Охота на Сезанна

Глава 40

Наклонность Оксби действовать самостоятельно не была поколеблена, даже когда Эллиот Хестон прислал своему инспектору меморандум, в котором цитировались правила процедуры расследования, а именно то, что во время официального допроса должен присутствовать второй офицер. Это был мягкий выговор, сопровождавшийся запиской, в которой выражалась надежда, что второго предупреждения не потребуется. Хестон также попросил Оксби проинформировать его обо всех действиях, которые были предприняты по делу Вулкана, но о которых по небрежности забыли доложить. Записки Хестона были краткими, а замечания никогда не были личными. Оксби сделал то, что всегда делал с меморандумами. Он скомкал его и бросил в мусорную корзину.

Исчезновение фотографий никак не выходило у него из головы. Его волновало уже не то, что было на этих снимках. Важным было то, что, кто бы ни вылил кислоту на негативы, он же был ответствен и за уничтожение картин – по крайней мере, такие выводы делал Оксби. Неплохая гипотеза, думал он. Вполне вероятно, что Пинкстер знал больше, но не признавался. И что с Моряком? Вскрытие показало, что у него была больная печень и рак желудка, но умер он от травмы черепа. Оксби задело и то, что Хестон наломнил ему о протоколе, поэтому сержант Браули должна была сопровождать его к Иану Шелбурну. Возможно, ему удастся сосредоточиться на том, что он хочет узнать.

Иану Полу Шелбурну было около сорока лет; это был грузный мужчина, с проседью в волосах, голубоглазый, светлокожий, одет он был в выцветшие джинсы и свитер. Шелбурн говорил несколько монотонно и вообще был немногословен. Он предложил провести допрос в съемочной студии. Они принесли два стула, а Шелбурн примостился на табурете для пианино перед голубым полотном, куда усаживал своих клиентов, чтобы снимать. Так как цвет его одежды и глаз почти совпадал с цветом полотна, казалось, что Шелбурн вот-вот исчезнет. Вот что значит проводить слишком много часов в фотолаборатории, подумал инспектор.

Оксби начал допрос:

– Как давно вы знакомы с Аланом Пинкстером?

– Пять лет, думаю. Или шесть. Около того.

– Как вы с ним познакомились?

– Мы познакомились вскоре после того, как он купил дом в Блетчингли. Первый год мы довольно редко встречались, мы ведь из разных социальных слоев. Через несколько лет я получил задание от «Кантри лайф» поснимать на вечеринке, которую Пинкстер устраивал после ремонта в своем доме. Там-то он и объявил о своем плане построить художественную галерею, а я подкинул идею сделать фотоотчет о строительстве, от первого камня до освящения, так сказать. Он решил, что это неплохая идея, и нанял меня.

– Это помогло преодолеть социальный барьер?

– Не совсем, но мы сблизились.

– Вы постоянный фотограф в галерее Пинкстера?

– Думаю, да, но неофициально.

– Мистер Пинкстер часто просит вас показать ему фотографии до того, как их увидят Кларенс Боггс или Дэвид Блейни?

Шелбурн немного подумал.

– Он иногда просил меня показать ему снимки, прежде чем я отдам их Блейни.

– Вас с мистером Пинкстером связывают личные отношения?

– Не совсем понимаю, что вы подразумеваете под «личными отношениями».

– Вы с ним общаетесь не по работе?

– Я же говорил, что мы из разных…

– Слоев, вы так сказали. И все же, вы видитесь с ним? Дважды в месяц – или дважды в год?

– Где-то раз в два месяца, наверное.

– Вы можете утверждать, что вы друзья?

– После шести лет – в некотором роде. Но как это связано с негативами?

– Вы абсолютно правы, мистер Шелбурн. Это может не иметь никакого отношения к негативам. Кажется, иногда я отвлекаюсь от темы, простите меня.

– Понимаю, – сказал Шелбурн.

– Насчет негативов. Мисс Браули попросила Дэвида Блейни заказать другие фотографии, и, как я понял, он позвонил вам, чтобы передать заказ. Но вы были в отъезде. Скажите, куда вы ездили?

– Я должен был сделать снимки новых производственных корпусов и оборудования «Оксфорд Фэбрикс Компани».

– Где это?

– В Эштоне. В пригороде Манчестера.

– Недалеко. Это было сложное задание?

– Задание было плевое, а вот погода подкачала.

– Какая она была?

– Нас заливало целую неделю.

– Вы помните числа?

– Где-то в середине месяца.

