Счастливый билет

Счастливый билет

Мы всегда думали, что

скорость света и ее друзья

правят безраздельно, отсюда

до квазаров, а может, и дальше.

Главной характеристикой религии

под названием «наука» является то,

что она действует.

Моим друзьям.Их следов здесь гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд.

«Счастливый билет» придумала ты, Лиз. Короткий и мягкий оригинальный рассказ, что вырос в эту книгу, целиком и полностью принадлежит твоему перу и, по-хорошему, твое имя должно стоять впереди моего. Жаль этого не случилось.

Рассказ, который ты принесла 15 ноября 2015 года, мне дико понравился. Помнишь, мы подискутировали на предмет правильности некоторых формулировок, а потом я вдруг понял, что меня смущает: никак не наступало ощущение завершенности, чего-то этой короткометражке остро не хватало. Поворота сюжета в финале, наверное? А дальше все как-то само собой получилось.

И десять лет спустя я пишу это предисловие. Веселая штука — жизнь.

Помнишь, мы долго собирались с мыслями, делали наброски, строили планы, но так и не смогли написать эту историю вместе? Я, наконец, нашел к ней именно тот подход, который был мне близок, и история окончательно эволюционировала.

Я помню, Лиз, тебе в целом понравилась моя идея в отличие от всей кристальной научной фантастики и технопатриотического психоза, каким я, как мог щедро, насытил эту идею в процессе. Какой из этого можно сделать вывод? Ну-у. Фанаты Рэя Брэдбери, Урсулы Ле Гуин и Хаяо Миядзаки несовместимы с фанатами Ричарда Моргана, Уоррена Эллиса и Нила Бломкампа в вопросах совместного творчества. Так бывает.

А потом А что потом? Мир слетел с катушек и не все это восприняли так, как полагается. Мне через силу пришлось многое осознать о тех, кто был рядом всю мою сознательную жизнь. Было тяжело и очень страшно.

А потом еще раз. И еще.

После ссор с тобой было больно так, будто щемило сердце. И теперь это не твой и не наш «Счастливый билет». Это мой «Счастливый билет». Но только, что бы ни случилось, Лиз, ты — мой друг, и без тебя этой книги бы не было. Я бесконечно благодарен тебе за это.

15.11.2025

Ну так вот, суть в чем: этот роман — финальный твист одного короткого рассказа. Сейчас вы собираетесь его прочесть. Ну, или талантливо делаете вид, что собираетесь.

Это странный мир. Пусть таким он и остается.

Акт первый. Перкуссия

Порядка в голове никогда не существовало. Полковник инженерных войск Сергей Коваленко осознает это уже после того, как поток докладов о текущем положении дел заставил его лезть в инструкцию и регламенты и поднять на уши кучу народу. Маховик из килотонны гроссбухов с предписаниями порядка действий раскручивался медленно, но неудержимо, и норовил с грязным удовольствием проломить череп в самый неподходящий момент. Приходилось уворачиваться.

Министр обороны ждет доклад, и обосраться сейчас — сродни смертному приговору. Даже притом, что его люди совершили невозможное: разорвали в клочья завесу физического мира и, пусть пока что очень робко, все же шагнули в запределье.

Они были обречены на славу.

Технологическую победу не праздновали. Цена оказалась слишком высока: авария при первом запуске установки стоила двух дюжин жизней. Жизней хороших, честных людей, что согласились на безумство ради безумцев с горящими глазами и ледяной головой. Их уже не вернешь.

Доказать, что мясорубка смерти прошлась не напрасно, удалось спустя довольно короткий срок: лучшие инженеры и ученые со всей страны работали не покладая рук. Они вряд ли в ближайшей перспективе получат за это Нобеля, но их вклад не будет забыт. Их имена будут остеклованы из гранита квантового эмпиризма.

«Северное сияние» построено.

Еще немного, и оно сотворит небывалое — окончательно изменит ход истории. Раз и навсегда вырвет и сломает позвоночник всем, кто изучает географию методом отправки войск куда заблагорассудится.

Последние доклады получены.

Приказы отданы.

Коваленко стоит перед дверью и начинает терять самообладание.

