набрал какой-то номер и что-то пробубнил, наверное, на английском. Я понял словно стандарт.
– Николай, прими, пожалуйста, завтрак. А то он опять будет орать под воротами полчаса. Никита, подожди, это лучше вырезать, видишь, вот здесь ты отражаешься с камерой. И кто-то бубнит за кадром.
– Судя по всему, ты. – Усмехнулся оператор.
– Реж тогда. Стоп. Ещё, ещё, вот, стоп. Николай, включи, пожалуйста, кофе машину. Спасибо.
Ощущал себя лишним, но укрыться было негде. Студия закрыта, в остальных местах кто-нибудь да спит.
«
Воскресение вместе»
Несмотря на то, что мы вполне добросовестно убирали все пространство, всё равно каждое воскресенье был клининг. Неважно, дождь или солнце. До четырёх никого не должно быть внутри здания. Не было времени «от», было время «до». Пришлось умышленно топтаться на выходе, перепроверяя содержимое лёгкого рюкзака, представьте, какого перепроверять содержимое из паспорта, солнечных очков и путеводителя. Я и в этом был фаталист, о том, как я узнал значение этого слова, отдельная история. Так, вот даже в попытке урвать кусок внимания, а может, провести день вместе, я также был фаталистом. Получится сегодня, отлично. Не получится, что ж, жаль, но не судьба.
Судьба!
Маша шла.
Не судьба!
Шла она не одна, а с девчонками, внутри всё похолодело от разочарования, и горечь упущенного засела в горле. Непринуждённо, в свойственном мне стиле, раскачиваюсь, расшаркиваюсь, дурачусь, присоединяюсь. Веселю. Насколько могу. Получается слабовато, не быть мне стендап-комиком.
И тут, судьба!
Наташа с Оксаной двинули в сторону трамвайной остановки, а Маша пошла прямо, оставалось быстро определиться.
– Ты не против, если я составлю тебе компанию?
Она равнодушно пожала плечами, именно так мне было разрешено провести единственный выходной в её компании. То же неплохо, в целом же неважно какими способами, главное – получить своё.
– Маша, можно сделать тебе предложение? – Попытался выдавить залихватское настроение, чуть опережая собеседницу. Или выражусь чуть искреннее, я пытался быть «мега-мачо». Она потупила взгляд, чуть вскинув брови, этакое «это ещё что за…» – Оно дерзкое, но приличное. – Откуда у меня возникали эти слова. Во всём виноват Чехов? Прочитал вчера два рассказа из оставленной кем-то книге в холле.
– Какое, ещё? – её слова оборвались в странной последовательности. Она недоговорила, само существительное словно оно обжигало горло. Сработало.
– Очень и очень важное для меня событие, но боюсь быть непонятным или отвергнутым.
Она втянула шею в плечи и ещё чуть ускорила шаг.
– Я давно уже думаю об этом, очень… – Во мне вспыхнул азарт, я понимал, что на верном пути. – Но, я понимаю. Скорее всего, ты не захочешь.
Она закурила.
Осознаю, сейчас могу передавить, и шутка не выстрелит, как пружина, которую слишком сжали, и она сломалась.
– С самого первого дня, когда я увидел это. – Я полез в рюкзак остановившись, собеседница нехотя застыла в ожидании, поглядывая косясь на мои движения. – Вот, – вынул брошюру – путеводитель по Вене. – С первого дня я хочу сюда. Парк аттракционов.
Ткнул пальцем в рекламу изображающее колесо обозрения с дощатыми вагонами вместо привычных круглых капсул с сидениями.
Она заулыбалась, словно ей сообщили. «Вашу ногу мы ампутировать не будем, всё прошло».
– Ну, серьёзно. Пошли! Одному, мне будет невесело.
– Что это? – Улыбалась всегда столь серьёзная брюнетка и оказалось у неё очень милая улыбка и шикарные белые зубы, несмотря на то что она много курит.
– Парк аттракционов! – Выпалил я гордо. – Здесь написано, что он лучший в Европе. Вот!
