Культ свободы: этика и общество будущего
- -
- 100%
- +
Может показаться, что связь между совестью и насилием притянута за уши. Действительно ли худое всегда результат насилия? Ведь бывают, например, ситуации, когда добровольно согласованные действия – без насилия в его привычном понимании – приводят к ужасным последствиям и вполне могут вызвать угрызения совести. На это можно ответить, что подобная ошибка планирования – свидетельство того, что участники навлекли на себя силы вне их контроля. Тот факт, что это сделано добровольно, не означает, что этих сил и, следовательно насилия, не было. Оно произошло, хоть и непреднамерено, вызывалось конкретными действиями участников, да еще отягощалось их недостаточной продуманностью. Откуда и угрызения.
Или, скажем, другой случай – человек пообещал сделать кому-то лучше, но потом не смог или передумал. Совесть неспокойна, но почему? На мой взгляд, обещание блага – уже благо, так же как ожидание блага иногда большее благо, чем последующая реальная благость. Так что совесть тут права – отказ в благе аннулирует предыдущее благо, мечты оказываются попраны, а вся затея оставляет чувство горечи, недоумения и даже, возможно, желание поквитаться. Человеку явно стало хуже, пусть и не сразу.
Еще сильнее угрызения совести, когда человек не смог реально помочь, не спас, не проявил геройство. Но тут насилия с его стороны точно нет. Как же так? Разгадка в том, что совесть настолько древний механизм, что коренится еще во временах тесного коллектива, где все отношения были личными, а жизнь сплошь пронизана насилием. Тогда каждый нес ответственность за всех и попытка уклониться была чистейшим насилием. А вот с посторонними совесть не очень умеет работать. Действительно, многих ли она будет мучить за то, что где-то кто-то умер от голода? А ведь наверняка каждый мог бы сделать что-то, чтобы такого не произошло. В этой тесной привязанности к личной сфере – еще одно серьезное ограничение совести как этического механизма. Проникнуть по ту сторону черты ей удается только когда человека видишь и чувствуешь. С посторонними совесть частенько молчит.
– Молчание совести
Но бывает, и не только с посторонними. Если она умерла, если не родилась, если виновник блюдет только свои интересы, плюет на других – это не наш случай. Мы же говорим о людях. А с людьми бывает, что принуждают во благо, из той самой любви. Совесть тут скорее всего скромно молчит, зато насилие – громко торжествует. В чем же причина молчания?
Можно выделить три случая.
1) Насилие во благо насилуемого. Как хочется исправить несовершенство мира и сделать кого-то счастливым! Разве это не благородная цель? Проблема в том, что свободного человека нельзя принудить к счастью. Принуждение людей во имя их блага крайне сомнительно с точки зрения этики. Нормальному человеку это претит. Увы, нормальных в этом смысле людей немного. Большинство отлично уживается с мыслью о принуждении посторонних людей к их благу. А ведь как просто обойти тут моральные затруднения. Достаточно только познакомиться поближе с человеком и поинтересоваться – а хочет ли он такой помощи? Если человек хочет насилия, потому что ему так легче жить, требует насилия, потому что это ему нравится, просит о насилии, потому что сам не может справится со своими недугами – да ради бога. Но о чем это говорит? О том, что принять более-менее правильное решение можно только лично зная человека, выяснив его мнение, изучив его обстоятельства и заручившись его согласием, а значит к этике публичной сферы все перечисленное отношения не имеет. Забота о слабых и зависимых – дело глубоко личное.