Настал день, когда все они должны были воочию наблюдать «Северное сияние» в полевых условиях. «Енисей», фрегат типа «Буревестник-2», вышел в море, и команда на запуск поступила в назначенную минуту. Они были готовы ко всему, они тысячи раз тестировали стационарный макет, они производили запуск в сухом доке на этапе сборки. Они провели титаническую работу над ошибками, добились того, чтобы все работало безотказно, а экипаж при этом не чувствовал даже доли возмущения внутри поля.

Отработало в штатном режиме. Без нареканий. Три залпа фейерверка.

И вот приехали.

— Связь с «Енисеем» полностью потеряна три часа назад, судно не отвечает ни по основным, ни по резервным каналам, спутниковый телефон командира корабля Лазарева молчит. Спустя, э-э, тридцать минут после потери связи я отдал приказ поднять в воздух самолет-разведчик и два СУ-57 сопровождения. Корабль в зоне видимости, дрейфует в сторону Швеции. Никого из матросов на палубе нет, как и визуальных сигналов тревоги. На инфракрасных снимках никакого тепловыделения. Данных о контакте с каким-либо противником до текущего момента не поступило.

— Иными словами, — министр обороны Павел Ершов поправляет мундир, — мы имеем фантастическое ничего. Предложения?

— В худшем случае, если это все же акт агрессии, я считаю, что необходимо потопить.

— Дороговато. А что это, по-вашему, если не акт агрессии?

— Могу очень оптимистично предположить, что в работе «Северного сияния» произошел какой-то сбой: электромагнитный импульс спровоцировал полное обесточивание, в том числе и реактора, в результате сработала дублирующая воздушная автоматика корабля. Все люки герметично запечатаны на несколько часов, а весь экипаж остался внутри, — Коваленко откашливается и добавляет: — Спецназ на подлете, будут высаживаться непосредственно на палубу.

— Черт знает что... Дальше.

— В момент запуска установки «Енисей» сопровождали «Североморск» и «Севастополь». Они подтвердили отсутствие «Енисея» визуально и пропадание с радаров, а после отключения — вновь наблюдали корабль. По завершении тестирования — продолжили выполнение возложенных на них в соответствии с приказами боевых задач, а «Енисей» продолжил поход по своему графику.

— То есть, все отработало штатно и никаких новых данных?

— Так точно. Никаких нареканий.

— О каком тогда сбое может идти речь?

На этот вопрос генерала у Коваленко нет ответа. Он едва заметно качает головой из стороны в сторону.

— Когда в последний раз запускали установку? — задает вопрос генерал.

— Вчера, в 19:43 по Москве.

— И спустя двенадцать часов связь с кораблем пропадает, — Ершов стучит пальцами по столу, будто отбивая ритм заевшей песни. — Та-ак. Абсолютно всех, кто причастен к проекту, незамедлительно — на объект «Вольфрам-16», забрать сотовые. Контрразведка каждого проверит на полиграфе несколько раз. Повторюсь, касается всех, в том числе тех, кто в отпусках.

— Но, товарищ генерал...

— В Вашем ведомстве утечка, Сергей Анатольевич, и... — он прерывается: в кабинет стучат. — Войдите!

Дверь тихонько приоткрывается, ровно настолько, чтобы капитан Неделин смог просунуть внутрь голову.

— Товарищ генерал, товарищ полковник, спецназ готовится к высадке, идет трансляция.

Следом за хлопком двери наступили хлопки иного сорта:

— Татьяна Васильевна, голубушка, я восхищен и удручен одновременно! — начальник прекращает короткие, но довольно искренние аплодисменты, разводит ладони в стороны и лишь после этого принимается собирать документы под мышку. Достает из принтера листы, от которых веет теплом свежей печати, и направляется к выходу. — Забрать у Вас красоту не в моих силах, но впредь я настоятельно прошу Вас к гардеробу в рабочее время относиться более, м-м сдержанно. Вы трудитесь в кабинете с двумя прекрасными джентльменами, но при виде Вас они начисто перестают быть учеными и становятся половозрелыми бабуинами, один другого краше.

Эффектная, точно яркое летнее солнышко, блондинка Синицына виновато сводит носки туфель вместе, ощущая себя точно как нерадивая школьница, опускает взгляд, не удерживается и выдает легкий смешок.