– Вас не было довольно долго. Две недели или дольше?

– Мне нужно было уладить кое-какие личные дела.

– Когда точно вы обнаружили следы взлома?

– Как видите, я не очень хорошо помню даты, но это было в воскресенье, незадолго до Рождества. Я не могу сказать с ходу, какое это было число.

– Пятнадцатое, – подсказала Энн.

– Да, да, точно. Но только семнадцатого, в понедельник, я узнал от Блейни, что ему нужны еще снимки. Тогда-то я и обнаружил, что кто-то побывал в моей фотолаборатории.

– Когда вы сказали об этом Дэвиду Блейни?

– Думаю, на следующий день, во вторник.

– Вас не обеспокоило, что были уничтожены негативы?

– Обеспокоило, конечно.

– Вы известили полицию?

– Не сразу.

– Почему?

– Теперь и сам не знаю. Глупо, что не позвонил.

– Кому вы сказали об этом?

– Блейни. И Алану Пинкстеру.

– Он расстроился?

– Он сожалел, что кто-то влез в мое фотоателье, но когда я сказал ему, что, кроме негативов туристической группы, все остальное цело, он вроде не огорчился.

– Не казался ли Пинкстер удивленным, что кто-то приложил столько усилий, чтобы уничтожить негативы?

– Ничего подобного он не говорил.

– Как вы думаете, зачем кому-то понадобилось уничтожать снимки группы датчан?

– Не знаю, инспектор. Я был так рад, что больше ничего не пострадало, что не очень об этом думал.

– Пинкстер знал о том, что мы затребовали копии снимков?

– Я ему вроде об этом не говорил. Может, Блейни что-нибудь говорил.

– Я хочу, чтобы вы вспомнили группу, которая была тогда в галерее, – сказал Оксби. – Их было около двадцати пяти человек, и все из датского посольства в Лондоне. Вы что-нибудь о них помните?

– Откровенно говоря, нет. Я вижу так много разных групп в течение года, что обычно не отличаю одну от другой. Мы делали снимки для новой брошюры, и Дэвид спросил, буду ли я снимать, хотя он сказал, что это необычная группа.

– Что он имел в виду?

– Что там были в основном женщины.

– Обычная группа состоит из мужчин и женщин?

– Да.

– Но там был по крайней мере один мужчина. Вы это заметили?

Шелбурн молча посмотрел на свои руки, которые энергично тер друг о друга.

– Я не помню точно. Но теперь я смутно припоминаю, что видел там мужчину.

– Вы можете его описать?

Шелбурн закрыл глаза, поморщился, как будто пытался вызвать в памяти картинку, и покачал головой.

– Честно говоря, я не помню ничего, кроме того, что он был выше всех, но мужчины обычно выше женщин, так что это вам не поможет. Поймите, я же использую аппарат с высокой скоростью затвора, чтобы успеть заснять проходящую группу. Когда я снимаю быстро, мне необходимо сделать несколько качественных снимков, иногда используя особое освещение, которое придаст фотографии необычный вид. Поэтому я сосредоточен на оборудовании, смотрю, чтобы пленка двигалась и ничего не заело. Я хорошо вижу композицию, но не то, что в кадре. Во всяком случае, не групповые снимки. Я знал, что сделаю контактные отпечатки и увижу все снимки, которые сделаю. Даже те, которых я не помню.

– Что вы имеете в виду?

– Я кладу полоску из пяти или шести негативов на фотобумагу между двумя чистыми стеклами, направляю на них свет и отпечатываю. Мне нравится иметь тридцать шесть снимков на одном листе.

– Сколько таких листов вы обычно делаете?

– Один для каждой пленки.

– Куда вы его положили?

– В папку с негативами.

– Где контакные отпечатки датской группы?

Фотограф беспомощно развел руками.

– Уничтожены, как и негативы.

– Вы внимательно разглядывали контактные отпечатки до того, как они были уничтожены?

Шелбурн снисходительно улыбнулся:

– Поймите, инспектор, что они очень маленького размера, не крупнее почтовой марки, и я их не разглядывал на предмет содержания. Я обвожу фотографии, которые не в фокусе или плохо сняты.

– Вы как-нибудь помечаете снимки?

– На обороте каждой фотографии я пишу код. На том столе, наверное, есть образец. – Шелбурн порылся в пачке снимков и вытащил два. Один он дал Оксби, другой – Энн. – Видите цифры и буквы? Они обозначают клиента, проект, дату и номер пленки. С этой информацией я могу сразу понять, что это за фотографии, и через полчаса напечатать их.

