Культ свободы: этика и общество будущего

14 Коррупционный капитал

Кланы, классы и элитки – пример образования в обществе капиталистической раковой опухоли – социального капитала. Почему "капитала"? Потому что любой капитал полезен его обладателям, в данном случае – доступом к информации, понижением транзакционных издержек, взаимопомощью и взаимовыручкой, групповой солидарностью и т.п. Социальный капитал – синоним обширности и глубины личных связей, проникнувших в публичную сферу и помогающих в продвижении там интересов его обладателей. Это – оружие борьбы и насилия, инструмент влияния и давления, разрушитель этики и общества. В основе болезни лежит корпоративный штамм групповой морали – максимально эгоистичный, подразумевающий взаимовыгодный обмен.

Поскольку несовместимость личных отношений с публичной сферой, как и конфликты морали и этики, уже не представляют для нас новизны, социальный капитал не заслуживал бы особого внимания, если бы в отличие от термина "групповая мораль" не считался огромным счастьем всякого общества его накопившего. Как так получилось? От путаницы у ученых с понятием доверия. Групповая мораль требует взаимной уверенности в членах группы, верности группе, веры в общую цель. Все эти слова имеют один корень: группа – это повышенный уровень доверия. Но доверие – это же хорошо! Это важный элемент этики, ведь нейтральные отношения, как и сам договор, без него невозможны. Еще бы! Но тут есть важный нюанс. В случае капитала, личное доверие уничтожает публичное. Коллектив "капиталистов" образуется с целью продвижения частных, т.е. разнонаправленных интересов. Доверие, которое его скрепляет – личное, это чувство принадлежности к своим. Оно не всегда удовлетворяется родством и дружбой, но часто требует практической проверки по результатам совместной деятельности и предыдущего опыта, когда первоначальное недоверие заменяется принятием в члены. Обладание нужной репутацией – главная черта этого доверия, которое прямо противопоставляется недоверию к чужакам, тем, против кого направлен коллектив и за счет кого его члены реализуют свои интересы. Таким образом, на самом деле доверие капиталистов – недоверие обществу, неуверенность в нем, в себе и в будущем. Тогда как, напротив, публичный тип доверия – доверие посторонним, уверенность в обществе и в его будущем.

Правильное деление сфер требует правильного деления информации. В свободном обществе информация между посторонними открыта – все доверяют друг другу то, что касается общих интересов. Там не нужна репутация – доверием пользуется каждый. В личной сфере информация не касается общих интересов, а значит она не раскрывается. Но в нынешнем обществе – все наоборот. Секреты фирмы скрываются и от конкурентов и от акционеров, вся ценная информация передается по персонализированным, открытым для своих каналам, позволяя конвертировать социальный капитал в материальный. Внутренняя "открытость" группы основана на системе неформальных, закрытых от посторонних связей, и не имеет ничего общего с этикой. Действия во имя группы обязательно вознаграждаются материальными благами или, на худой конец, уважением или статусом. Этичная публичная сфера эквивалентна рассасыванию такого "капитала" как можно шире, вместе с ростом коллектива до бесконечности и формирования единого для всех этического поля. Свобода и капитал, любой, несовместимы.

Иногда, добавляя путаницы, социальным капиталом ученые называют и нормальное человеческое доверие, которое внезапно находят там, где его не ожидают – среди посторонних. Конечно, найденные таким образом посторонние все равно оказываются членами коллектива, только теперь очень большого – страны или нации. Т.е. это чувство общности, возникающее у людей похожей культуры и облегчающее сотрудничество, можно сказать – культурный потенциал, сформировавшийся исторически и ничего общего с личными отношениями не имеющий. Такие чувства, если они нейтральны и беспристрастны, максимально близки к обьективной этике, по крайней мере для нашего времени. Данный вариант путаницы можно обьяснить контрастом этой зарождающейся этики с ксенофобией, враждебностью и недоверием, все еще практикуемым к инородцам, иноверцам и иным иным. Может, оттого ее и хочется назвать "капиталом"? Впрочем, бывает, чувство общности населения небольшой страны позволяет ее гражданам неформальные личные договоренности и остальную коррупцию. Тогда это вполне подходящее название.