— Но, — лепечет, — Андрей занят, а Лешка же...

— Ага-ага, а знаете, чем еще заняты люди? Статистику разводов считают. Обжечься много ума, знаете ли, ц-ц-ц-ц, не надо. А мне нужны не Ваши личные собаки Павлова, мне нужны научные сотрудники. Понятно излагаю? — седовласый мужчина легко улыбается и закрывает за собой дверь.

Но через секунду открывает:

— В июле поедете вместо меня на новый линейный ускоритель в Князево.

И снова исчезает.

Девушка лучится улыбкой и плюхается в свое кресло. В кабинете царит полумрак, умиротворение и пустые рабочие места: Андрей вернется с конференции только к вечеру, Лешка отпросился на пару утренних часов по личным делам, начальник только что отчалил к руководству. Поручений особой важности, требующих от Тани всего внимания и усердия, на горизонте не предвидится.

Она делает большущий глоток кофе, открывает ноутбук и позволяет себе уделить минутку любимой маленькой шалости: закидывает ноги на стол, наводит на них камеру смартфона так, чтобы было видно и блестящие черные туфли, и край клетчатой юбки, что застрял где-то на полпути между коленями и поясом, делает снимок. Еще с минуту она играет с фотофильтрами, а потом выкладывает изображение в социальную сеть, дополнив старомодным хэштегом: «однавкабинете».

Лишь закончив с этим, Таня решает воспользоваться спокойствием и дописать отчет о недавней командировке, где было пусть и интересно, но слишком малоинформативно.

— Очень удачно, — говорит она в тишину кабинета. — Нет, ну правда, как школьницу отчитал... Школьницу...

И вдруг сама себе же грустно усмехается, вспомнив грезы ночи:

— Как-то тупо полагаться на какую-то мистическую фортуну, планируя свой день. Как это вообще, по-вашему, должно выглядеть? «Сегодня мне попадется счастливый билет, я доеду без пробок, успею забежать в магазин и купить себе на обед, э-э, какое-нибудь, что там популярно, ризотто, да? А в первую половину дня начальства не будет на месте и я успею дописать отчет. На этом мой дневной лимит удачи будет исчерпан, и поэтому я не смогу встретиться с тобой после работы, извини»?

Егор громко смеется, прихлопывая ладонью по столу. Таня морщится — временами тот слишком резок. На остальных присутствующих, чьи лица скрыты какой-то бледной вуалью, речь парня, судя по размытым, но одобрительным кивкам, производит должное впечатление.

— Сказки все это про удачу, талисманы да счастливые билетики, — подытоживает Егор. — А вы, блин, думаете про них на серьезных щах.

— А как по мне, так то, что ты несешь, не стоит рассматривать всерьез, — пожимает плечами Таня. — Ты ведь, как ни крути, мертв.

— Это как так? — Егор мгновенно становится мрачен и бледен, как мел. — Что ты хочешь этим сказать?

На этом сон тает, но выглядел он на удивление, как говорят в таких случаях, «вещим». Пока все сходится: счастливый билетик из автобуса лежал в кармане легкого пальто, добралась до работы Таня без приключений, от институтского кафе за полкилометра пахнет свежей выпечкой с прованскими травами, а в радиусе нескольких кабинетов царит подходящее для написания проклятого отчета затишье.

Да и встреча вечером не состоится. Она никогда не состоится.

— Егор-Егор... Ты, Егор, мертв уже четыре года, — грустно бормочет Таня под нос, боясь, что ее услышат. — Тебе в принципе глобально не повезло, — она на секунду замирает и морщится от резкого запаха своих глупых мыслей. — Какая же брехня...

Девушка снова отвлекается, достает из кармана счастливый билетик, фотографирует и, практически на автомате, выкладывает его на своей страничке с подписью «Повезет?». Спустя несколько секунд, презрительно дернув носом, удаляет, едва успев отхватить пару лайков. Потом машинально находит в списке друзей Егора Азарова, который был в сети четыре года и сто двадцать девять дней назад.

И никто не додумался удалить страницу. Тане уже почти не грустно.