– Ты серьёзно? – И она рассмеялась, запрокинув голову вверх рассмеявшись.
Шутка сработала, она не припиралась, не протестовала и не пыталась отказаться. Плечом к плечу мы стояли посреди тротуара, исследуя карту, пытаясь понять, где мы в данный момент, пока зловредна седая старушка с кудрями, злобно не затрезвонила в мерзкий вело звоночек, давая понять, это велодорожка и объезжать она не планирует. Этот обозлённый белый одуванчик на красном велосипеде добил пошатнувшуюся стену, которую обычно Мария возводила почти до облаков.
Кстати, мы слышали, как старушка продолжает воспитывать пешеходов эдак ещё раза три, пока не свернули в переулок. Тротуар метра три точно, а ей принципиально эти шестьдесят сантиметров принадлежат ей, вот такие они, эти австрийские старушки на велосипеде.
Парк мы искали недолго, но добравшись, мы уже дурачились то толкая друг друга бёдрами, то отбирая небольшую бутылку воды.
Мы катались на воздушных батутах по воде, взмывали на высоту сто метров, где нас крутило и болтало, уводя завтрак обратно к горлу. Третий спуск на водном батуте завершился крутой волной, окатив нас так, что мокрыми были и носки, и волосы.
Нас спасло, что несмотря на утренний дождь, после полудня жара набирала градусы почти под тридцать, но нам хватило приключений, и высушив одежду в специальных кабинках, мы ещё катались на том самом колесе обозрения с дощатыми вагончиками, который был изображён в путеводители. Мы о чём-то болтали и даже не смотрели в окно. Так, что самое удовольствие от колеса обозрения и не ощутили.
Незримый тумблер сработал внутри моей спутницы. Ещё с утра, ещё вчера и даже в прошлый раз, она держала чуткую оборону от вторжения в её мир, который она обнесла, казалось бы, нерушимой стеной, создав этакий непробиваемый заслон.
– Маш, а можно всё же… – я держал паузу. Раз шутка сработала раз, то может, и ещё.
– Что? Ещё предложение? – Выпалила она, без намёка на раздражение и даже не закатив глаза.
– Ага! Ещё одно.
Молчаливо выждав ещё её столь же осторожный, чуть с раздражением:
– Какое?
– Что? Какое?
– Предложение! – Поджала она руки.
Пауза, и…
– Шницель. Я хочу шницель. Настоящий венский шницель! Очень хочу.
– Что? – и она смеялась как безумная.
– Говорю же, хочу шницель.
– Это желание, а не предложение. – Она выдохнула, сдерживая порывы смеха. – Ты ненормальный.
– Есть такое. – Оставалось поддерживать амплуа, бравого парня умеющего лавировать по волнам юмора. – Предложение вот в чём: мы найдём заведение, где подают настоящий шницель! А не мамину котлету в сухарях. И моё предложение, я оплачиваю обед, если ты найдёшь мне настоящий шницель.
– А как я тебе его найду?
– А ты постарайся, хватит уже увиливать. Ты же знаешь английский, вот давай помогай.
Мы припирались ещё, здесь же австрийский нужен, а не английский, и как я тебе найду шницель, главное, мы смеялись от души и так, что прохожие оборачивались и тоже улыбались.
– Молодые люди, давайте на водную экскурсию по Дунаю. Давайте. – Вклинилась пожилая дамочка, пока мы веселились, блуждая по Вене.
От прогулки мы отказались, но попросили подсказать, где же нам отведать знаменитого венского шницеля.
– Где, где? – Помялась дамочка с рыжей кудрявой копной, явно крашенной чем-то вроде хны. – У Азика всё вкусно. Идите прямо до вот того дома. – Указала она узловатым пальцем. – Там повернёте налево и пройдёте, один, два, три дома. Направо и чуть-чуть прямо. Там кафе. Как же оно называется. Как же… – Запамятовала дама. – Не помню. Там синяя штука над витриной. Вот, увидите справа бар Кактус. Посмотрите, вот тут Кактус, а вот здесь его ресторан. У него всё вкусно.
