Культ свободы: этика и общество будущего

Артефакты такого альтруизма можно наблюдать до сих пор. Люди, особенно оказавшиеся внизу социальной лестницы, охотно преклоняются перед знаменитыми, высокопоставленными и богатыми, подражают им, они порой готовы идти на жертвы ради их милостивого внимания и близости к телу. Аналогия между рисунками 1.9 и 1.7 только подчеркивает – люди воспринимают тех, кто обладает высшим социальным статусом не просто как моральные примеры и авторитеты, но как близких, почти членов семьи. И наоборот, те, кто оказался в самом низу, при всем современном демократизме, никак не помещаются на один моральный уровень. Даже если внешне это прикрыто вежливостью, моральные чувства вызываемые бродягами, наркоманами, проститутками и прочими "падшими", редко бывают положительными. Все еще сильна корреляция между статусом и уважением, достоинство человека все еще оказывается привязанным к богатству, известности и даже происхождению.

Склонность и к покорности, и к помыканию не выдавливается так просто. Уже морально зрелые люди, вполне контролирующие свои эмоции и воспринимающие других как равных, легко поддаются давлению вышестоящих, особенно если ему открыто подчиняются другие. Вызывает законное возмущение феномен превращения личности в служивую пешку, готовую выполнять любое злодеяние, если высший по рангу принимает на себя ответственность. И конечно, можно без конца распространяться о том, что творит с вроде бы приличным человеком бесконтрольная власть, но я и так слишком отвлекся. В общем, иерархия еще настолько в крови, что одолевают сомнения – сможет ли разум преодолеть ее? Но возьмите детей. Они растут под постоянным давлением, в подчинении авторитету. И сначала в детском поведении нет никаких признаков будущей самостоятельности. Однако проходит совсем немного времени – и они уже родителями командуют. Так что все еще впереди.

– Ослабление сословной иерархии

И героическая мораль, и этика родились из сопротивления насилию. Естественно поэтому, что условия внешней войны не могли не оказывать влияния на то, что происходило внутри коллектива. Терпимость к насилию в коллективе зависит от уровня насилия вне его – сильной иерархии нужен сильный внешний враг. Что случится, если врага больше нет? Этика взбунтуется и коллектив рискует распасться. В физических терминах, если давление внутри коллектива будет больше давления снаружи – коллектива не будет. Вот почему когда война заменяется мирным сосуществованием, иерархия разрушается под действием справедливости – этика оценивает всякое иерархическое насилие как чрезмерное.

Как это происходило в жизни? С ростом специализации иерархия усложнялась, расширялась, неизбежно распадаясь на несколько конкурирующих ветвей – религиозную, светскую, финансовую/торговую – внутри которых в свою очередь плодились более мелкие конкуренты. Посередине моральной картины мы наблюдаем изменения, схожие с теми, что произошли в процессе горизонтального расширения коллектива. Чем выше иерархия, чем дальше друг от друга ее крайние ступени, но тем относительно ближе соседние. В свою очередь расширение иерархии привело к отчуждению на каждой из ступеней. Кроме того, родовые структуры, особенно внизу, в самом многочисленном месте иерархии, стали разрушаться и перемешиваться. Общество стало приобретать классовую структуру. Класс – это совокупность людей, не связанных ни происхождением, ни родственными узами, но и не являющихся антагонистами и врагами. Это морально равные, обладатели такого же достоинства, такие же. Можно сказать, посторонние друг для друга люди. Таким образом, сначала на уровне сословий, а затем и между ними появляются реальные возможности для борьбы и соперничества равноправия и сотрудничества. Соответственно, рождаются нейтральные, договорные нормы взаимодействия, не перекошенные в сторону альтруизма или эгоизма, милости или долга: сперва это писанные и нет кодексы корпоративного поведения – воинские, княжеские, купеческие, цеховые и т.п., а затем и внесословное право – гражданское и торговое, вершиной чего стало право частной собственности и лучшие образцы буржуазной морали. На мой взгляд, именно многажды оплеванные моральные ценности буржуа, позволившие в условиях сословного гнета создать первые мелкие капиталистические предприятия, основанные еще на честности и трудолюбии, а не на вооруженном грабеже, безжалостной конкуренции, финансовой спекуляции или государственной поддержке – наивысшая достигнутая пока моральная точка человечества. Которая, впрочем, оказалась быстро покинута в погоне за прибылью, ставшей высшей ценностью.