Но до тех пор, пока публичная этика не станет такой, какой она должна быть – полностью нейтральной – общественное насилие во благо незнакомых людей принимает формы государственной политики, убедительно оправдываемой солидными теоретическими построениями. Например, принуждение к публичному благу – от создания инфраструктуры до охраны культуры – обьясняется теориями, представляющими людей рациональными эгоистами и злостными безбилетниками. Теоретики рациональности не любят уточнять, что принуждение как раз и воспитывает безбилетников. Благо насилуемых используется как оправдание и более отвратительных форм насилия. "Реабилитация" преступников, наркоманов, алкоголиков и других психопатов, социопатов и сексопатов, неотличимая от изощренного наказания или даже издевательства, безусловно идет им на пользу. А давно ли мы не слышали, что военные действия в другой стране необходимы для освобождения ее народа, построения там демократии и внедрения прав человека, женщин и животных? К счастью, совесть в этом месте перестает молчать. Хотя, как сказать…
2) Принуждение бывает во имя блага третьих лиц, которых необходимо брать под защиту без их согласия. Например, веским основанием запрета наркотиков является соображение, что их потребление увеличивает преступность от которой страдают и сами зависимые, и посторонние. Конечно упоминание того факта, что преступность увеличивает сам запрет, противоречит логике насилия. Другой пример – защита нерожденного, а то и рожденного ребенка от его родителей. Как и в случае 1), тут на сцену выступает некое высшее благо в виде морального абсолюта – демократии, безопасности или прав невинных посторонних.
3) Но самым универсальным является насилие ради блага насильника. Из любви к себе, родному. Конечно прямо в этом признаваться нельзя, тут совесть скорее всего не будет молчать. Дабы ее заглушить, насилие опять творится во имя "высшего блага". Что это такое? Разумеется, всякое подобное "высшее благо" – откровенное фуфло, отпочковавшееся от древних моральных инстинктов "мы-они", опирающихся на пользу и вред перекрашенные в добро и зло. Добро – это, конечно, мы и все как у нас, а зло – это чужие, где все через одно место. Когда чужие выкрашены в черный цвет, остальное – дело техники. Искоренение зла требует насилия, которое охотно оправдывается совестью. Насилие над посторонними выглядит очень правильно, если осуществляется во имя идеалов, добра и морали. Конечно такая дикость, как физическое истребление, в наше просвещенное время не проходит. Совесть берет потихоньку свое. Ныне предпочтение отдается перевоспитанию и контролю.
Но при чем тут "мы-они"? Может и правда, дело в высшем благе? Что касается высших благ, идеалов и добра, то мы до них еще доберемся. Что касается "мы-они", то тут все просто. Мораль обьединяет людей. Люди предпочитают жить со "своими", так им безопаснее и комфортнее, больше уровень понимания и доверия, не говоря о повышенной самооценке, психологическом комфорте и чувстве глубокого удовлетворения. И это – вполне ощутимое, хоть и не материальное, личное благо. Свободные люди создают подобные коллективы добровольно. Они ищут единомышленников и общаются с ними. Моралисты предпочитают переделывать других, не сдвигаясь с места. Принуждение к культурным нормам, оправдываемое хранением традиций, заботой о нравственной чистоте, а и то бесхитростным откровением сверху – это, разумеется, не воспитание, культивация или улучшение морали. Контроль над людьми, навязывание им дурацких стереотипов и предрассудков, не имеет к улучшению морали никакого отношения.
Хотя дилемма "мы-они", как и личный интерес, тут довольно очевидны, моралисты предпочитают верить в свои благодеяния и эта вера позволяет бесконтрольно расти личному интересу, охватывая уже и материальные блага. Так, чиновник, жаждущий власти и привилегий, полагает, что его забота о народе – тому на благо. Инвестор, беззастенчиво эксплуатируя, думает, что его инвестиции – благо для нищих из далекой страны. Поп, промывающий мозги и собирающий пожертвования, верит, что спасает души. Сержант, продвигаясь по службе и ломая призывников, считает, что воспитывает из них солдат и защитников родины. Страж порядка, делающий карьеру на ловле проституток, воображает, что очищает общество от скверны.