Она показывала жестами, больше говоря «так» и «вот, так».
– Может, всё же на прогулку по Дунаю, – подмигнула она.
Мы откланялись, оправдавшись желанием съесть вкусный шницель у Азика. Пообещав, подумать над прогулкой по Дунаю, и на этом откланялись.
Кафе оказалось явно неавстрийским. Не знаем кто же это Азик или Айзик, но ресторан был не рестораном, а бистро, в ожидании мы озирались по столам и блюда у посетителей пестрели ароматами и красками специй.
– Шницель здесь будет не венский, а скорее всего, делийский.
Мы обсудили теорию того, что если индус живёт, например, в Австрии, то шницель может быть из говядины? Ответа мы не нашли, зато сидели в ожидании меню минут тридцать, пока листали меню, надышались специями и резюмировав, бабуля отомстила за отказ от теплохода. Шницеля в меню не было. Были креветки, были ризотто, была паста и какие-то супы, но вот шницеля не было. Я бы заказал что-нибудь наугад, но моя строптивая спутница, сдёрнув меня со стула, уволокла на улицу. И тут-то самый бар Кактус, и на улице меню. И на трёх языках.
– Шницель есть! – Кивнула Маша и почти заволокла меня вовнутрь. Я уже готов был привычно пойти в Макдональдс и воспользоваться се́нсорным табло решить вопрос со своим обедом.
Обсудив что-то непонятными мне звуками, она усадила меня за стол возле окна, закинув сумку на подоконник, она вооружилась меню, переводя по пунктам.
– Кстати, он сказал, что у него шницель настоящий, потому что ещё его дед держал здесь ресторан. – Мы осмотрелись в обычном кафе в стиле лофт. – Ну, может, здесь это в Вене… – резюмировала спорный вопрос она.
Когда мы попытались заказать Апероль, бармен возмутился:
– Он говорит, что есть шницель под Апероль это преступление, только пиво! – перевела Маша, но что-то спросила про вино. – Вино можно, но у него лучшее пиво, утверждает он. – Она спросила что-то ещё. – Он владелец этого кафе, и это не бар. Но по вечерам здесь музыка.
Они поговорили о чём-то ещё, я даже успел приревновать. Ведь это мне стоило ухищрений и усилий, чтобы она так кардинально сменила настроение с недоверчиво-молчаливого, а я сижу словно попрошайка на обочине, пока она флиртует с этим австрийцем, владельцем кафе, в хипстерской клетчатой рубашке, собранными в объёмный хвост волосами, всё это придаёт ему вид уверенного в себе человека. Ревность стала грызть меня, как голодный грызун, найденный только, что сухарик.
– Он говорит по средам здесь джаз. В эту среду будет уникальная группа, которая много сейчас гастролирует, поэтому почти не бывает в Вене. Я бы сходила, – выдохнула девушка, а на лице осела грустная гримаса.
Мясо всё равно оказалось жёстким, и я не придираюсь к нему из ревности. Кстати, ревность прошла, в тот самый момент, когда кухни выпорхнул паренёк того же типажа, в таких же равных классического оттенка джинсах, трикотажных кроссовках, клетчатой рубахе и чёрном фартуке. Они помурлыкали друг с другом на своём непонятном нам языке, переглядывались, тот, что в фартуке не двусмысленно щипал того самого бармена-хозяина за ягодицы, и тут всё стало очевидным.
Может, просто сам шницель таков? Ну, жёсткий! А вот салат оказался вкусным. По его рекомендации мы взяли их фирменный салат с ростбифом. Который так и назывался «кактус». Такого я ещё не ел, а ещё и в куче листьев с мелкими помидорами, какие-то мелкие шарики похожие, на маринованный лук, но без специфичного вкуса, бурым соусом и какой-то бежевой стружкой. Этот салат стал ещё одной ступенью на той лестнице, по которой я карабкался от своего прошлого, к жизни о которой так рьяно мечтал.