– Мистер Шелбурн, вы профессиональный фотограф и все знаете о пленках и фотографиях. Если бы вы хотели уничтожить негативы, как бы вы это сделали?

– Сжег бы их, думаю. Они красиво горят.

– Действительно,– просто сказал Оксби.– Мы уже почти закончили, однако я хочу спросить вас о человеке, которого называли Моряком. Полиция Райгита доложила, что его тело нашли за вашим фотоателье. Вы его знали?

Шелбурн кивнул:

– Для начала, труп нашли не за моим фотоателье, а через два магазина отсюда. Да, я его знал, все владельцы магазинов знали его.

– Что вы можете о нем сказать?

– Он был точно как из книги Диккенса. Бродяга, бездомный. Когда он был трезв, то хорошо работал руками, но слишком любил выпить. Он выглядел старше, чем был на самом деле, с кривым носом и несколькими шрамами, которые делали его лицо незабываемым. Я платил, а он позировал, и ему это нравилось, потому что он чувствовал себя хоть сколько-нибудь значимым. Несколько лучших снимков висят при входе.

– Мы их видели, – сказала Энн.

– К нему хорошо относились? – поинтересовался Оксби.

– Думаю, да, но не могу ручаться за всех.

– У него могли быть враги?

– Вряд ли.

Оксби поблагодарил Шелбурна и прошел за Энн в салон. Рождественский венок казался неуместным, хотя праздник был всего неделю назад. Когда они оказались на тротуаре перед фотоателье, Оксби сказал Энн:

– Я хочу посмотреть, где они нашли тело Моряка.

– Это было несколько недель назад, – возразила Энн. – Отчет полиции Райгита очень подробный. И вы сказали…

– Я всегда говорил, сержант, что никакой отчет не заменит осмотра.

Он пошел вперед.

– Я боялась, что вы так и скажете, – произнесла Энн, направляясь за ним по дорожке между магазинами.

На пороге фотоателье появился Шелбурн.

– Вам звонят, инспектор. Сержант Мурраторе…

Глава 41

Педер Аукруст положил паспорт на стойку и взглянул на тучного служащего в очках, который в этот момент пытался подавить зевок. Служащий сравнил фотографию и человека, стоящего перед ним, перевернул несколько страниц в толстой тетради, провел пальцем по списку номеров, поднял глаза и спросил:

– Откуда летите?

– Из Парижа, – ответил Аукруст.

Служащий сделал пометку в паспорте, с громким шлепком поставил печать на пустой странице и автоматически сказал:

– Счастливого нового года.

– Tusen takk,[26] – ответил Аукруст с натянутой улыбкой. Он и забыл, что наступил новый год, уже три дня назад. Он беспрепятственно прошел через таможню, нашел такси и через час был в пабе «Кингз-Армз» около моста Альберта, в нескольких сотнях ярдов от пирса Кадоган. Было 4.30, когда он вошел в паб и занял место за столиком у окна, откуда мог видеть пристань и «Сеперу», ставшую на якорь прямо за голубой будкой директора пристани. В пять в баре начали собираться местные, и час спустя на «Сепере» зажглись и погасли два красных огонька. Аукруст взял свою сумку, вышел на набережную и спустился на пирс к сходням.

– Вы видели сигнал? – спросил Никос со сходней.

– Конечно. Я сразу пришел. Где Пинкстер? – требовательно спросил Аукруст.

– Мы подберем его у пирса Тауэр, – ответил Никос. – Он будет там не раньше семи тридцати.

– Отправляемся прямо сейчас, – твердо сказал Аукруст.

– Мистер Пинкстер очень пунктуальный, – возразил Никос. – Мы прибудем слишком рано.

– Рано так рано. – Аукруст пристально смотрел на Никоса. – Отчаливаем.

Софи поприветствовала Аукруста, назвав его доктором Мецгером. Вспомнив его первый визит на «Сеперу», она спросила, не хочет ли он кофе или что-нибудь выпить.

В шесть часов в миле позади «Сеперы» появился полицейский катер, закрепленный за округом Темзы полиции Большого Лондона; он медленно пошел за буксиром. На катере находились три человека. Все трое были офицерами полиции и прослужили в Скотланд-Ярде по два года; до этого каждый из них служил либо в военно-морских силах Великобритании, либо в торговом флоте. Сержант Джефф Дженнингс был старшим по званию; констебли О'Брайан и Нестор отвечали за передачу данных и наблюдение.