Как мы видим, совесть не только ведет себя скромно в публичной сфере, но и часто подавляется рассудком. Поломку этого морального механизма можно обьяснить тремя причинами. Во-1-х, безличным характером общественного насилия – посторонние люди редко вызывают какие-то эмоции. Совести необходимо не просто знать о другом вообще, но и вполне конкретно осознавать его положение. Это в большей степени личный механизм. Во-2-х, массовые коллективные убеждения, общественное мнение и идеологическое давление способны заглушать голос индивидуальной совести. Под покровом таких убеждений скрывается наследие мрачных времен – коллективный альтруизм, ныне использующий отьявленную ложь для оправдания своего бессмысленного существования. Совесть оказывается бессильна против своего прародителя, многократно усиленного массой. "Чужие" (или те, кто стал таким под давлением коллективных убеждений) = "плохие" и к ним совесть равнодушна. В-3-х, абстрактные моральные идеи у многих людей оказываются более сильным механизмом, чем моральная интуиция. Возможно, есть люди с недостатком совести, которые компенсируют его своей, тоже впрочем неизбыточной, рассудительностью. В поиске правильности они чрезмерно полагаются на чистый разум и авторитетные идеи. Что приводит нас к моральным абсолютам.
3 Моральные абсолюты
Абстрактные размышления приобретают особое значение в публичной сфере, где личное уступает место универсальному и всеобщему. Увы, размышления о добре и зле порождают истины, которые хоть и призваны играть роль дополняющих совесть моральных ориентиров, но на самом деле не всегда оказываются не только ориентирами, но даже приемлемо моральными. Однако каждый теоретик, включая релятивистов, считает свою мораль самой обьективной, что и логично – не может же он считать себя каким-то там релятивистом и вообще нехорошим человеком. Оперевшись на моральную интуицию и логические размышления, он изрекает простые и понятные максимы, которые проникают в простые души и становятся моральными абсолютами.
В чем причины неудач? Самая банальная – недостаточная емкость мозга, пытающегося в лоб разрешить парадоксы свободы. Вторая – моральный конфуз. Источник душевного порыва, ведущего к внезапному просветлению и далее к абсолюту – обычно не разум озабоченный свободой, а восстание чувств против мерзостей жизни. Стыд за сородичей, вина за все мировое зло, болезненно развитая эмпатия, обостренная совесть… Или представления о добре, взятые не из жизни, а из воспаленного воображения. Ну как иначе (кроме, конечно, преднамеренной диверсии) обьяснить непротивление злу, всеобщую любовь и правую щеку в дополнение к левой? Здесь важен факт самоотречения, он морален сам по себе, как морален альтруизм, жертва. Такова природа морали. Преодолевая себя, идеалист настолько проникается ее духом, что приобретает святость в собственных глазах и право сначала ожидать, а потом требовать того же от других. А потом и принуждать. Но иначе и быть не может! Жертвенный абсолют – это всегда самоотречение, это всегда отказ от какой-то части свободы, которая еще неизвестна и которая обязательно придет и подвергнет абсолют пересмотру. А свойство самоотречения – невозможность не ожидать такого же самоотречения от других. Иначе в чем его смысл?
Третья причина – творческий, научный или иной личный интерес, который будучи личным имеет мало общего с моральной истиной. Абсолюты сулят весомые плоды – разве не соблазнительно управлять людьми одними словами, без видимого насилия? Люди любят поводырей. Кому охота блуждать впотьмах, искать сермяжную правду, грузить голову парадоксами? Свобода, в принципе, тяжелая штука. Но интерес требует холодного рассудка – и тогда появляются и фальшивые абсолюты, и подогнанные под практические нужды. Им находятся разные обоснования – от волшебных до очевидных. Однако, чем проще и вдохновительней абсолют – тем он дальше от реальности, а чем ближе к реальности – тем непонятней и скучнее. Что может быть проще, например, всеобщего равенства? Научнее классовой борьбы за средства производства? Логичнее социал-дарвинизма? Благороднее социальной справедливости? Возвышенней демократии и прав человека? Эффективней свободного рынка? Друзья, я слышу ваше удивление – какое отношение к абсолютам имеют эти идеологии? Дело в том, что любые попытки "обьяснить" общество, найти его внутренние законы – это на самом деле создание моральных абсолютов, это описание подразумевающее предписание, и этот факт мы с вами чуть было не обнаружили в прошлом письме.
Моральный абсолют (т.и.к. нравственный закон, высший принцип, заповедь) – это идеал поведения, правило, требующее безусловного применения в жизни. Всякий абсолют соединяет несоединимое – универсальность и конкретность, отчего он обречен оставаться лишь лозунгом. Например, "стать свободным". Красиво? Увы, конкретные нормы не прилагаются. Не менее красивы "быть хорошим", "делать добрые дела", "стремиться к совершенству". Я, друзья, тоже отдал дань абсолютам – мне нравился, да и сейчас нравится, "отказ от насилия". К сожалению, его смысл требует целой книги!