Подобное чувство общей культурной, этической или религиозной идентичности, кстати, вполне может и правда породить какой-нибудь "капитал", если оно облегчает формирование неформальных личных связей, дискриминирующих по отношению к чужакам. Это особенно заметно в случае диаспор выживающих в чуждой среде. В культуре некоторых из них так укоренилась групповая мораль, что они даже имеют особые языки для своих и чужих. Но если нет дискриминации, если культура не позволяет поступать неэтично и оказывать предпочтения – нет и капитала. Да и откуда ему тогда взяться? Капитал – потенциальная выгода, в то время как способность к доверию и сотрудничеству – уже этика.

Отношения любых социальных капиталистов обьединяют в себе черты, присущие и личным, и безличным отношениям. Доверие, некоторая предрасположенность к первоначальному мелкому альтруизму или вступительной жертве, чувство причастности, помогающее организовать кооперацию и неформально решить возникающие проблемы – это все от личных отношений. Абсолютный приоритет собственной выгоды, необходимость согласования интересов и строгого баланса – от публичных. И это последнее говорит о том, что личные отношения в таких структурах играют вторичную роль. Они могут привести к отчуждению, но они не могут привести к истинному альтруизму. Они лишь понижают издержки, они просто выгодны, как могут быть выгодны любые коллективные действия. И поэтому же они в конце концов обречены. В то время как личные отношения остаются с нами навсегда, их использование в целях выгоды противопоказано с любой точки зрения – и со стороны самих личных отношений, и со стороны обьективной этики.

15 Сети связей

– Компания

Вас, друзья, вероятно уже давно посетил резонный вопрос. В публичной сфере люди не действуют в одиночку. И кооперация, и конкуренция предполагают обьединение, балансирование личных и коллективных интересов. Как же тогда отделить личное в публичной сфере? Как выявить групповую мораль? Как отличить сеть личных связей, разрушительную для этики, от, например, круга сотрудников одной компании, необходимого для ее существования – ведь и те, и другие знакомы, доверяют друг другу, имеют общую цель, озабочены личной выгодой и конкурируют с другими коллективами?

Начнем с первого, очевидного признака – формы взаимодействия членов коллектива, способа обмена ценностями. Сеть – это неформальный обмен, предполагающий ту или иную степень альтруизма. Компания, как и вся публичная сфера – это договор, т.е строго формализованный, оговоренный до деталей обмен, не предполагающий никакого альтруизма. Умышленный конфуз не рассматриваем. Способ обмена определяет и способ образования коллектива. Сеть пополняется неформально, вступить туда можно только завязав знакомство, заручившись рекомендацией и/или внеся ценность авансом с целью получения необходимого доверия. Компания с другой стороны принимает тех, кто ей обьективно требуется, оплата внесенных ценностей пропорциональна вкладу, а личные связи внутри компании являются надстройкой над формальными.

Однако допустим, что компания, несмотря на свою формальность, принимает на работу только тех, кто нравится лично руководству. Тогда мы вынуждены сказать, что это не компания, а полу-/квази-/какбы-формальная структура, а ее сотрудники составляют клан, орден, ложу или еще какую-то неэтичную группу. Но что если компания открыто формулирует дискриминационные нормы приема? Разве не может существовать компания куда принимают только черных? Женщин? Толстяков? Тогда ответ зависит от цели компании. Если эта цель оправдывает дискриминацию, т.е. последняя обьективно необходима – скажем, фольклорная кино-труппа, женская баня или балет толстых – тогда проблем с этикой не видно. А если нет – истинные цели компании расходятся с формальными, и значит мы имеем таки дело с какбы-формальной структурой. А вдруг так случилось, что формальная цель компании честно заявлена – борьба за интересы определенной группы, скажем полных негритянок? Тогда мы, во-1-х, вынуждены отметить факт вопиющей групповой морали и вытекающей дискриминации в целях компании, а во-2-х, нам придется признать, что хоть туда и принимают только членов группы – дискриминации в приеме на работу нет.