Среди одноклассников да однокашников все еще гуляет слух, будто бы Егор работал на какое-то больно секретное правительственное ведомство, и ребята даже теперь изредка принимаются допытывать Таню в надежде вызнать подробности. В сердцах первых, вероятно, еще живет память о том, как в десятом классе они застукали ребят целующимися на пожарной лестнице в закрытом крыле школы. Вторые спрашивают робко, опасаясь сказать лишнее. Они помнят совсем других Егора и Таню.

И тот рок конца июня двадцать второго.

Сначала был салют и брызги шампанского: они отмечали свои дипломы, веселились и смеялись, даром что поводов для радости было немного — на другом краю страны шла война. Война против террористов, фашистов, шакалов и политических шлюх-дегенератов. Война, которую многие не понимали.

Они эту войну не понимали. Зияющая дыра в мозгу у тех, кто родился в двадцать первом веке или чуть раньше. Они не видели, как запрещенные кассетные бомбы доводят раскол Югославии до трагического финала. Они не могут помнить, как от взрывов рушились дома во Владикавказе. Они не знают, каким адом, точно звездное ядро, горело Панкисское ущелье. Они едва ли вспомнят слезы и трясущиеся руки родителей, неотрывно смотрящих по телевизору, как под градом перекрестного огня обрываются жизни заложников в Беслане.

Грозный.

Карабах.

Афганистан.

Берлин, Прага, Будапешт.

Сталинград.

Бойня под Москвой.

Шаги назад в историю оставались для них без отклика. Никакого выжженного исступлением следа внутри. Для них не наступило понимание того, что в свои права вступил очередной виток истории, в начале которого русские спартанцы воздают врагу сполна. Загоняют тварь обратно в пропитанную смрадом нору, откуда она вылезла и откуда не посмеет показать носа еще какое-то время, пока снова не решит, будто бы у нее есть силы и хватит духу на новую попытку.

Больше тысячи лет повторяется этот цикл, а результат его всегда таков, что слово «Победа» каждый раз пишут по-русски.

Но они были не в силах понять.

Никто, кроме него одного. И настал час, когда прикусывать язык ему стало невмоготу.

В глубоких сумерках приближающейся ночи Егор и Таня разругались окончательно. Пылали молнии, летели копья, противники обменивались сверхзвуковыми и доядерными стрелами. Казалось, горела сама земля, обращая годами накопленные любовь и дружбу в квантовый пепел. А когда, спустя вечность нескольких секунд, дым рассеялся, внутри Егора и Тани что-то сломалось. Он ушел, ошпаренный пощечиной, не сказав ни слова на прощание. Она горько плакала, точно похоронила близкого человека, развеяв память о нем по ветру.

На другой день девушка, взятая под крыло научным руководителем, уже вышла на работу в свою родную альма-матер — институт физики высоких энергий. А Егор поступил, как считал должным. Он отправился в армию.

Лишь спустя почти два года гробового молчания они встретились в коридоре института.

— Девушка, добрый день, — сказал спокойный, размеренный голос. — Вы мне не подскажете, как на... Тань?

Он застыл лишь на мгновение. А ее необъяснимо швырнуло в озноб, потом в жар, она выронила из рук все, что несла, ноги подкосились почти сами собой, сердце бешено заколотилось. Таня смотрела навысокого подтянутого офицера с идеальной осанкой и широкими плечами и едва могла узнать в нем Егора Азарова. Того, что два года назад исчез из ее жизни в черной дыре. Того вечно взъерошенного болвана, что мог не стирать бесформенную серую кофту неделями. Того, с которым она ругалась до хрипоты и боли в сердце. А как же ему, чтоб его, шел китель...

Края рваной раны в сердце не исчезли совсем, но темп регенерации благодаря кое-каким химическим процессам вдруг становится... сносным.

Капитан Азаров аккуратным движением прикрыл выпавшую Танину челюсть.

— Тепло не трать, мелкая, — улыбнулся Егор, а в глубине его глаз что-то замерцало. — Т... Тебе очень идет белый халат.

— Аг-ха, — только и вымолвила Таня, шатаясь, выпучив глаза и судорожно стараясь понять, при чем тут халат и про какое тепло речь.