Уточним на полях, а что такое, вообще говоря, правило, норма? Это способ поведения и/или деятельности, который, в отличие от полезного обычая или нелепой традиции, несет в себе моральное, освободительное начало. И хотя это начало бывает трудно вычленить, оно тем заметнее, чем норма осмысленней. Целиком осмысленная норма – это описание действия, выраженное максимально явно, конкретно и даже желательно формально. Почему? Смысл, цель и содержание действия может быть самым разным, но его форма должна быть зафиксирована, поскольку это единственный способ его повторить.
Абсолюты искушают. Они придают смысл и зовут в будущее, указывая легкий, но неверный выход из мира насилия. Они – большое подспорье для занятых другими делами масс, потому что теперь каждый может, если захочет, следовать им не задумываясь. И поэтому идеало-творчество неостановимо. Идеалов можно придумать сколько угодно, ведь истины никто не знает, а в морали даже обычная логика заводит в тупик. Посмотрим на некоторые абсолюты и вообразим, что на них возразил бы вменяемый человек, искренне желающий быть этичным.
Бытовой трюизм: "Людям надо помогать".
Многие из вас, друзья мои, имеют жен. Надо ли помогать постороннему мужчине, страстно ее захотевшему?
Активно-золотое правило: "Поступай с другим так, как хочешь чтобы поступали с тобой".
Люди разные. Кто-то мечтает о сильной руке, а кто-то – о покорном слуге. Кому-то не хватает удовольствий, а кто-то от них смертельно устал. Кто-то пресыщен счастьем, а кто-то читал о нем в книгах. Как можно судить других по себе?
Пассивно-золотое правило: "Не поступай с другим так, как не хочешь чтобы поступали с тобой".
На первый взгляд – это то же самое. Однако пассивность куда лучше в моральном смысле. Потому что в итоге, когда осознаешь весь вред субьективности, оно сведется к совершенно иному правилу: "Не трогай другого вообще никак" или "Оставь другого в покое". Что уже противоречит самому правилу, да и мало кто хочет оказаться в условиях полного одиночества.
Абсолютная справедливость: "Относись к другому так, как он относится к тебе" или "Отплачивай за все сполна".
При таком отношении кроме подозрительности, мстительности и бесконечной вражды, ничего не получится. Ибо где узнать, "как" он относится? Как считать меру оплаты?
Утилитаризм: "Стремись принести максимальную пользу максимальному числу людей".
Вот полезный абсолют! Как, однако, узнать что полезно разным людям? Как совместить их пользу, если выяснится – а оно выяснится! – что их цели противоположны?
Категорический императив: "Поступай так, чтоб твой пример мог служить законом для всех".
Кто будет решать, годятся ли действия в качестве универсального закона для всех? Сам деятель? У некоторых деятелей в голове такие фантазии, что туда даже страшно заглядывать. Все вместе? Да с такими фантазиями никакой консенсус невозможен!
Несколько более разумны идеалы, озабоченные свободой. Впрочем, это не делает их менее ложными. Глубину доктрин священной частной собственности, естественных прав и самовладения мы уже оценили. Что можно сказать о свободе контракта? То, что она никак не учитывает информационное насилие, влияние на третьих лиц, экономическое неравновесие сторон. Отношение к любому человеку как к цели, а не средству? Если относишься к себе как к цели, другой автоматически становится средством и наоборот. Принцип неагрессии? Касается только физического насилия и условно – насилия против все той же священной собственности, первоначальное приобретение части которой было (сюрприз!) целенаправленно агрессивным, а остальное получено при помощи государственного насилия. Причем сам принцип неприменим к этому, самому важному насилию, поскольку приложение понятия "инициации" к насилию власти бессмысленно – власть была всегда. Ну и, наконец, сам идеал "свободы" – вообще универсальное оправдание самой гнусной подлости, ибо никто не знает как сочетать свою свободу со свободой всех остальных. Что касается правильных по виду фраз "совместимость свободы одного со свободой другого", "равная свобода каждого" и т.п., то все они останутся пустыми фразами до тех пор, пока некто не сформулирует, что значит "свобода", что значит "равная" и что значит "каждого".