Полезно уточнить, что высота этой точки – не в труде на собственное благо как таковом, а в новом свободном и независимом производителе, в переходе от насилия с целью присвоения к товарному производству, которое в условиях массовой бедности принесло пользу всем, способствовав совершению экономического рывка цивилизации. Вероятно, ненасыщенность первых рынков позволила возникнуть благоприятному сочетанию собственного труда и общего блага, когда еще не возникла жестокая конкуренция, стимуляция спроса и потребительские кредиты. В этих условиях деньги были ближе к своей реальной ценности и труд, даже приносящий прибыль, имел все шансы быть не только свободным, но и морально похвальным – труд на себя превращался в труд на общее благо. Конечно, его моральность не была простым следствием рыночных условий, она была следствием честности в труде и обмене – что разумеется, не обязательно являлось массовым явлением. Однако, если в основе репутации аристократии, ее главной моральной ценностью была честь, то в случае производителя, предпринимателя – честь заменяется честностью. Доброе имя – основа доверия и база деловых отношений.

Разрыв сословных связей, прогресс в транспорте и производстве, рост населения и торговли привели к накоплению богатств и расцвету городов. Жители городов наслаждались большей свободой – независимостью от соседей, выбором супругов, профессии, работы и досуга, свободой передвижения и развлечений. Городской житель свободен потому, что он живет среди незнакомых, он становится частью публичного пространства. Жизнь в городе – это постоянный компромисс и договор, это свободные обьединения и гражданское общество, это путь к выборам власти.

– От сословий к равенству

Накопление ресурсов у низших классов, а также улучшение военных технологий, отчего военная сила перестала быть привилегией верхушки, приводят к росту самосознания и самоуважения огромных масс людей. Обостряются межсословные отношения, которые приобретают определенное сходство с враждой коллективов, чему также способствует тотальная и беззастенчивая эксплуатация. Человек все сильнее ассоциирует себя со своим классом – появляется классовое самосознание и ненависть к чужим. Вспыхивают восстания, плодятся секты. Кипит духовная жизнь, появляются гуманисты и утописты, множатся пророки, угадывающие альтернативу несправедливости в примитивном общинном равенстве – видимо благодаря генетической памяти о золотом веке? Не отстает и философия, прочно вставшая на платформу прав простого человека и озаботившаяся словами "равенство" и "социальная справедливость". Отдельная роль, усугубленная ростом грамотности населения, принадлежит художественному творчеству. Оно становится реалистичным и одновременно сплошь вымышленным, доведенным до крайности. Мастера слова используют вымысел, чтобы показать всю сложность человеческих отношений, обострить моральный конфликт и в конце концов поставить жирную точку в дискуссии о том, что так жить нельзя. Повествование – от текстового до изобразительного – превращается в моральное исследование. Не забудем о науке. Свобода окрыляет разум и ведет к пересмотру главного суеверия. Природа – не бог, а лишь законы, только и ждущие чтоб их открыли. На место бога претендует человек.