Встреча закончилась так же быстро, как и началась — на горизонте объявился искомый Егором сотрудник института, и они проследовали в кабинет в дальней части этажа. Капитан подмигнул Тане на прощание, а к девушке сразу подбежала стайка барышень из бухгалтерии и отдела кадров, требуя шкурных подробностей, кто этот симпатичный военный.

Время занимается тем, что умеет — лечит и учит.

От ссоры, что надолго разлучила их, в памяти осталось ничтожно мало. Сгорело в яркой вспышке эмоций и лишних слов. А вопрос, стоило ли оно той боли, что пришлось вынести им обоим, так и остался без ответа. Как и не сказанное вслух, не до конца осознанное Таней «Прости меня. Я ошибалась».

Она так ему и не скажет.

За следующие несколько лет им ни разу и не удается остановиться даже на краткий миг и спокойно поговорить. Таня украдкой знает, что слухи о секрет-сервис, пусть лишь наполовину, правда. Вот уж кто действительно получил счастливый билет в жизнь, думает она, слегка завидуя.

До тех пор, пока в дверь мамы Егора не стучат люди из военной полиции с металлическим ящиком двадцать на тридцать на пятьдесят сантиметров в руках. Весть о гибели состоит из смарт-часов, бумажника с кредиткой и какой-то мелочью, парадных погон, медали Героя России.

Похороны слишком символические: почетный караул, мама, друзья семьи, четверо офицеров-сослуживцев, Таня и несколько одногруппников, с кем тот поддерживал какое-то общение. Каждый кладет в ящик что-то от себя. Таня опускает в него конверт со школьной фотографией. Один из немногих совместных снимков, что так и остаются там, куда обычно не дотянуться. Девушка бережно хранит фотографии, как часть мозаики далекого прошлого, без которой настоящее развалится. Рухнет, как башня, из основания которой достали кирпичик, что держал на себе весь монумент.

Правду о его смерти не рассказывают никому.

«Погиб при исполнении».

Три слова и две дюжины вещей — вот и все, что осталось от Егора Азарова. Таня так ему и не сказала, но, что же...

Егор остается в ее памяти всяким. И одноклассником, что вечно звал мелкой, но никому не давал в обиду и даже подарил ей ее первый поцелуй. И сокурсником, что, не смотря ни на что, поддерживал. И законченным придурком, который нес несусветную околесицу, лишь бы переспорить, и неважно, о чем шел разговор. И тем прекрасным офицером, что заставил девушку дрожать от абсолютно неясного коктейля самых разных чувств. И ежегодным смешным сообщением с поздравлением с днем рождения.

Прошли годы, события, для кого-то даже целые жизни. А Таня опять смотрит на фото, что украшает страничку в социальной сети, и одновременно видит в ней всех ее Егоров. И эту их дебильную серую кофту.

— Сергей Анатольевич, вот, — Валерий Неделин протягивает полковнику папку.

— Это что еще? — тот отрывается от экрана телефона, открывает документы, наспех проглядывает первую страницу и нервно возвращает все капитану. — Твою мать, Валера, выбрось эту срань куда-нибудь.

— Но, послушайте... Товарищ полковник, там, в сорок третьем и сорок четвертом, там ведь тоже были военные корабли...

— Были, — офицеры входят в оперативный центр. — Только ты не забывай, что в те годы у них не было адекватных ЭМ-генераторов, не говоря уж о вырабатываемой мощности. Тем двадцати бедолагам-буржуям тогда просто-напросто повезло. А про наших...

— Я это к тому, что, может, все дело в воде? Поглощение электромагнитного излучения жидкостью зависит от ее состояния, разве не так?

Полковник глубоко вздыхает и понижает голос.

— Допускаю, что дело в воде. Разные виды излучения по-разному ведут себя в различных средах, в том числе многокомпонентных, да. А вот что я не допускаю, так то, что это могли не принять в расчет. Здесь все сплошь доктора наук, и все разом не могли так ошибиться. В этой физике высоких материй я порой половины слов не понимаю. Если уж действительно опростоволосились — нам всем головы снимут. На пики насадят и выставят всем на обозрение.

Картинка на огромном экране транслируется с борта транспортного вертолета, который зависает над кораблем.

— Погода — прелесть. Группа готова к высадке, — звучит голос Командира по радио.