Жизнь в обществе, не знакомом с обьективной этикой, не обходится без моральных идеалов. Должно же быть что-то во истину хорошее? Помимо избытка или недостатка мыслей, они выражают и личные этические предпочтения, можно сказать, составляют культурную основу средней несвободной личности, сформированной всеобщим моральным насилием. Найти путь к обьективной этике среди идеалов нелегко, особенно когда свои кажутся такими правильными, а прочие – смехотворными или варварскими. Но это только кажется! Абсолют требует принятия абсолютно всеми – иначе он так и останется чьим-то мнением. Но навязывание своего понимания морали – моральное насилие и первый знак его ошибочности. Абсолют, нравственный закон и прочая деонтология – не моральный механизм, а его подмена. Обьективная этика не может и не должна быть навязана или наложена. Она отвергает любые абсолюты.
4 Договор
– Неизбежность договора
Не парадокс ли тут? Обьективность этики означает универсальное и вечное понимание хорошего и плохого. Но ведь это и есть абсолют! И если его отвергнуть, что останется? Только свободный выбор каждого, без морального принуждения. Это – единственно возможная этика свободы, этика собственного выбора. Но это и возможность любого выбора, хоть хорошего, хоть плохого. Это свобода иметь свою собственную мораль. Или не иметь. Поэтому если есть свобода – нет морали? С другой стороны мораль требует выбора добра. Поэтому если есть мораль – нет свободы?
Одинокий разум безнадежно путается в поисках обьективности. Вся история абсолютов, порожденных разумом при подсказке или молчании совести, показывает тщету его усилий. Действительно, как совместить свободу и самопринуждение? Субьективность агента и обьективность результата? Вечность абсолюта и неизбежность нового? Универсальность этики и уникальность личности? Мы опять в тупике. Ни интуиция, ни рассудок не дают нам возможности найти выход.
Только этика, обьективная до степени обьективной реальности, позволяет разрешить этот парадокс. Этика, которую нельзя не выбрать. Какая это? Такая, которую человек выбирает сам, но одновременно согласованно с другими, причем выбирает не раз и навсегда, а постоянно, пока это требуется. Обьективность ее в том, что она вытекает из обьективной, хотя и не наблюдаемой напрямую реальности – единственно возможной черты в отношениях людей, которая гарантирует им общую свободу друг от друга и которую можно найти только совместно. Иными словами, моральная истина – вовсе не индивидуальное дело: договора – и обсуждения, и согласия – нельзя избежать. Но при этом следовать ему придется самому, без всякого принуждения. Участие в договоре – одновременно свободный выбор и выбор самой свободы, потому что единственная доступная человеку свобода – следовать такой этике, хоть хорошей, хоть плохой, чтобы оставаться свободным в обществе таких же свободных людей. Чтобы иметь постоянную возможность выбора. "Детерминизм" 3-го типа, человеческий.
Любая другая мораль – лишь форма насилия. Будучи связан договором, человек подчиняется не силе, а своей собственной личности, своему свободному "я", которое только так и может проявиться – в договоре с другими, в коллективе и обществе. Если подчиняться наложенному кем-то правилу, поклоняться внушенному кем-то абсолюту – это внешнее насилие, если следовать собственному внутреннему желанию, побуждению или стремлению – это выражение психических, биологических, физических и химических процессов. Иными словами, вне договора остается только "настоящий" детерминизм – или внешний, или внутренний.
Но зачем надо участвовать в договоре? Зачем вообще мораль? Вопрос усугубляется тем, что этика договора – вещь нетривиальная. Договор – не только собственный, но и чужой выбор. Придется следовать чужим правилам? Любая мораль – принуждение к себе, но следовать соглашению с другими – отказаться от части свободы своей воли. Следовать этике договора оказывается сложнее, чем следовать своему или "божественному" идеалу, потому что другие стороны договора – простые люди, такие же. Приходится и себя признать таким же, лишить какой-то части субьектности и автономии – способности определять свое поведение и свою мораль. Собственный моральный идеал создает иллюзию свободы – сам выбрал, сам следую. Договор – на грани внешнего принуждения, это почти насилие общества.