Таким образом, ядро культуры кипит возмущением, выливаясь в широкие массы и ведя дело к отказу от насилия, освященного религией и традициями. Выветривание из голов мифов с суевериями и расширение количества посторонних оказывает влияние на отношение к иерархии – она перестает вызывать какие-либо сакральные чувства. Моральное основание иерархии заменяется моральными идеалами, все более напоминающими равноправный договор. Накопление письменной культуры приводит к тому, что вместо происхождения начинают цениться способности, а личная благодетельность становится важнее наследственного благородства. Культура освобождает человека, делает его самостоятельнее. Появляется автономная этика свободного человека, требующая возможности свободного передвижения по иерархии – т.е. пока еще новые нормы ее построения, более справедливые. В отсутствии этой возможности, имущественное неравенство, а затем и богатство вообще, все больше воспринимается как морально недостойное, неправедное. Вместо этого начинает расти ценность разума, образования и профессионализма, почетность продуктивной деятельности и порицание праздности. Уважение к людям все больше базируется на трудовых и творческих успехах, а не на занимаемой ступеньке социальной лестницы или размере банковского счета. С ростом уровня образования и карьеры, растет ответственность, авторитет и моральные требования к человеку. Вот-вот наступят времена, когда быть богатым станет по-настоящему некрасиво.

И вот – ура! – справедливость все больше воспринимается массами как полное моральное равенство, требующее уничтожения иерархии. Кривая на рис. 1.9 становится почти горизонтальной. Ценность коллектива, когда-то сосредоточившаяся на вершине иерархии, а затем стекшая на ее нижние этажи, наконец накрывает поровну всех – каждый становится достоин уважения просто как личность. Сословная, иерархическая честь превращается в человеческое достоинство, которым отныне наделен каждый и которое не требует специальных знаков отличия или подтверждающих церемоний. Эта динамика подтверждает универсальность справедливости и обьективность нашего подхода к универсальности, потому что конечная причина этих изменений – рост взаимопонимания между людьми. Мы видим тут как преодолеваются биологические иерархические механизмы, которые принципиально противоречат свободе. Несмотря на то, что за долгое биологическое время преклонение перед силой успело отложиться в гены, а за период первобытного почитания богоизбранных успело превратиться в пресмыкание, разум оказывается способен на освобождение от всего этого груза.

– Роль благосостояния

Моральное равенство и вытекающие нормы сделали возможным честную торговлю и производство, инновации и исследования. Жить стало легче, жить стало богатей. Но не перепутана ли здесь причина и следствие? Может, все наоборот? Неспроста столь многих привлекает идея экономического или технологического детерминизма – научно-технический прогресс, который происходит как бы сам собой, ведет к росту производительных сил и общество послушно подстраивает свои институты под требования всемогущей экономики. Иными словами, может это исследования привели к изобретениям, те – к производству, то – к торговле, та – к праву, а то – к этике? Разумеется нет. Этика не вытекает из права, потому что этика не появляется из-под палки. Право не вытекает из торговли, потому что торговля без права, хотя бы неформального, невозможна. Торговля не вытекает из производства, потому что производить, уже не имея возможности продавать, бессмысленно. И наконец, изобретать то, что не может быть примененным, незачем. Ну, а творчество без свободы невозможно, это знает каждый. Все изобретения делались свободными и хоть немного образованными людьми.

Но эта очевидная логика, однако, оставляет открытым вопрос – а не влияет ли материальный прогресс и рост благосостояния в свою очередь на развитие этики? И да, и нет. Во-1-х, очевидно, что нищета и отсутствие самого необходимого никак не способствуют этике. Нищета может способствовать морали – сплоченности и взаимопомощи членов некой целеустремленной группы, причем морали, возможно, и принудительной. Но явно не этике – голодный человек не помышляет о свободе. Тогда может, в противоположность нищете, этике помогает благополучие? Действительно, обеспеченные люди менее зависимы от соседей, друзей и общины. И если в этих условиях коллективистская мораль никому больше не мешает, то наверное улучшаются этические нормы? Но на самом деле – кто защитит богатых? Кто сохранит их собственность? Обеспеченность сама по себе никакой роли не играет, вся она – лишь следствие устоявшихся норм, возможности безнаказанно копить и жиреть. Богатый на самом деле сильнее зависит от коллектива, чем бедный – он не только рискует умереть с голоду, но и потерять свои накопления! Вот почему богатый, если он не дурак, не рвется к свободе, а льнет к власти и задабривает бедных. Неравенство не может служить источником этики.