Наконец допустим ради научной полноты, что компания/ассоциация работает строго формально, принимает всех желающих и честно заявляет свою цель – защита их интересов. Личное тут исключено и мы остаемся один на один с… чем? С этикой коллектива. Ведь защищать интересы можно по-разному. Обычно как? Есть ассоциация производителей, есть ассоциация потребителей. И есть бесконечная война за право монопольно/монопсольно устанавливать цены. Можно ли тут говорить о групповой морали? Увы, да! Вот если бы эти группы не воевали, а сотрудничали, компетентно представляя интересы всех членов общества и стараясь найти ради общего блага этичный компромисс, это было бы нечто совсем другое. Нечто из прекрасного далёка.

Таким образом, определяющим фактором в вопросе групповой морали является цель коллектива. Целью группы, будь она формальна или нет, является победа группы, т.е. ее желательно вечное существование, приносящее какую-либо, необязательно материальную, пользу членам. Целью компании является ОБ, реализуемое посредством производства некого полезного продукта (как конечного, так и технологий, правил и норм). Если же компания нацелена на прибыль, а продукт – лишь средство, то у нас есть шанс увидеть не только отвратительный продукт и неэтичную деловую практику, но и все признаки групповой морали.

Ближе всего к идеалу этичного коллектива большие коммерческие или общественные компании, где сохранилась хоть какая-то человеческая мораль и работу в которых человек выбирает по своему вкусу. Даже государственные структуры, несмотря на формальность и высокий общественный статус, проигрывают, поскольку человек едва ли свободен в выборе государства.

Но возможна ли вообще конкуренция без того, чтобы сотрудники компании не усвоили некий вариант групповой морали? Компания – это коллектив, где победа всех зависит от каждого! Ради бога. Лишь бы эта "мораль" не противоречила обьективной этике. Так, она может допускать напряженный режим работы и высокие требования по самоотдаче, но она не должна требовать преданности, долга и иных личных, не вытекающих из договора обязательств. Равно как дискриминации, нечестной конкуренции и пренебрежения к потребителям. Короче – ни альтруизма к своим, ни эгоизма к чужим. ОБ не может заслоняться прибылью! Но по силам ли всякой компании ставить такие грандиозные цели, как ОБ? Некоторые считают, что только крупные корпорации вечны, только им под силу планировать бесконечно далеко и, следовательно, быть этичными. Это не так. Во-1-х, любая компания управляется людьми, которые могут оказаться неэтичными. И, как ни странно, чем крупнее компания, тем больше таких в ее руководстве. Во-2-х, если компания безнадежно проигрывает конкурентам, привлекательность этики для нее теряется независимо от размера. В-3-х, к ОБ стремятся люди, а не компании.

– Личная граница

Не менее интересным является вопрос – как отличить коррупционную сеть от простого круга знакомых, который имеет каждый нормальный человек? Если бы не личные связи – кому бы я например писал эти письма? На деревню дедушке? Дело свободы в этом случае было бы не просто скомпрометировано, обречено! Родственники и друзья тоже всегда обмениваются услугами и информацией, помогают друг другу, пользуются своими связями, протекцией, контактами и т.д. – без этого нет личных отношений и более того, как и в случае сети, личные отношения предполагают примерный баланс услуг. Очевидно, что это – тот же социальный капитал, пусть и небольшой, чисто персональный. Но тогда как же провести черту между нормальными отношениями и коррупцией?