— Разрешаю, — министр Ершов кивает и складывает руки на груди. — Вперед.

Коваленко и Неделин делают полшага в сторону.

— Осмотреться! — приказывает командир спецназа. На экране перед ним маячит ствол автомата. — Гараж, Барс — на левый борт!

Некоторое время Сергей Коваленко молчит, слушая радиопереговоры. Видео идет с нескольких камер, которые несут с собой бойцы спецназа.

— Почему Вы ему не доверяете? — вдруг решает уточнить Неделин.

— Я сейчас вообще мало кому доверяю, — отвечает полковник. — Он прав, абсолютно прав, у нас утечка. Серьезная утечка, серьезнее некуда, я даже представить боюсь, что могло попасть в руки врага. И пока нас очень суровые ребята из контрразведки не взяли за яйца — а тогда никому мало не покажется — я хотел бы сам прижать эту сволочь.

Внезапно капитан все понимает.

— Так Вы подозреваете и министра?!

— Т-с-ш-ш! — Коваленко успевает поднести палец к губам, а после — указать им на экран. Сам он едва уловимо обводит глазами всех в помещении, в особенности — министра обороны Ершова. Тот душой и разумом — вместе с бойцами спецподразделения, там, на палубе «Енисея». И ничего кроме — не слышит.

«Пронесло».

— Ты еще в интернете об этом напиши, баран, — шипит он на Неделина. — Тише будь.

— Но как же так? — не унимается офицер. — Это же министр!

— И? — непонимающе переспрашивает полковник.Продолжать разговор не приходится — спецназ начинает вырезать один из люков. Командир группы велит всем надеть защитные маски.

— Командир, — обращается Коваленко, — вы наблюдаете какие-либо повреждения корпуса?

— Никак нет, товарищ полковник. Признаки того, что на палубе вели бой — отсутствуют. Здесь как-то слишком тихо.

— И радиация ниже нормы, — отзывается сержант Барс.

— Как это? — спрашивает кто-то из офицеров за терминалами. По помещению шелестит шепот.

Министр поворачивается и вопросительно смотрит на Коваленко.

— Покажите, — приказывает полковник.

Офицер перекидывает через плечо автомат и подносит прибор к камере командира отряда. Редкий стрекот и низкие цифры рисуют совсем нетипичную картину судна, чье энергетическое сердце — новейшая атомная батарейка.

— У... — тянет Неделин.

— На борту были ядерные ракеты? — спрашивает министр.

— В данный момент нет, но — Коваленко сглатывает ком в горле и пытается унять дрожь в руках. — На корабле был установлен ториевый реактор ВЕ-217, товарищ генерал, но радиационный фон он ниже не делает, поэтому... эм... Я п-понятия не... — он теряет нить, а Валерий Неделин и вовсе бледнеет.

Раздается звон металла — спецназ вскрыл люк, два бойца быстрыми и слаженными движениями оттаскивают тяжелую дверь в сторону, еще двое — направляют в проход оружие и фонари.

Тишина. Только морской ветер и бьющиеся о корпус волны.

Ни единого лишнего звука. Ни топота матросских сапог, ни гула машинного отделения.

Спецназ входит в коридор, камеры переключаются в режим ночного видения. Счетчик Гейгера по-прежнему не собирается подавать привычный треск.

— До границы территориальных вод недружественного государства около 160 морских миль, — рапортуют из спутниковой группы.

— А по времени? — уточняет министр.

— Орел, гости на горизонте есть? — Коваленко адресует вопрос экипажу самолета-разведчика.

— Видим три корабля НАТО в двух сотнях миль к северо-северо-западу от «Енисея». А они нас не видят. Но это временное преимущество.

— У вас — максимум час, Командир.

— Принято.

Несколько долгих минут спецназ обследует пустые помещения. Фонари встречают только лица бойцов отряда. Скрытые под противогазами, они только глазами выражают крайнюю озадаченность.

— Фига себе, — раздается голос Барса, того, что изредка — и совершенно безрезультатно — поглядывает на счетчик Гейгера. — «Мария Селеста» какая-то.

— Кто? — шепотом переспрашивает Неделин, но, встретив взгляд полковника Коваленко, не решается уточнять детали.