Во-2-х, с другой стороны, сытые люди добрее, это давно замечено. Они менее склонны к насилию, злобе, зависти и больше – к умственным занятиям, размышлениям. А вот это последнее уже явно влияет на этику и даже на свободу, вот тут наблюдается определенная связь. Рост собственности влияет на рост грамотности, тот – на рост мозга, тот – на рост этики. Означает ли сказанное, что можно нарисовать очередной график? Ведь благосостояние однозначно растет со временем? Наверное, да, но мне бы не хотелось делать слишком поспешных выводов. Например о том, что когда все будут иметь свою жилплощадь и легковой автомобиль, свобода свалится на нас сама собой. Не свалится, и это доказала история. Пока существуют неправедно богатые, этика будет стимулировать кровопролитие, ибо она такого не терпит.

В-3-х, общеизвестен факт, что богатые, вообще говоря, жлобы. Они ведут себя высокомерно и заносчиво, кичатся своим мнимым превосходством и считают что все им должны. Причины не так уж загадочны – осознание своего положения и привилегий, отчего нормальные люди кажутся им завистливыми неудачниками, которых не стоит принимать всерьез. Банальное материальное преимущество оказывается способно раздуть эго его обладателя до вселенских размеров.

В-4-х, люди, утомленные нуждой и недостатком самого необходимого, тоже не блещут моральными качествами. Человек, бедный по нынешним временам, казался бы богачом тысячелетие назад. И соответственно, его мораль явно ухудшилась, поскольку сейчас он ощущает себя неудачником, обделенным и, вполне вероятно, просто по-человечески завидует более успешным. Отчего его рука тянется к булыжнику.

В итоге, определяющим является относительный уровень благосостояния. До тех пор, пока этика озабочена балансом интересов, иначе и быть не может. Но значит ли это, что единственный приемлемый для этики уровень собственности – равный для всех? Едва ли. Равная собственность находится в опасной близости от отсутствия собственности – я надеюсь, вы не забыли друзья о законе бесконечного роста потребностей? Но и одной способности соображать для свободы мало. Независимость мысли должна дополняться независимостью тела, а это не получается без собственности. В условиях иерархии собственность – материальное воплощение насилия. Этика озабочена отсутствием насилия, но избавление от него происходит не путем отказа от собственности, а путем отказа от насилия во имя собственности. Собственность, насильственно накопленная на вершине иерархии, должна спускаться вниз, как и честь. Так что график, на самом деле, иной – с ростом благосостояния растут претензии на свободу и справедливость. Растет ли этика – наука пока не выяснила.

– Социальный договор

Так или иначе, мы приближаемся к торжественному моменту социального договора – полному и всеобщему окончанию войны "всех против всех". Главной его предпосылкой стал этический прогресс до точки восприятия другого как такого же человека. Все морально равны и готовы к справедливости и миру. Каждый индивид приобрел ценность, моральную автономию и вытекающий набор прав. И тем не менее первые идеи социального договора почему-то лишали человека его с такой кровью добытых прав. Мыслители, почти поголовно, предлагали ему от них отказаться и добровольно подчиниться власти или коллективу. Как-то у них у всех получалось, что человек вовсе не субьект договора, а его обьект, ведь именно о собственной свободе ему приходилось "договариваться" и, разумеется, удачно – свободы у него, по их замыслам, не оставалось, ибо оный договор непременно приводил к появлению, а значит и к оправданию, власти/правительства. Короче, не мирный договор, а позорная капитуляция. Конечно наши замыслы иные, друзья мои. Нет никаких сомнений, что индивид – единственный субьект социального договора. Никакой паллиатив, в виде договора между "народом и властью", или между "гражданами и государством", или между "налогоплательщиками и правительством", у нас не пройдет. Так конечно удобнее и проще с точки зрения апологетики власти и ее насилия, но какое отношение это имеет к конкретному человеку? Какая ему разница, кто там с кем помимо него договаривается?