С одной стороны, существует некая внутренняя граница в отношениях, отделяющая настоящих друзей, от притворщиков – тех, кого больше интересует польза связей, чем отношения. Сложность тут в том, что личная сфера интуитивна. Найти точную границу так же трудно, как и точку абсолютной нейтральности в отношениях с посторонними. Но она есть – как все остальные границы ОЭ. До этой точки люди оказывают услуги чувствуя баланс, после – считая. До этой точки люди – друзья, после – полезные знакомые. До этой точки люди движимы альтруизмом, после – эгоизмом.

Чем плохо притворство? Личные отношения называются личными не потому что они осуществляются путем личных контактов, а потому что в их основе лежит личность. Личные связи отличаются от публичных примерно так же, как отличаются непрагматичные действия от прагматичных. Первые ценны и важны сами по себе, вторые – той пользой, которую они приносят. В личных связях важна личность человека, а личность человека единична. Она субьективно ценна, ее нельзя оценить обьективно, нельзя свести к рыночной стоимости. Польза же оценивается рынком. Когда в личных связях оказывается ценна не сама связь и стоящий за ней человек, а та польза, которую он может принести, связь становится личной только внешне, по видимости, т.е. она становится двулична, фальшива, неискренна. Такие "друзья" всегда предадут. От них не дождешься помощи, когда она больше всего нужна. Фальшивые связи не только обманывают, но еще и унижают человека, они обьективируют его ценность №2, превращают в подобие стоимости №1, оценивают его с позиции рынка, но рынок – обьективен когда он большой и этичный. Узкий круг личных связей девальвирует. Притворство – способ проехаться по дешевке, получить неоправданную выгоду.

Но если взаимовыгодные отношения унижают, как получается, что подобные сети выгодны участникам? Простой ответ – там, где не ценят личность, выгодна любая мелочь. Но главная причина – они выгодны тем, что унижают посторонних еще больше. Каждая неформальная передача ценности дает выигрыш одному, но проигрыш второму. После этого стороны меняются местами и это восстанавливает баланс ценности. В случае формализации подобного обмена каждая сторона возможно выиграла бы один раз, но гораздо больше проиграла второй. Благодаря отстранению конкурентов, участники и оказываются в выигрыше. Кто в проигрыше? Общество. Таким образом неформальные сети выгодны только когда они позволяют сохранить уже имеющиеся преимущества. Тому, кто не обладает никаким ресурсом, вход в сеть заказан. В чем польза такого участника? Попав же внутрь сети, человек может двигаться по ступеням иерархии соответственно накопленному неформальному авторитету и эксплуатируя нижестоящих.

С другой стороны, существует внешняя граница сфер, и она вовсе не обязательно совпадает с внутренней. Человек, обладающий возможностями, может от чистого сердца продвигать своих родственников всюду, куда дотягиваются его возможности. Попутно становясь вместо доброхота и альтруиста вредителем и коррупционером. Ибо когда личные отношения попадают в публичный, формальный контекст, они вызывают моральный конфликт и требуют срочной переквалификации в публичные. Подобные метаморфозы не должны представлять сложности, потому что внешняя граница четко маркирована формальными нормами. Сотрудники-друзья на рабочем месте соблюдают субординацию, потому что иначе это нарушит работу организации. Семейная фирма открывает вакансию с формальными требованиями к соискателям, и тогда дочь хозяина должна оцениваться на равных с любой другой дочкой. А иначе – зачем открывать?

Нарушение формальных норм наносит вред посторонним, а психология "полезных связей" превращает общество в классовый мафиозный гадючник – закрытый, непрозрачный, не поддающийся обьективным оценкам. Напротив, формализация процедур обмена, позволяет сделать его доступным анализу и в конце концов обьективно справедливым. Чем и занимается прозрачная и этичная публичная сфера. Долговременные прагматичные действия требуют ясности и четкости, без которых невозможно планирование. Неформальные прагматичные отношения не предполагают будущего, они порождают короткие цели, животный эгоизм, стремление получить побольше и отдать поменьше. Светлое будущее возможно только при максимально прозрачных и стабильных нормах. Ну а самый дальний прицел приводит к эквивалентности, справедливости и свободе.