«Сепера» прошла мимо пирса Тауэр в 6.48, шла еще пять минут, потом развернулась и остановилась неподалеку от экскурсионного катера, оставленного на ночь.

Когда «Сепера» повернула, Дженнингс отключил двигатели и тоже резко повернул.

– Передайте «Бену Джолли», чтобы заступил на вахту у пирса Тауэр, – велел он О'Брайану.

Потом катер пошел обратно, миновав «Сеперу», стоявшую в доке.

Аукруст увидел катер, но только когда тот проходил мимо, Педер понял, что катер полицейский. Проследив, как он прошел под мостом Тауэр, Аукруст вернулся в рубку, как раз когда Алан Пинкстер поднялся на борт. Было 7.30.

– Мимо прошел полицейский катер, – сказал Аукруст.

– Я видел, – ответил Пинкстер.– Патрульный. Когда-нибудь река ими кишеть будет.

«Бен Джолли», неказистая моторка, на самом деле была очень удобной и практичной. Эта полицейская лодка – только без знаков – могла преследовать любой объект на воде между Дарфорд-Крик и мостом Стейнс-бридж – пятьдесят четыре мили, патрулируемые округом Темзы. Небольшое судно имело мощный двигатель и радиосвязь. Под тентом укрывалась команда из двух человек, возглавляемая сержантом Томпкинсом. Вторым был сержант Джимми Мурраторе, находившийся на спецзадании и одетый в черную куртку и шерстяную шапку.

Лодку «Бен Джолли» заметить было трудно, потому что она была выкрашена в темно-зеленый и серый цвета и была довольно низкой. Лодка притаилась менее чем в ста ярдах позади полицейского катера и прямо напротив пирса Тауэр, поджидая «Сеперу».

– За наш успех. – Пинкстер налил шампанского в высокие бокалы, передал один Педеру, поднял свой и отхлебнул. – За Поля Сезанна и все картины, которые он с себя написал. – Он снова глотнул шампанского. – Присоединяйся ко мне, Педер, выпей за обретение портрета Девильё. Отличная работа.

Аукруст пристально смотрел на него холодным взглядом. Он подошел к креслам и сел в одно из них, очевидно предназначенное для Пинкстера и стоящее у стола. Аукруст поставил свой бокал рядом с телефоном и сказал:

– Если ты настроен праздновать, давай сначала поговорим о деньгах.

– Я же тебе чертовски много заплатил, – сказал Пинкстер и потрогал раздражение, выступившее вокруг рта – Мы оговорили твою плату за доставку портрета Девильё.

Едва заметно кивнув, Аукруст ответил:

– Ты помнишь, что картину хотели выставить на аукционе и она должна была установить новый ценовой рекорд. Пятьдесят миллионов, как говорят.

Пинкстер улыбнулся и отхлебнул шампанского.

– Я и продам ее за рекордную цену.

– Ты получишь больше, и я получу больше, – сказал Аукруст. – Кроме того, в мои планы не входило разбираться с тем идиотом, который застукал меня в фотолаборатории Шелбурна. Ты мне должен еще и за это.

– Я не оплачиваю ошибки. Это была твоя проблема.

Зазвонил телефон. Пинкстер быстро поговорил и положил трубку.

– Я дам тебе еще денег. После продажи.

«Сепера» тронулась.

– Куда мы направляемся? – спросил Аукруст.

– Я встречаюсь с посредником с Дальнего Востока, я тебе говорил о нем. Его клиенты – крупные коллекционеры.

– А я почему должен с ним встречаться?

Пинкстер снова наполнил бокал.

– Ты с ним не будешь встречаться, но сможешь видеть его и слышать. Я хочу, чтобы ты слышал, что он будет говорить о портрете Девильё и сколько его клиент заплатит за него. – Пинкстер, мечтательно улыбаясь, уселся в кресле рядом с Аукрустом. – Мне не терпится увидеть портрет. – Он слегка двинул туфлей дорожную сумку Аукруста.

Аукруст медлил с ответом.

– Картина не со мной, – наконец сказал он.

Улыбка сползла с лица Пинкстера.

– Ты не принес ее с собой? Ты это хочешь сказать? Аукруст кивнул.

– Я сказал, что не принес ее с собой, – ответил он ледяным тоном.

– Что ты с ней сделал?

– Положил в камеру хранения на железнодорожном вокзале в Экс-ан-Провансе.

Пинкстер взорвался:

– Не может быть! Ты не настолько глуп, чтобы положить картину, которая стоит целое состояние, в камеру хранения!