Что же такое вдруг случилось с мыслителями? Идеи коллективного договора – следствие того факта, что серьезное насилие всегда осуществляется коллективно, ибо у индивида просто нет никаких шансов против коллектива. Вот и мыслители, воображавшие "войну всех против всех" как борьбу одиночек, сразу прозревали, хоть и неосознанно, как только дело доходило до договора. И оказывалось, что одинокий индивид вынужден подчиняться коллективной воле. Оттого само понятие "социальный договор" превратилось в синоним государственного насилия, в ловкое средство увековечить социальную войну. Давайте, чтобы не путаться, будем называть наш социальный договор, который войну, наоборот, прекращает – правильным, общим или просто договором.

Но откуда опять насилие? Разве моральный прогресс не достиг победного конца? Увы, насилие будет всегда, пока нет правильного договора, а его не будет пока моральные мотивы не займут в жизни людей подобающее место. А до этого еще далеко! Даже иерархия до конца не умерла, несмотря на всеобщее признание морального равенства. Да, друзья мои, оказывается, это еще не конец! Ступени социальной лестницы может быть формально и исчезли, но фактически они живы и здоровы – они видоизменились, стали более гибкими, даже текучими. Ибо пока есть борьба, будут победители и побежденные. А в таких условиях по-человечески договориться не получится. Морального равенства для прекращения борьбы и общего договора оказывается как-то недостаточно, не хватает чего-то. Может, желания быть моральным, а не казаться?

Так или иначе, равенство в условиях постоянного насилия теперь порождает группы как средство коллективного насилия. Группа – партия, братство, орден, банда и т.п. – тот же самый коллектив, но сложившийся не сам по себе, естественно-исторически, а искусственно, с единственной целью – борьбы за интересы его членов, независимо от того, как они идейно оформлены. Группа тоже требует "жертв", но жертвы эти вызваны не столько естественным альтруизмом, сколько эгоистическим авансом на будущее. Такая групповая "мораль" – это недоразвитая этика, не всеобщая, универсальная и нейтральная, а келейная, своеобразная и как правило выгодная, обеспечивающая свободу внутри группы за счет насилия ко всем остальным.

Как же быть? Очевидно, с группами надо поступить так же, как и с сословиями. Договор о ненасилии возможен только между равными, но морально равны могут быть только люди. И неравны, когда принадлежат разным группам, тоже. Поскольку любой коллектив, скрепленный групповой моралью есть инструмент насилия, то он – хоть класс, хоть партия, хоть целое государство – вообще исчезает из картины договора. Коллектив может навязать групповую мораль, но не может универсальную этику. И отсюда видно, что мир между государствами – это всего лишь разновидность или точнее звено общего договора, обьективно-исторический шаг к нему, а не политическая мудрость или целесообразность.

Подобные шаги – тоже вполне обьективные – наблюдались и внутри коллектива. Договор как бы спускался сверху вниз, охватывая все больше населения. Сначала дела решались внутри благородной элиты, потом к ним присоединись бандиты помельче, потом дошла очередь до вельмож побогаче, потом до буржуа победнее и наконец в помазании претендента на власть – выборах – стали участвовать все кому не лень. И на каждом этапе договаривались между собой конкретные равные по рангу люди, обьединенные общим интересом. Но договаривались против всех остальных и поэтому договор обязательно пересматривался, как только менялся расклад сил.

Участникам подобного договора приходится прибегать к силе, чтобы отстаивать свои позиции. Аргументы в споре может и меняются – восстания, бунты и революции раньше, демонстрации, забастовки и предвыборные кампании теперь – но не меняется суть. Однако выполнение договора, основанного не на этике, а на равновесии сил, требует внешнего гаранта. Кто будет следить за процедурой? В этом и ошибка мыслителей – договор не может быть основан на насилии или страхе перед ним. Пусть оно осуществляется коллективно, договор – дело лично каждого.