– Детерминизм свободы
Чтобы устранить ненужные сомнения, рассмотрим этот своеобразный, 3-го типа, детерминизм. Свобода воли индивида означает невозможность существования закона, определяющего его поведение – нет ничего, кроме его собственного выбора. Но верно ли это, когда таких индивидов двое? Что можно сказать о следующих двух утверждениях:
1) Человек обладает свободой воли, опровергающей любые законы поведения.
2) Человек не обладает свободой навязывать свою волю другим людям.
Первое описывает индивида, вырванного из общества, второе – возвращенного на место. На первый взгляд оно явно неверно – все вокруг только и делают, что навязывают свою волю. Но на самом деле верны оба эти утверждения. Просто они не имеют ничего общего с таблицей умножения или законами механики. Это – принципы организации общества свободных существ и их истинность сродни не законам детерминизма, а парадоксам свободы. В конце концов даже первое утверждение вызывает сомнения – нам всегда кажется, что мы знаем причину наших действий. Лишь оглядываясь назад мы можем с горечью обнаружить, что наши действия были совершенно бессмысленны. Аналогично, верность второго принципа заключается в том, что как бы одни люди не навязывали свою волю другим, это в конечном итоге всегда оказывается неудачным. Даже кратковременное физическое насилие не обладает способностью полностью подавлять волю. В более долгосрочной перспективе мы видим человеческую историю, неумолимо подтверждающую его правоту. Незыблемость принципов можно сравнить с неотвратимостью обьективной реальности – можно сколько угодно отрицать ее существование, но рано или поздно она напомнит о себе.
Но что за свобода без воли, спросите вы? Увы, да. Получается, что в случае хотя бы двух индивидов, появляются факты реальности, которые предзадают поведение. Если воля была у одного, у двоих ее уже нет. Свобода исчезает. Но была ли она на самом деле? Многие считают, что свобода воли обладает высшим приоритетом, что она лежит в основе общественной свободы, и любые ее ограничения – произвол и безобразие. Но на самом деле все прямо наоборот. Первично общество. Вне общества свободная воля сталкивается с такой реальностью, что от нее не остается и следа. Индивид – социальное существо. Только внутри общества он приобретает волю, которая теперь его мучает – она сама по себе не может появиться в условиях детерминизма. Ограничение своей воли одним – источник свободы другого и, соответственно, его собственной. И никакой иной свободы нет и быть не может – наш первый принцип на самом деле по порядку второй. Более того, он из него вытекает. Так факты обьективной реальности порождают необходимость, а должное следует из сущего. Детерминизм свободы.
Уточним, о каких фактах идет речь. Первый – существование свободы, в чьей реальности каждый может убедиться на примере собственной способности шевелить мозгами и руками. Второй – свобода одна на всех и одновременно – у каждого своя, это ж свобода, не что-нибудь как. Факт третий – чтобы свобода могла существовать, каждый должен ее ограничивать. Следовательно, свобода содержит в себе свою собственную необходимость и свое собственное отрицание – мы выбираем ее потому что не можем иначе, а выбирая, мы "создаем" и себя тоже! Ведь мы существуем как личности только благодаря свободе. Так свобода порождает себя одновременно с моральным, хотя на первый взгляд не так уж и страшным долгом – требованием безусловного участия в общем договоре. Парадокс детерминированности свободы можно выразить по другому: долженствование и бытие – это одно и тоже. Не только должное следует из сущего, но и сущее – из должного. Само существование свободного агента возможно только вследствие осознанной им необходимости его существования. А, разумеется, осознание необходимости существования, как и прочее познание фактов реальности, как и всякая иная деятельность, включая философские суждения о "независимости" фактов и мотивов – все это не прихоть, а долженствование прямо вытекающее из возможности существования свободного агента, само условие такого существования.