Аукруст поднялся и ухватил руку Пинкстера, отчего бокал вылетел и разбился о стену.

– Не говори со мной таким тоном.

Пинкстер выставил руки, чтобы предотвратить следующий удар Аукруста.

– Я… я не могу поверить, что ты делаешь такое без разрешения.

– Разрешения на что? Меня чуть не убили из-за этой картины. Старик за это заплатил. Да, он заплатил. – Его усмешка больше походила на гримасу. – Слышишь, что я говорю? Он мертв.

Пинкстер дышал часто и нервно.

– Я тебя слышу.

Аукруст продолжал:

– Перед тем как откроют выставку, я верну мадам Девильё ее портрет.

– Не хочешь сесть? – с уважением сказал Пинкстер, его лицо покрылось пятнами. – Ты не говорил, что тебе нравится мадам Девильё. Я тебя понимаю, она была добра к тебе. Это так?

– Да, – прямо ответил Аукруст.

– И я могу понять, что ты хочешь что-нибудь сделать для нее, что-нибудь важное… Сделать ее счастливой…

– Когда ей вернут картину, она будет счастлива.

– Но ты можешь сделать кое-что получше. Ей могут потребоваться деньги – ведь муж ее умер, и у нее нет доходов.

– У нее есть собственность и другие картины, которые стоят миллионы.

– Тогда ей не нужен этот портрет. Видишь, Педер? Нам картина важнее. Я обещал Кондо, – мягко сказал Пинкстер тихим голосом. – Он может продать ее почти за столько же, за сколько она ушла бы на аукционе. У нас будет куча денег. Ты меня понимаешь?

Аукруст молчал. Пинкстер поднялся и протянул руки, как бы моля о помощи.

– Скажи, что понимаешь, – выговорил он, – скажи, Педер. Скажи что-нибудь, ради бога!

Свет шел от новых зданий в районе Кэнэри-Уорф, и над всеми зданиями, как огромный маяк, возвышался небоскреб Уан-Кэнада-Сквер. «Сепера» была посреди реки, в трех сотнях ярдов от нового комплекса. «Бен Джолли» двинулся обратно в темноте вдоль западного берега Темзы. Джимми Мурраторе наставил на буксир бинокль ночного видения.

В 7.45 у буксира остановилась маленькая лодка Видно было, как две фигуры ступили на палубу «Сеперы».

На «Сепере» имелось еще одно помещение, в которое можно было попасть через открывающуюся панель за телеэкраном в большом салоне. Это была маленькая отдельная каюта, богато обставленная и хорошо оборудованная. Здесь было кабельное телевидение, соединенное с камерами в рубке и еще двумя, спрятанными в самом салоне. В этой роскоши Аукруст мог наблюдать за встречей Пинкстера и Кондо. Пинкстер заранее готовился к тому, как он будет показывать картину Девильё, и был готов не уступать в цене. Но сейчас он пытался смириться с тем, что у него не было портрета, и с тем, что вынужден иметь дело с таким непредсказуемым и опасным человеком, как Педер Аукруст.

Кондо и Мари Симада поднялись на борт «Сеперы» в 7.50. Пинкстер сразу сосредоточился на картине Дега «Перед скачками».

– Сколько вам предложили?

– Исораи Тумбари заплатит шесть с половиной миллионов долларов, – ответил Кондо. – Мы договорились об этой цене, хотя я сказал ему, что нужно семь.

– Ну и надо было брать шесть с половиной, мы же решили, что это хорошая цена.

– Ну, почему было не попробовать запросить больше? Чтобы его аппетит возрос, я дал ему картину на время.

– Зачем вы это сделали?

Кондо улыбнулся и успокаивающе сказал:

– Дега в безопасности, Алан. Кроме того, нам с мистером Тумбари надо обсудить другую картину, и необходимо проявлять взаимное доверие.– Кондо помедлил и заговорил тише: – Доверие в этом деле очень важно. Без него нет бизнеса. Но хватит об этике, – сказал Кондо. – Покажите мне Сезанна.

Аукруст подошел поближе к экрану, чтобы лучше видеть Пинкстера, который нырнул в кресло, видимо надеясь, что оно его проглотит.

– Произошло нечто неожиданное. Я не мог вам позвонить. Мне не доставили портрет Девильё, конечно, по ошибке. Я не давал такого указания…

Кондо отреагировал не сразу, как будто то, что он услышал, было совершенно не важно.