А о чём ещё мечтать парню, выросшему в небольшом провинциальном городе, два – три поколения семьи предков которого точно не бывали дальше областного городишки. А тут ты их потомок, в другой стране, и это нетуристические Египет или Турция. Это одна из самых ярких столиц одной из знаковых европейских стран. Это же почти совершенно другой мир. И вот я ем блюдо, о котором твои родные даже представления не имеют. Ты даже не можешь понять из чего оно.
Мы совершенно потерялись во времени, так что, выходя, попали уже в ночной город, подёрнутый мелкими огоньками фонарей. Кстати, после пива, нам разрешили заказать Апероль, и повторить его, а после того мы попросили счёт, он неожиданное для нас сделал комплимент из двух бокалов красного вина. Явно подбирая слова на английском, бармен которого, как и семьдесят процентов мужчин в этой стране зовут Карл. Так вот, Карл рассказал, что покупает вино у местного фермера и такого в Вене не найти.
Вечер был пряным, словно кто-то подогрел вино, добавил в него немного специй и вылил в воздух. Хотелось фруктов, вина, звёздного неба и поцелуев. Такие фрагменты в жизни ты запоминаешь сильнее, чем фотоснимок на заставке в телефоне.
Сегодня выполнены были три пункта. Побывал в парке Вены, поужинал в достойном ресторане, и сводил на свидание девушку, к тому же смог оплатить счёт, даже не подсчитывая в уме, хватит ли денег. Аккуратно запрятанные во внутренний карман сто евро были почти бронёй от проблем.
«
Вкус откровений – горечь
»
– Ещё даже год назад, я не мог подумать о том, что буду вот так, просто гулять по Вене. Мне кажется, тогда я даже не знал, как называется столица Австрии. Или постоянно путал с каким-нибудь другим названием. – Я нервно рассмеялся, знаете, когда твой смех на надрыве звучит резкими звуками.
Она лишь улыбнувшись пожала плечами.
– А ещё я подумал о родителях. Они никогда не были за границей, так же, как и их родители, думаю многие из моих потомков, не были за границей. А я вот добрался. Неважно какой ценой… – И тут я замолчал подумав, что действительно, ключевое это цена вопроса.
– Ты скучаешь по ним? – Она обрубила тишину, облокотившись на бетонную стену, по которой извивались какие-то странные трубы.
– Нет, я в семье был словно пришитый карман к классическим брюкам с отглаженными стрелками. Знаешь, прямо вот не подходил по всем параметрам. – Мы оба закурили. – Эдакий гадкий утёнок в обычной птичьей семьи.
– Утёнок потом стал лебедем.
– Отлично, но надеюсь, не лебедем по-венски на вертеле.
Мы оба рассмеялись.
– Если подумать о том, что я гуляю по центру Австрии, только что сходил в ресторан, был в парке, сейчас на берегу Дуная, шатаюсь ничем не обременённый, то всё очень даже отлично, но только сто́ит представить то обстоятельство, которое позволило это… – Я осёкся. Думаю, она не поддержала, потому что внутри также что-то свербело.
Июль, девять вечера, но уже стемнело. Мы не торопимся. Да, мы могли уже вернуться обратно, но оттягивали возвращение. Ещё пару недель назад, я не знал, чем себя занять до пяти, сейчас уже девять и мне не хочется обратно. Купили в очень миниатюрном магазине вино. Такие сувенирно-продуктовые лавки встречаются очень часто в центре Вены и держат их, как правило, либо индусы, либо азиаты.
Сидим на берегу Дуная, отгоняя мошкару и мысли.
– Как тебе Вена? – Вот, всё, что я мог выдавить изрядно выпив, но вроде не захмелев, к тому же это вопрос человеку, которого я знаю больше месяца. «Как тебе Вена?».
– Мне не с чем сравнивать. – Она снова переключилась в режим скупости слов.
– Аналогично. Но мне нравится. – Выпалил я. – Ещё бы сходить на тот концерт в среду. Никогда не слышал австрийский джаз.