– Война одиночек

Те из вас, друзья, кто следил за изложением, в этом месте наверняка уже заметили парадокс. После стольких лет, после стольких усилий, после стольких моральных побед над иерархией и детерминизмом, люди оказались фактически там же, где и были – в состоянии войны всех против всех. Все морально равны и каждый противостоит всем. Ну ладно, я преувеличил. Исходная война одиночек – выдумка философов. Реальность прямо противоположна – не из войны одиночек получается общество, а из общества получается война одиночек. Есть ли еще какие-то изменения? Безусловно.

Во-1-х, изменились методы войны. Борьба ведется (будем оптимистами!) по правилам. Нормы покрывают все аспекты взаимодействия. Если это физическое насилие – применяются нормы демократической процедуры. Если экономическое – честная конкуренция. Если борьба идей – авторы стараются излагать свои мысли логично, ясно и доходчиво, а не просто обзывать оппонентов идиотами. По крайней мере, когда они этого не заслуживают.

Во-2-х, изменились цели борьбы. Если раньше на кону стояло выживание, то сейчас картина стала очень необычна. Цели размножились. Наряду с естественными – за власть, собственность, место в иерархии, появились новые – идеи. Люди идут на баррикады за идеи! Откуда они взялись? И почему люди следуют правилам борьбы?

Развитие мозга, грамотность и щадящие условия для воспитания здоровой детской психики имели неизбежный итог – религия устарела. Людей больше не устраивают сказки. Но что вместо них? Почему люди моральны, ведь все равно идет война? Наука на этот вопрос ответить не в состоянии, потому что она занимается реальностью, а не выдумками. Как ни крути, мораль – насилие над собой, ведущее к поражению в войне. Естественно, людям становится обидно и тогда насилие над собой автоматически распространяется на других. Да еще как! Число убитых за собственность не идет ни в какое сравнение с числом убитых за мораль. Мораль вызывает насилие! Собакой вертит хвост! И чтобы оправдать насилие над другими, люди теперь выдумывают идеалы – насилие все больше совершается не за чьи-то конкретные, признанные судом вины, а для пользы дела. Люди обнаружили цель – мы видим пробуждение осознанной этики, пусть пока и уродливой, порожденной скорее агрессивной природой гомо-сапиенса, чем его чистым разумом. Религии сменяются идеологиями, где целью борьбы и смыслом жизни обьявляются то свобода, то коммунизм, то общее благосостояние, то бог знает что еще. Люди обьединяются в борьбе за правильное будущее, за справедливость, но проблема в том, что никто не может это толком определить. Возникает вопрос, есть ли она на самом деле или справедливость – только надуманное оправдание неизбывной страсти гомо-сапиенса к насилию?

– Необьективная этика

Разумеется есть. Борьба не напрасна. Насилие все больше отдаляется от человека и уходит в область абстракций. Размышления вытесняют эмоции. Баланс интересов, что лежит в основе справедливости и норм, не может достигаться силой, нужны иные аргументы и разум их старательно ищет. Не скажу конечно за всех, но мы с вами заняты именно этим. Что же показывают нам чертежи?

Что пришествие общего договора идет параллельно процессу рождения единой этики – все менее субьективной. Баланс, мир и всеобщее согласие об окончательном отказе от насилия возможны – но только в результате полного отчуждения и нейтральности, когда стороны не связаны никакими лишними эмоциями. Ощущать моральное равенство мало – надо научиться ему следовать, осознанно и целенаправленно, истребить привязанность к коллективу и собственному "я" и заменить весь этот исторически-биологический балласт разумной, волевой обьективностью. Из морального равенства следует именно такая этика – максимально обьективная. Только подобное отношение к людям, свободное как от альтруизма, так и эгоизма, способно поставить все стороны договора на действительно равную платформу и тем создать справедливые нормы, исключающие всякое насилие. Очевидно, что эта этика также максимально универсальна, не зависит ни от культуры, ни от традиций, ни от чего-то еще, включая земное притяжение, откуда мы можем предположить, что это – та самая, искомая нами цель морального прогресса.