– Это что, плохая шутка? Я проделал этот путь не для того, чтобы узнать о глупой некомпетентности. Позвольте сказать, что у меня особый подход к невыполненным обещаниям.

– Я не мог этого предвидеть, клянусь вам, – настаивал Пинкстер. – Вы думаете, легко заполучить такую ценную картину?

Кондо снова улыбнулся, но видно было, что он не шутит.

– Тогда я заберу ваш портрет, тот, который, как вы говорите, был уничтожен, как и остальные.

– Он был уничтожен, – с вызовом сказал Пинкстер. – Вы это прекрасно знаете.

– Нет, Алан, я этого прекрасно не знаю. Вы не разрешили мисс Симада исследовать то, что осталось от картины. – Кондо энергично покачал большой головой. – Никаких извинений и никаких задержек.

Пинкстер повернулся к маленькой женщине с экзотической внешностью, которая оставалась в тени за креслами.

– Я все устрою.

– Когда? – спросил Кондо.– На следующей неделе?

– Нет. Через неделю.

– Нет, Алан, не пойдет, – безапелляционно заявил Кондо. – Мисс Симада будет в вашей галерее в следующий вторник. – Он посмотрел на часы. – Восьмого января. В десять часов.

Пинкстер нанес бальзам на раздражение вокруг рта.

– На следующей неделе во Франции будет еще один портрет Сезанна.

– Да, американец приезжает,– сказал Кондо.– А что?

– Говорят, это лучший из всех автопортретов. Может, я могу устроить…

– Не давайте обещаний, которые не можете выполнить, Алан. Лучше продайте свой портрет.

– Но если вы просите автопортрет, то я намерен достать вам его.

– Если мисс Симада подтвердит, что ваш портрет уничтожен, я буду счастлив иметь портрет мистера Ллуэллина.

«Бен Джолли» был в двух сотнях ярдов позади «Сеперы»; двигатели были включены на такую мощность, чтобы оставаться на месте. Маленькая лодка, которая доставила двух пассажиров, вернулась на свое место, и с нее сошли те же самые пассажиры. Джимми связался с сержантом Дженнингсом:

– Сделай милость, пусть кто-нибудь из ребят проследит за лодкой и выяснит, кто нанимал ее.

Когда Пинкстер вернулся в салон, Аукруст ждал его.

– Как ты собираешься убедить Кондо в том, что твой портрет погиб?

– Пусть Симада посмотрит на него; она обнаружит остатки очень старого холста и сгустки краски, изготовленной на юге Франции.

– Возможно, ей удастся доказать, что это не картина Сезанна.

– Не думаю. В крайнем случае, это потребует самых совершенных технологий.

– Она может взять образцы в Амстердам, где есть такие химики-специалисты, которые делают анализ краски для всех музеев мира. Что ты тогда будешь делать?

Пинкстера передернуло.

– Тогда мне придется заставить Кондо поверить. Сколько ты хочешь за портрет Девильё?

– Он не продается, – не колеблясь, ответил Аукруст.

– Кондо нужен автопортрет, и если он его не получит, у нас будут неприятности.

– Ты хочешь, чтобы с ним произошел несчастный случай?

– Не надо никого убивать. – Пинкстер пристально посмотрел на Аукруста. – Остается Ллуэллин. Можешь достать?

– За деньги.

Пинкстер сказал:

– Полмиллиона долларов.

Аукруст покачал головой:

– Половину того, что заплатит Кондо.

У пирса Тауэр Алан Пинкстер спрыгнул на пристань и поспешил к ожидавшему такси. Джимми Мурраторе опустил бинокль и посмотрел на часы: 9.10. Буксир снова набрал ход и двинулся на запад под Лондонский мост. Сержант Томпкинс связался со своим напарником и попросил, чтобы полицейский катер стал на некотором расстоянии от электростанции Баттерси и подождал, пока «Сепера» не вернется на пирс Кадоган. Через полчаса, когда буксир подошел к причалу, «Бен Джолли» вышел из-под моста Альберта и стал на безопасном расстоянии, менее чем в ста ярдах. Джимми увидел, как какой-то человек, по его предположению, капитан, бросил на причал тросы, пришвартовывая буксир, снова поднялся на борт и исчез в рулевой рубке. Сигнальные и ходовые огни погасли, горел лишь свет в рулевой рубке и еще в одном фонаре у ограждений – он освещал ступеньки, ведущие на причал. К капитану присоединилась женщина, они сошли с буксира, миновали будку директора пристани и отправились куда-то по набережной.