– А русский слышал?
Я лишь рассмеялся, она тоже. Мы оба поняли мой ответ.
– Это как новая страница в моей жизни, в которой я взрослею быстрее, чем за предыдущие двадцать четыре.
– А тебе сколько?
– Двадцать четыре. – Ей оказалось двадцать восемь.
– Как ты думаешь, ты бы смог побывать здесь, если бы не это… Ну, не порно? – Выдавила она, словно стеснялась последних слов.
– Думаю, нет. – Это был искренний ответ. Я и сам обдумывал это неоднократно. – Я отвечаю себе на этот вопрос, как один из плюсов того, что я ввязался в эту историю. Нет, я не жалуюсь, но тебе не кажется, что здесь всё достаточно странно?
– Что ты имеешь в виду?
Я рассказал о своём опыте в индустрии порно, о том, как это было у нас, даже изложил поэтапно, как это от того момента привело к этому, резанув фразой «здесь всё как-то странно, тебе не кажется?»
Она лишь пожала плечами.
– Ну, ты же сам согласился сниматься в порностудии, которая в другой стране. Согласился жить при студии… Что здесь странного?
– У меня было первое ощущение, что нас здесь к чему-то готовят, знаешь как свиней откармливают перед убоем, так и нас. Ну, должно́ же что-то быть. Они столько тратят.
– Причина, по которой тебя это смущает, понятно. Очень понятно, но за месяц всё вышло бы уже наружу. – Она сделала глоток вина́ и отмахнулась от мошкары, которой вроде бы уже и не было. – Насколько я знаю, здесь с этим бизнесом проще, чем у нас. Но я могу ошибаться.
Я не думал об этом. Вот, ещё одно оправдание происходящего в копилку, «всё будет хорошо», если бы я знал тогда, в тот день, но тогда мне было хорошо. Даже слишком. Я разоткровенничался в какой-то момент о том, что думал, никому никогда говорить не буду.
– Когда я учился в школе, у нас был, конечно, эталон, этакого успешного паренька. Мы прозвали его «принц», подкрепляя очень негативной интонацией. Думаю, везде есть такие. – Затянувшись тремя отрывистыми затяжками, обдумывая, зачем я это рассказываю; интересно ли ей; но продолжил. – Так, вот у Ашотика. Да это его имя. И он учился в нашем классе. И это не Москва или Петербург, это Аткарск. Так, вот у отца, этого Ашотика был бизнес в Праге или в Варшаве, нет, всё же, по-моему, в Праге. Я завидовал ему, да что я, мы все завидовали ему, его семье, ученики, учителя, наши родители и собственно все обитатели этого поселения, знающие эту семью. Я люто ненавидел его, но старался быть «своим» чуваком для него.
Машка закинула голову набок, раскинув волосы по плечам, поблёскивая хмельными глазами, внимательно слушая мою исповедь.
– К окончанию школы ему уже была готова квартира не только в нашем захолустном городке, но и там. – Мотнул головой, – ну так, где был бизнес его отца. Да, опять же с его слов, но мы не сомневались в правдивости этих слов. – Я немного сбавил эмоции, чувствуя, что голос взвивается всё громче. – Представь, каждый учебный год начинался с его рассказов о какой-нибудь новой стране, эмоциях, еде, обычаях, людях, отелях, ресторанах… Все знали, что едва прозвенит последний звонок, Ашотик отправится в Прагу или в эту, в Варшаву. Да, неважно хоть в Прагу, хоть в Варшаву! Для нас оба этих места казались запредельными. – Затушив сигарету, достал из рюкзака брошюру, хотя в сумерках было непонятно, что это. – Я столько раз просматривал картинки европейских столиц и грезил о том, что увижу всё это… Сам! И вот я в Вене. Знаешь, если бы не эти подростковые комплексы, я бы, наверное, и не согласился на последние деньги лететь в другую страну. Для меня быть здесь всё равно что быть глухонемым, который не может ничего даже написать.